Папье-маше

В коридоре пахло хлоркой и чем-то сладким от ароматного мыла в дозаторах. В палате было тише: только равномерное пиканье монитора и шорох воздуха в кондиционере. Женщина средних лет полулежала на кровати, приподнятая на подушках. Голова была аккуратно забинтована, под повязкой виднелся край выбритой полосы. На тумбочке стоял пластиковый стакан с водой, лежала смятая упаковка из-под желе, на стуле болтался аккуратно сложенный кардиган. По бокам кровати были поручни, к руке был подключен катетер, от монитора тянулся провод к датчику на пальце. Хирург стоял у её ножного края кровати, привычно опираясь ладонью о пластиковые перила. Голос у него был спокойный и нейтральный, но чуть уставший — день шёл к концу. — То есть, самое главное сейчас не торопиться, — подытожил он. — В ближайшие дни не вставайте без помощи, не садитесь резко, не наклоняйте голову вперёд, избегайте любых резких движений. Если почувствуете сильную головную боль, тошноту, внезапную слабость в руках или ногах — сразу скажите медсёстрам. И я назначу анализы. Хорошо? Женщина кивнула, чуть поморщилась от натяжения повязки при движении. — Конечно, я всё поняла. — Я загляну к вам ещё утром, — с вниманием предупредил он. — Отдыхайте, миссис Мартин. Она выдохнула чуть глубже, пальцы на одеяле расслабились. — Спасибо, доктор Ферстаппен. Макс коротко улыбнулся, привычно проверил взглядом монитор, убедившись, что цифры в норме, поправил край одеяла на уровне её плеч и шаг назад сделал почти автоматически. — Доброй ночи, — сказал он и шагнул к двери. В коридоре сразу стало шумнее: где-то хлопнул лифт, по полу катили тележку, вдалеке кто-то звонко смеялся — наверное, медсёстры у поста. Макс прикрыл за собой дверь и на секунду задержался, привалившись спиной к стене. Часы на запястье показывали уже далеко за нормальный конец смены. День уже начал клониться к ночи, и больница это чувствовала: потоки людей редели, в палатах гасли лишние лампы, оставались только ночники и свет от мониторов. Большинство врачей уже разъехались, в отделении оставались дежурные. Макс только сейчас ощутил, как у него самого ныла спина после долгой операции, и как хотелось просто сесть куда-нибудь, где тихо и никого нет. Он оттолкнулся от стены и привычным шагом пошёл по коридору к ординаторской. Между делом он думал о том, как хотел поскорее оказаться дома и созвониться с Келли и девочками. Пи, скорее всего, уже была в пижаме, но ещё не спала — у неё всегда появлялся миллион обязательных дел прямо перед отходом ко сну лишь бы не ложиться. Лили, наоборот, уже, вероятно, видела десятый сон и смешно посапывала. От этой мысли у него автоматически смягчалось лицо. В ординаторской горел тусклый свет, на столе стояла открытая упаковка печенья, стояли кружки с недопитым кофе, какие-то брошенные перчатки. У окна в шкафчике рыскал молодой анестезиолог, Адриен, от смены к смене одинаково растрёпанный. — Ты ещё здесь? — Адриен поднял брови. — Дежурство забрал? — Нет, — Макс положил на стол папку, которую принёс из палаты, привычно складывая в неё свои записи. — Просто день затянулся. — День, — хмыкнул Адриен. — У тебя это называется «день»? Ты с шести утра, если что. Макс пожал плечами. Для него это действительно было просто ещё одной сменой. — Как там твоя? — кивнул он в сторону коридора, в котором тянулись операционные. — С аневризмой. — Жива, шевелит всем, чем должна, — довольно ответил тот. — Завтра сам посмотришь. — Посмотрю, — кивнул Макс. Он собрал со стола свои бумаги, планшет, положил ручку в нагрудный карман. На краю стола, под стопкой старых историй болезни, он заметил чужую карту, ещё свежую, с приколотыми результатами анализов. — Кто это бросил? — Макс поддел карту пальцами, прочитал фамилию. — Её должны были отнести на пост ещё днём. — Понятия не имею, — Адриен устало отмахнулся. — Я вообще бы не удивился, если бы это с прошлого века тут валялось. Макс щёлкнул языком, разбирая штамп времени. — Нет, это сегодняшнее. Лаборатория, — он закрыл карту. — Отнесу, всё равно мимо поста пойду. — Ты святой, — пробурчал Адриен. — Я бы после восьмичасовой операции даже не заметил. Макс только махнул рукой и вышел обратно в коридор. До поста медсестёр была пара поворотов. В отделении уже стало тише, шум стал приглушённым, большинство дверей полузакрыты, свет в палатах приглушён. Макс шёл, мысленно вычеркивая из головы списки фамилий, неутешительные прогнозы и, конечно, долгие часы проведённые на ногах, пока руки умело расправлялись с очередной опухолью. Ему хотелось переключиться — на дорогу домой, на голос Пи в телефоне, на то, как Келли будет смеяться, рассказывая, как Лили сегодня пыталась съесть собственную пелёнку. У поста медсестёр горел яркий свет. За стойкой сидела Люси, старшая смены, с трубкой стационарного телефона у уха. На столе перед ней были разложены медкарты и листы назначений, несколько стикеров были приклеены прямо к столешнице. Макс подошёл ближе и, чтобы не мешать разговору, просто положил карту на край стола. Люси в этот момент как раз заканчивала: — Да, поняла. Передам доктору, — она повесила трубку и тут же подняла взгляд. — О, как раз вы, доктор Ферстаппен. — Лабораторные по мистеру Россо, ещё днём должны были занести, — коротко сказал Макс, чуть пододвигая карту. — Всё в норме. — Спасибо, — Люси подтянула папку к себе. — Хорошо, что занесли, а то до утра бы лежало. Макс уже собирался развернуться к выходу, уже предвкушая отдых грядущий, когда она снова к нему обратилась, чуть понижая голос. — Доктор Ферстаппен, постойте… У нас один пациент ждёт осмотра с подозрением на лёгкое сотрясение. Травматолог всё ещё в операционной, а… — она неопределённо махнула рукой. — В общем, все заняты. Макс автоматически посмотрел на часы. Было поздно. В голове уже лежал план: переодеться, дойти до парковки, домой, душ, звонок. Но он всё равно уточнил, почти по инерции. — Что случилось? — Мужчина, 27 лет — начала Люси, листая какую-то другую карту. — Говорит, ударился головой на подземном паркинге. Неудачно повернулся, влетел лбом в поднятый шлагбаум… — она криво усмехнулась. — Звучит глупо, но шишка есть. Сказал, голова немного кружится и ноет, но без рвоты. Сознание не терял, пришёл сам, разговаривает чётко. Макс уже по первым словам понимал: это был не тот случай, ради которого он обычно задерживался. — Люси, — он покачал головой. — Судя по описанию, у него просто ушиб мягких тканей. Ему можно дать лёд и подождать дежурного врача. Я нейрохирург, а не травматолог, и у меня смена… — он снова бросил взгляд на часы, прикидывая, насколько и так переработал, — как бы уже закончилась, — говорил он спокойно, без раздражения, просто констатировуя факт. В таких ситуациях он привык отказывать — на всех всё равно не разорвёшься. Люси вздохнула, будто ожидала этого ответа. — Я понимаю, — честно сказала она. — Но мне только что звонила главврач, — она постучала пальцем по столу, показывая на телефон. — Просила именно вас. Пациент важный, — она чуть свела брови от сосредоточенности. — Там вся семья один из крупных спонсоров клиники. Попросила, чтобы вы заглянули хотя бы на пять минут, просто осмотрели и решили, нужно ли что-то ещё. Макс на секунду стиснул челюсть. С важными спонсорами клиники и их окружением он сталкивался не раз. Это почти всегда выглядело одинаково: излишне тревожный пациент или его родственник, а потом звонок сверху с просьбой «уделить внимание». — Ему уже сказали, что это, скорее всего, ничего серьёзного? — уточнил он, кристально чисто понимая, что точно сказали и это точно не имело значения. — Сказали, — закивала Люси, подтверждая догадку. — Но вы же знаете, как оно у них… — она пожала плечами неопределённо, не реже него сталкиваясь с такими пациентами. — «Мы вам платим, вы нас лечите». Он переживает, требует врача прямо сейчас. Доктор Моро всё ещё в операционной, у дежурного врача пожилая пациентка в смотровой по кругу описывает симптомы, и главврач… вы сами понимаете. Макс понимал, всё и всегда понимал. В голове быстро сопоставились пять минут в смотровой, дорога домой и будущий разговор по видео. Пять минут превращались обычно в двадцать, но это всё равно была не ночь. Вероятно, споры сейчас заняли бы даже дольше. Он выдохнул, ощущая, что в теле оставалась усталость, но сопротивление таяло. — Ладно, — коротко сказал он, смиряясь со своей участью. — Давай карту. В каком он кабинете? — В седьмой смотровой, — Люси уже вытащила из стопки нужную медкарту и протянула её Максу. — Его туда провели из приёмного отделения, чтобы не держать в общем коридоре. Макс взял карту, засунул под мышку. — Если он действительно просто ударился — заполнишь, пожалуйста, всё сама? — уточнил Макс. — Если вы скажете, что всё в порядке, оформим амбулаторно и отпустим домой, — другого в ответ от Люси он и не ждал. Та всегда с пониманием относилась к загруженности врачей и легко забирала подобную работу на себя. — Хорошо, спасибо, — он с благодарностью кивнул и поспешно развернулся. Чем быстрее начнёт, тем быстрее закончит. По дороге к седьмой смотровой он открыл карту и быстро пробежался глазами по заполненным строкам. Причина обращения: «удар лбом о шлагбаум на подземном паркинге, жалобы на боль в области лба, умеренное головокружение». На листе с данными сразу бросилась в глаза строка: «Leclerc Charles, 16.10.1997». Макс задержал взгляд на фамилии на секунду. Фамилия показалась смутно знакомой. То ли он когда-то слышал её мельком, то ли просто сочетание звуков цепляло слух. Макс чуть поморщил лоб, пытаясь уловить, откуда именно это ощущение знакомости, но уже через пару шагов пожал плечами и отмахнулся. Сейчас для него это был просто ещё один пациент с шишкой на лбу. Дверь в смотровую была чуть прикрыта, но Макс всё равно постучал костяшками пальцев для приличия и, не дожидаясь ответа, открыл полностью. В небольшом приёмном кабинете пахло тем же антисептиком, но свет здесь был ярче, чем в палатах. По центру стояла стандартная кушетка с одноразовой простынёй, рядом стоял стул врача, на стене висела схема черепа и шейного отдела позвоночника, под ней — умывальник, дозатор с антисептиком и коробка с перчатками. На кушетке сидел парень. Молодой, на вид действительно лет двадцати с небольшим. В джинсах и светлой рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей. Волосы были чуть растрёпаны, тёмные, на лбу — заметная розоватая припухлость чуть выше брови, кожа вокруг неё едва покраснела. На коленях лежала аккуратно сложенная куртка. Вид у него в целом был вполне бодрый, только пальцы нервно сжимали ткань. Макс закрыл за собой дверь, машинально поправил карту в руках и поднял взгляд. — Добрый вечер, — сказал он. — Чарльз Леклерк? Парень тут же поднял на него глаза. Голубые, внимательные, будто удивлённые тем, как прозвучало его имя на собственной родине. — Шарль Леклер, — мягко поправил он, с лёгким акцентом. Макс на долю секунды переформулировал это в голове, принимая поправку без ненужного сопротивления. — Шарль Леклер, — вторая попытка прозвучала уже правильно, и он кивнул сам себе. — Хорошо, как скажете. Макс подошёл ближе, положил карту на узкий столик у изголовья, тщательно вымыл и обработал руки, надел перчатки. Все движения были привычные хирурга, отточенные до автоматизма и не требующие никаких усилий. — Расскажите ещё раз, как всё произошло, — попросил он, становясь напротив, чтобы видеть лицо пациента. Шарль немного смущённо усмехнулся, проводя рукой по волосам, стараясь не задеть шишку. История была и впрямь достаточно нелепой, чтобы вызывать внутреннюю неловкость. — Я выходил из машины на подземном паркинге, — начал он. — Поспешил, повернулся слишком резко, и… — рука очертила в воздухе неопределённую траекторию. — Влетел лбом в шлагбаум. Он поднимался, но не до конца, я не посмотрел. Удар был… — он чуть склонил голову, подбирая слово, — не очень сильный, но неприятный. — Сознание не теряли, верно? — спокойно уточнил Макс. Люси уже дала всю информацию, но осмотр проводил он и был обязан сам всё узнать. — Нет, — Шарль заверил со всей уверенностью. — Просто больно, и звёздочки перед глазами. — Тошнота? Рвота? — эта информация тоже была известна, но уточнялась для спокойствия обоих. Максу для того, чтобы быть уверенными, что ничего не упустили, а Шарлю — что к нему отнеслись с должным вниманием. — Нет. — Кружится голова? — Немного, но терпимо. Больше просто болит, — он осторожно коснулся области шишки, словно уточняя место, где именно. Макс и без того всё видел, парень перед ним сидел гордым единорогом. Он подошёл ближе, наклонился, чтобы осмотреть раздувшееся место удара. Приподнял аккуратно волосы, провёл пальцами по коже вокруг припухлости. Кость под пальцами была ровной, без подозрительных ступенек. — Голова болит только в месте удара или ещё где-то? — вопросы перетекли к более прицельным, которые медсёстры задавали уже далеко не всегда. — Только там, где ударился, — подтвердил Шарль. — Зрение не двоится? — Макс отстранился, чтобы видеть оба глаза. — Нет. Макс удовлетворённо кивнул и достал из кармана маленький фонарик. — Хорошо. Я сейчас посвечу вам в глаза. Смотрите прямо на меня. Он включил фонарик и по очереди подсветил зрачки — оба были равномерные, реакция на свет была хорошая. Потом медленно подвигал палец перед глазами пациента. — Следите глазами, не поворачивая голову, — проинструктировал он. Шарль послушно следовал, взгляд бегал за пальцем без задержек. Макс отметил про себя: координация нормальная, движения глаз ровные, не скачкообразные. — Хорошо, — коротко прокомментировал Макс, не находя никаких тревожных маркеров. — Сонливость чувствуете? — Нет, — покачал тот головой. — Обычная усталость, день был длинный. Макс выключил фонарик, снял перчатки, бросил их в контейнер. В голове он уже быстро прогнал чек-лист настораживающих маркеров. Ни потери сознания, ни рвоты, ни ухудшения состояния, ни неврологических симптомов. Один локальный ушиб. Ровно как он и сказал Люси. — На данный момент признаков сотрясения у вас нет, только ушиб мягких тканей. Неприятно, но не опасно. У Шарля заметно расслабились плечи, что почти насмешило Макса. Ну, правда, ему в детстве к таким шишкам выдавали любой удобный пакет из морозилки и отправляли с миром заниматься, чем занимался, а тут столько нервов. — То есть, ничего серьёзного? — всё уточнил его пациент-тревожник. — Ничего, из-за чего стоило бы волноваться, — твёрдо подтвердил Макс, чтоб не оставить сомнений. — Я выпишу вам рекомендацию: в ближайшие сутки прикладывайте холодный компресс на место ушиба по десять–пятнадцать минут несколько раз, чтобы уменьшить отёк. Из обезболивающих — парацетамол или ибупрофен по необходимости согласно инструкции. Сегодня не садиться за руль, не пить алкоголь, не перегружать себя. Если вдруг появится сильная головная боль, тошнота, рвота, потеря сознания, то вызывайте скорую. Всё понятно? — Да, — брови съехались сосредоточенно, и Шарль кивнул. — Понятно. Макс взял карту, быстро сделал несколько пометок, заполнил графу «Рекомендации». Писал аккуратным, разборчивым почерком — навык, который он себе выработал специально, потому что не выносил, когда приходилось по несколько раз расшифровывать одно и то же слово пациенту ровно так же, как и когда чужие записи приходилось разгадывать, как ребус. Едва он успел дописать последнюю строчку, как в дверь тихо постучали и, не дожидаясь ответа, чуть приоткрыли створку. В щель просунулась голова мужчины в строгом тёмном костюме. На вид лет сорока с небольшим, аккуратная стрижка, серьёзное лицо. — Идёт приём, пожалуйста, подождите в коридоре, — автоматически сказал Макс, даже не поднимая головы от карты. Он привык, что пациенты всё время пытались просунуться в кабинет без очереди, «быстро спросить» или что-то уточнить на ходу. Мужчина, однако, не ушёл. Вместо этого он открыл дверь чуть шире и обратился внутрь, явно не к Максу. — Мсье Леклер, машина уже ждёт вас. Шарль обернулся на голос, в руках всё ещё сжимая куртку. Пальцы беспокойно одёрнули край с молнией, что почти привлекло внимание Макса, если бы он только не спешил уже записать всё необходимое. — Он не приехал? — голос звучал на удивление спокойно на контрасте с жестами, но без особой надежды, словно он и так уже знал ответ на вопрос. — У него важная встреча, — ответ был сухим как и всегда. — Просил передать извинения и забрать вас сразу, как закончите. — Я понял. Спасибо. Макс всё же мельком перевёл взгляд с одного на другого. Водитель, ассистент — не важно. Пациент всё же относился к VIP, так что в этом не было ничего нового. — Мы уже заканчиваем, — подсветил он бесстрастно, больше себе, чем сопровождающему. Тот послушно отступил в коридор, прикрыв за собой дверь, и Макс вновь повернулся к Шарлю, протягивая ему лист с рекомендациями и форму информированного согласия. — Вот, здесь всё, что я сказал. Распишитесь, пожалуйста, вот тут, что вы ознакомлены, — палец ткнулся в пустой прочерк, вторая рука оперативно протянула ручку. Шарль взял ручку, быстро расписался, аккуратным, чуть наклонённым почерком. Потом поднялся с кушетки, забросил куртку на руку. Взгляд на секунду задержался на бейджике Макса. — Спасибо… — он начал и чуть прищурился, чтобы прочитать. — Доктор Верстаппен. — Ферстаппен, — автоматически поправил Макс, даже не задумавшись. Шарль поднял на него взгляд, уголки губ чуть приподнялись, глаза сузились в смешливом прищуре. — Простите, доктор Ферстаппен, — исправился он с лёгкой улыбкой. Макс только коротко кивнул в ответ, принимая исправление, хотя невольно задумался, что всё сказанное было не до конца случайно. — Ничего страшного. Главное по дороге домой будьте аккуратнее со шлагбаумами, — добавил он нейтрально, но с намёком на шутку. — Постараюсь, — смешок с его губ сорвался уже более заметный, и Макс был даже рад, что впечатление у важного пациента осталось положительным. Они вышли из кабинета вместе. В приёмном отделении уже ждал тот же мужчина в костюме, распахивая перед Шарлем дверь наружу и тут же принимая у него куртку. Шарль на ходу кивнул Максу ещё раз и почти сразу исчез за поворотом, вместе со своим молчаливым эскортом. Макс смотрел им вслед всего пару секунд, потом опустил взгляд на карту в руке. Фамилия снова мелькнула перед глазами — Леклер. Знакомая, но не настолько, чтобы он стал копаться в памяти глубже. В конце концов, он не был обязан знать в лицо всех людей, чьи фамилии крутились в списках «вот этот очень важный». Он вернул карту в приёмную, отдал её сидевшей там медсестре. — Лёгкий ушиб, без признаков сотрясения, — кратко резюмировал он. — Холод, обезболивающее по необходимости, отправил домой. — Хорошо, доктор Ферстаппен, — кивнула она и начала заполнять свою часть форм. На этом у Макса, наконец, действительно всё закончилось. Он направился в раздевалку, быстро переоделся, сняв хирургичку и сложив её в корзину для использованной формы. На плечи вернулась обычная одежда — джинсы, простая футболка, тёмная толстовка. С этими вещами тело как будто тоже переключалось на другой режим: не «нейрохирург», а просто «Макс, который едет домой». В раздевалке он машинально проверил карманы — телефон, ключи, кошелёк. На выходе кивнул дежурной медсестре на посту — Люси махнула ему рукой и шепнула вслед «Хорошего вечера!». Он только поднял руку в ответ. На парковке под больницей свежий воздух уже пах морем и бензином. Вечернее Монако жило своей жизнью: внизу, ближе к порту, кто-то ещё шумел в ресторанах, на дороге периодически проносились дорогие спорткары, отдаваясь эхом между домами. Его машина стояла на привычном месте. Не самый дорогой экземпляр на этой парковке, но и не скромная малолитражка. Тёмно-синяя BMW, без броских деталей, аккуратная, ухоженная. Макс на секунду задержался, облокотившись на крышу. Как обычно, проверил взглядом кузов, заметив пару новых точек от гравия на переднем бампере. Когда он только покупал её, долго прикидывал и сомневался, стоило ли оно того. Сейчас каждый раз, когда он садился за руль, это сомнение уже давно не возвращалось. Машина честно отрабатывала вложенные в неё деньги: надёжная, удобная, достаточно мощная, чтобы не раздражать его на серпантинах вокруг города. Он сел, запустил двигатель. В салоне тихо включилась музыка с последней остановки воспроизведения, он сразу же убавил громкость почти до нуля. Ему сейчас не нужно было ничего, что мешало бы мыслям, но и тишина, как в операционной, не требовалась. Дорога до его дома занимала чуть меньше пятнадцати минут, если не было пробок. Квартира встретила его привычной тишиной. В прихожей — аккуратная вешалка, зеркало, пара его кроссовок и пустой крючок, на котором раньше почти всегда висела куртка Келли. В обувном шкафу — детские кроссовки Пи всё ещё стояли на нижней полке. Макс каждый раз их замечал и каждый раз ничего с ними не делал. Он разулся, на ходу стянул толстовку, бросил ключи в миску на полке. Мимоходом заглянул на кухню. Там было чисто, слишком чисто для трёхкомнатной квартиры, которая когда-то задумывалась для семьи. Из морозилки он вытащил замороженную лазанью, задвинул её в духовку, выставив таймер. На большее у него в этот день не было ни сил, ни желания. Пока духовка прогревалась, он привычно прошёл в гостиную, опустился на диван, вытягивая ноги. Телефон уже был в руке. На экране — список недавних вызовов; имя «Келли» наверху, как почти каждый вечер. Он нажал на видеозвонок. Несколько гудков — и экран заполнился знакомым лицом. Келли была чуть взъерошенной, волосы собраны в небрежный хвост, на фоне — чужая кухня, не его. Где-то там, во Франции, вроде близко, а вроде дальше, чем хотелось бы. — Привет, — сказал Макс, сходу невольно улыбаясь. — Привет, — она улыбнулась в ответ с такой же бережной мягкостью. — Выглядишь уставшим. — Длинный день, — спорить даже смысла не было, это было слишком очевидно. — Как вы там? Как Лили? Келли на секунду отвела телефон, и в кадр попала переноска, в которой Лили лежала на пледе и что-то увлечённо жевала. Как показалось Максу, скорее всего, собственный кулак. — В порядке, — ответила Келли. — Она сегодня полдня пускала пузырики из слюней. — в голосе у неё слышалась тёплая усталость. — Я тебе видео скину, уморительно выглядит. — Уже представляю, — Макс почувствовал, как грудь сжалась от простой, тёплой радости. — А где Пи? — Секунду, — Келли поднялась, камера начала немного трястись. — Пи, милая! С тобой хотят поговорить! Через пару мгновений на экране появилось знакомое лицо Пи. Она в пижаме с единорогами, с растрёпанными волосами, с неизменной широкой улыбкой. Девочка буквально впрыгнула в кадр, прижимаясь к Келли плечом. — Привет, Макси! — радостно объявила она, помахав ему рукой почти в экран. — Привет, принцесса, — тон смягчился на чистом автомате от её счастливой мордашки. — Как ты там? — Хорошо! — тут же рапортовала Пи без тени лукавства. — У нас сегодня был урок рисования, и я нарисовала лошадь, но она больше похожа на собаку, но мама сказала, что всё равно красиво! В воображении тут же возник забавный детский рисунок, каких в исполнении Пи он видел, уже наверное сотни, и улыбка сама сделалась шире. — Уверен, что красиво, — подтвердил он абсолютно искренне. — Ты мне сфотографируешь и пришлёшь? — Да! — Пи энергично кивнула. — Я уже положила её на стол, чтобы не забыть. Она начала быстро рассказывать дальше: про то, как на перемене кто-то пролил сок, как она поссорилась и тут же помирилась с подругой, как учительница сказала, что её рисунок очень живой. Макс слушал, иногда вставлял короткие вопросы и комментарии. Ему было достаточно просто слышать её голос, видеть, как она размахивала руками, что-то изображая, и как Келли иногда поправляла ей плечо, чтобы та не выпадала из кадра. Лили время от времени смешно угукала на фоне, привлекая к себе внимание. В какой-то момент Келли подняла её на руки и поднесла к камере. В кадре появилось округлое лицо с большими глазами, которые смотрели мимо экрана, не до конца понимая, что происходит. — Привет, малыш, — глаза Макса блеснули по-особенному, и он непроизвольно смягчил голос ещё сильнее. Она, конечно, не ответила, только махнула кулачком куда-то в сторону, услышав знакомый голос. Но для него этого было достаточно. Он послал ей несколько воздушных поцелуев, чувствуя лёгкое, но ощутимое покалывание под рёбрами. Разговор тянулся долго, но не утомительно. Они обсуждали мелочи: что она сегодня ела, как спала, когда собирались в следующий раз приехать. Келли в какой-то момент отошла налить себе чай, оставляя Пи с телефоном в руках и Лили в переноске под присмотром старшей сестры, и Макс ещё немного болтал с ней, пока та демонстрировала ему свои новые браслеты с буквами, таская их к экрану. Один из них был гордо подписан «Макси» и хранился особо бережно в ожидании быть подаренным законному владельцу. Где-то между историями Пи и короткими репликами Келли в голове Макса всплывала знакомая мысль: как бы всё выглядело, если бы они сейчас сидели не по разные стороны экрана. Если бы он пришёл с работы и нашёл их здесь, в этой квартире. Пи валялась бы на диване с куклами, Лили ползала бы по ковру, а Келли ругалась бы на них — на Пи, если по-честному — за то, что они разбросали игрушки в проходе. Он сам выбрал другой расклад. Не один, конечно. Они вместе с Келли пришли к тому, что им проще разойтись, чем пытаться подогнать друг друга под чужую жизнь. Келли была дочерью трёхкратного чемпиона мира Формулы-1. Она с детства привыкла к частным самолётам, дорогим отелям, домам с охраной и людям, которые решали бытовые проблемы за кулисами. Макс вырос иначе: в маленьком доме, где отец сам возил его на картодром, а мать считала каждую крупную покупку. После того, как родители развелись и он вместе с мамой и сестрой переехал в Монако, необходимость всерьёз заниматься картингом почти отпала: рядом больше не было отца, который подстраивал под это весь быт. Он всё ещё иногда ездил на картодром, но уже для себя, обозначая это как хобби, хотя продолжал показывать там отличные результаты и прекрасно понимал, что мог бы попробовать пойти в это профессионально, и именно это вроде как было бы верным выбором. Просто он не хотел связывать с этим жизнь, выбрал другой путь и в итоге так и не стал ни восходящей звездой автоспорта, ни «местным богачом». Они просто жили в другом городе, с теми же привычками экономить и думать наперёд. И всё же он всегда старался дать Келли и Пи — а теперь и Лили — столько, сколько мог. Когда они были вместе, он купил эту трёхкомнатную квартиру в Монако, чтобы у Пи была своя комната, а у них с Келли — пространство, где они могли быть семьёй. Он старался: возил их отдыхать, выбирал хорошие отели, покупал подарки, был рядом и делал всё, чтобы они ни в чём не нуждались. Но то, что для него было пределом возможностей пусть и первоклассного нейрохирурга в хорошей клинике, для Келли всё равно не дотягивало до привычного уровня. Он не злился на неё за это. Она не была виновата, что родилась в такой семье. Как и он не был виноват, что не мог печатать деньги под запрос. Они расстались ещё до того, как узнали, что Келли беременна Лили. Потом был странный период — предложения «может быть, попробуем ещё раз», фактические попытки, разговоры, в которых они десять раз заходили в один и тот же тупик. В итоге остались там, где были: отдельно. Решили, что смогут вырастить детей, не живя под одной крышей. Макс делал всё, что мог. Он ездил к ним на выходные или наоборот покупал им билеты, встречал их в аэропорту в Ницце, тащил чемоданы, нёс Лили, помогал Пи застёгивать куртку. Для него это было естественно. Ему было важно быть в их жизни, даже если это означало буквально встраивать это в своё расписание между пятью операциями и недельной ночной сменой. Где-то в середине разговора Пи уже начала зевать. Келли это заметила первой. — Всё, милая, — подытожила она, мягко отодвигая её от камеры. — Пора спать. Скажи папе Максу спокойной ночи. — Спокойной ночи, папа Макси, — Пи ещё раз махнула ему рукой. — Я завтра пришлю рисунок! — Буду ждать с нетерпением, — улыбнулся он, также махнув в ответ. — Сладких тебе снов. Келли вернула телефон в нормальное положение, Лили снова оказалась у неё на плече. — Ты тоже идёшь спать, — губы с нежностью коснулись маленькой пушистой мушки Лили, и взгляд вернулся к Максу. — А ты хоть поел? На кухне по всем законам жанра как раз тихо щёлкнул таймер, и Макс усмехнулся этому своевременному звуку. — Лазанья в духовке, — честно отчитался он. — Сейчас буду ужинать. — Даже сойдёт за нормальный ужин, — одобрение вышло с мягким смешком, хотя, конечно, она была по-настоящему рада, что тот не забывал нормально питаться. Они ещё пару минут поговорили уже более спокойно о её делах, о его работе. Она привычно спросила, был ли сегодня тяжёлый случай, он кратко рассказал про длинную операцию и вскользь упомянул про позднего пациента с шишкой из-за шлагбаума. В детали только вдаваться не стал — это было сейчас не важно. — Ладно, — наконец сказала Келли, поглядывая на время в верхнем углу телефона. — Нам действительно пора спать. Завтра у Пи подготовительные занятия. — Хорошо, — согласие далось легко. Говорить и с ней, и с девочками ему всегда нравилось, но день у него и правда был долгим, и организм уже требовал простой тишины. — Обними её за меня. И Лили тоже. — Обниму, — она улыбнулась. — Спокойной ночи, Макс. — Спокойной ночи, — экран погас, отражая теперь только его собственное лицо в черноте стекла. На кухне таймер уже успел сам притихнуть, видимо, поняв, что выключать его никто не собирался. Макс встал, вынул лазанью, переложил часть на тарелку. Взгляд сам пробежался по квартире, пока он нёс тарелку к столу. Просторная гостиная с большим диваном, пустая сейчас. Он по-честному не жалел о принятых решениях и о том, как всё сложилось. У него была хорошая работа, он делал то, что умел лучше всего. Он спасал людей, возвращал им нормальную жизнь даже после того, как многие были готовы с ней прощаться. У него были две девочки, которых он любил. Келли, с которой он, несмотря ни на что, умел разговаривать без скандалов или напряжения. Квартира, машина, привычный город, в котором он знал каждую улицу. Просто иногда, вот в такие вечера, когда он возвращался из больницы в слишком тихую квартиру, пустота становилась заметнее. Не трагичная, не непроглядная, но достаточно ощутимая, словно в комнатах появилось эхо от того, что людей стало меньше. Перед тем как лечь спать, он ещё раз проверил телефон. Там было новое видео от Келли с Лили, которая действительно пускала слюнявые пузыри и смеялась. Макс посмотрел его четыре раза подряд, поймал себя на том, что улыбался в темноте. Наконец пересилил себя, отложил телефон на тумбочку и выключил свет в спальне. Завтра должен был быть новый день, новые пациенты, новые операции. Пока что его жизнь шла по понятному маршруту. Дом — больница — дом, звонки, редкие визиты девочек, короткие выходные, когда он позволял себе не думать о работе. Всё было обычно, спокойно и предсказуемо. И только иногда, на границе сна, мелькала мысль, что всё это могло выглядеть иначе. Но не в этот вечер. В этот он просто закрыл глаза и провалился в сон, в котором не было ни выматывающих операций, ни шишек на лбу, ни пустых комнат.