Папье-маше

По правде говоря, несмотря на все сомнения, которые внутри него уже давно жили отдельной жизнью, Шарль всё равно продолжал упрямо чувствовать: вокруг как будто всё было хорошо. Да, снаружи складывалась именно та картинка, от которой он всю дорогу пытался сбежать — картинка «несоответствия», будто он выбрал не того человека, не тот путь, не те решения. Будто где-то там существовал правильный вариант, а он, как обычно, свернул в другую сторону. Но если смотреть не на эту внешнюю картинку, а на то, как всё действительно происходило день за днём, всё было… правильно. Макс оставался тем же — привычно тёплым, внимательным, невероятно заботливым. Почти весь летний перерыв они действительно провели рядом. Макс так же организовывал их тайные свидания, терпеливо относился к просьбе Шарля пока не «светить» их отношения. Лишний раз сам даже не поднимал эту тему, не подталкивал, не поджимал сроки, и от этого Шарль мог хотя бы не дёргаться, не чувствовать, что его куда-то толкали, пока он сам не готов. Иногда он ловил себя на мысли, что всё происходящее было уж слишком похоже на какую-то волшебную сказку. Слишком гладко, слишком тепло, слишком «правильно» для того мира, к которому он привык. На фоне того, что обычно с ним происходило, нынешняя реальность казалась эпизодом из слишком позитивного фильма или чрезвычайно слащавого романа. Такие мысли мелькали, и он обычно только усмехался им. Ну да, возможно, немного сахарно. Но это же теперь была его жизнь, а не сценарий для чужой критики. Потому что с Максом было вот так — спокойно и мягко. И даже когда тревожные мысли подкрадывались ближе, они послушно отступали, стоило только этим тёплым рукам сомкнуться у него на талии, стоило Максу привычно прижаться носом к шее. В такие моменты Шарль снова и снова настойчиво напоминал себе: он сделал правильный выбор.  И всё же к одному он точно не был готов — к тому, что все эти убеждённости можно будет одним движением выбить из-под него, как криво поставленный стул. Одним разговором, который прозвучал настолько сюрреалистично, что казался будто написанным автором с очень своеобразным чувством юмора и явно не самым человеколюбивым подходом к персонажам. С Максом получилась небольшая пауза — всего на пару дней. Ничего особенного: тот, как уже пару раз за этот перерыв, уехал «по делам». Шарль даже не уточнял, куда именно: может, что-то по работе, может, просто что-то важное, нужно съездить и вернуться. Он уже привык к этим выездам. Такие окошки он просто занимал чем-то своим. У него тоже была своя жизнь — дела, встречи, тренировки, какие-то бытовые мелочи, которыми постоянно нужно было заниматься. Да, он скучал по Максу, но мир не замирал на паузе, как только тот исчезал за дверью. Именно в одно из таких окошек к нему снова «постучался» Карлос — метафорически. Не в дверь, в телефон: короткое сообщение с просьбой встретиться и не менее лаконичной припиской, что это очень важно. К подобным появлениям Шарль относился уже гораздо спокойнее, чем поначалу. Прошло достаточно времени, чтобы первое раздражение и боль подстёрлись, оставив больше ровное ощущение: когда-то этот человек был важен. Остались привычка и память, а не острая рана. Как это почти всегда и бывало — углы со временем стачивались. Вечер у него всё равно был свободен, поэтому он без особого сопротивления согласился. Уточнил, удобно ли Карлосу, если он подъедет сейчас, получил короткое «да» и, не затягивая, принялся собираться. На пороге его встретил Карлос — заметно взвинченный, будто в лёгкой спешке. Взгляд бегал, пальцы чуть нервно поправили край футболки. Шарль сразу почувствовал это напряжение кожей и снова не до конца понимал, что должно было случиться, чтобы вызвать такую реакцию, особенно учитывая, что общались они уже редко и в основном по делу — чтобы урегулировать какие-то оставшиеся общие вопросы. Он честно не мог решить, был ли Карлос действительно искренне обеспокоен или по старой привычке натягивал на себя нужную маску, чтобы добиться подходящего ему эффекта. Внутри всё скользнуло в настороженность, но он выбрал привычную для себя тактику: сначала разобраться, что происходит, а потом уже делать выводы, кому верить и насколько. — Проходи, — Карлос почти физически втянул его внутрь квартиры и довольно поспешно усадил за стол на кухне. Знакомая обстановка кольнула чем-то старым, почти забытым. Проходной коридор, картина с морем, мимо которой он тысячи раз проходил босыми ногами. На кухне — тот же стол, те же стулья, кофемашина в том же углу, лёгкий запах кофе и какого-то мужского одеколона, который всё ещё упорно ассоциировался у него именно с этим местом. Ничего не изменилось, и от этого было странно, будто его откатило на несколько месяцев назад. Шарль опустился на стул, как настоял Карлос, и просто внимательно на него смотрел. — Что хотел обсудить? Карлос чуть поджал губы, отвёл взгляд в сторону, потом вернул обратно. Шарль чувствовал, как в голове начинало зудеть лёгкое раздражение: чужое «переживание» на его лице выглядело одновременно слишком искренним и слишком наигранным, если такое вообще возможно. Будто он видел два слоя сразу. — Шарли, — мягкое обращение неприятно резануло по слуху. Они были уже не в тех отношениях, чтобы Карлос так к нему обращался. Звук этого уменьшительного имени, слетевший с его губ, сейчас звучал неуместно. Но, видимо, тот пытался смягчить то, что собирался сказать. — Я кое-что узнал, и я хочу быть уверенным, что ты тоже об этом знаешь. Где-то под рёбрами неприятно шевельнулось напряжение. Всё внутри сконцентрировалось на ушах, готовясь слушать. Что мог узнать Карлос такого, чтобы сажать его вот так, как перед врачом, который сейчас объявит «вы умираете»? — И что же? — слова вышли с лёгкой настороженностью, почти автоматически. Карлос помолчал ещё пару секунд, будто выверял формулировку, потом состроил серьёзное лицо и посмотрел прямо на него. — Ты знал, что у Макса есть семья? Вопрос выбил из колеи, как удар по темечку. На долю секунды Шарль даже не понял, о чём речь. О какой семье? Про семью Макса он знал немного, но знал. Отец за границей, мама в Монако, но с ней он ещё не был знаком. Были сёстры, братья, какие-то родные, какие-то чуть более дальние — Макс не особенно углублялся, но общие контуры были. — У всех есть семья, — растерянно выдохнул он, пытаясь понять, что именно Карлос пытался ему сообщить. — Я не об этом. Я имею в виду его семью. Свою. — Я не понимаю, что с его семьёй? — вырвалось уже более раздражённо. Одно это уточнение — «его семья» — заставило сирены в голове включиться на полную. Карлос всё равно тянул, говорил полунамёками, а не объяснял напрямую, и это бесило. На стол легла папка. Плотный картон, аккуратно подрезанные края. Было видно, что к разговору готовились заранее, а не наскоро сбросили что-то в руки за пять минут до его приезда. — Что это? — Шарль к папке даже не притронулся, только уставился на неё с недоверием. — Открой. Он выдохнул, всё ещё надеясь, что сейчас выяснится какая-то нелепость, взял папку и раскрыл. Внутри были фотографии. Он вытянул верхнюю стопку и уже в тот момент почувствовал, как в груди подтянулось тугое, неприятное напряжение. Незнакомые лица. Женщина, рядом девочка. Коляска. Подобных кадров было много, с разных ракурсов, в разных местах, но с одной и той же связкой людей. — Кто это? — Постарше девочка — Пенелопа, — Карлос ткнул пальцем в девочку на вид лет семи. Потом — в женщину, чьё лицо почти целиком прятали большие солнечные очки: — Это её мама. А вот это… — он сам достал следующее фото, — младшенькая девочка — Лили. Тоже её дочь. На снимке основным акцентом появилась коляска, из неё торчало маленькое личико с круглыми щёками и широкими глазами, едва различимыми из-за солнца. Карлос перебрал снимки и вытащил ещё один, выложив перед Шарлем. — А вот это её папа. На фото был Макс. Одной рукой легко перекидывал через плечо какую-то крупную сумку, которую судя по всему забрал из рук женщины, а другой прижимал к себе малышку, почти полностью утонувшую в его руках. Шарль уставился на кадр и застыл. Всё внутри оборвалось. Он даже не сразу понял, дышал ли. Воздух будто застрял где-то между горлом и грудной клеткой и отказывался двигаться. Тело накрыла странная волна онемения, расползающаяся от центра груди к пальцам и ногам. Плечи будто залили холодной водой изнутри. Мышцы сделались ватными, но одновременно с этим внутри бешено забилось сердце — так быстро, что отдельные удары перестали различаться. В висках стучало, как молотком, а в ушах поднялся гул, заглушая всё остальное. Голова чуть кружилась, как после слишком резкого подъёма с дивана. Кожа на ладонях вспотела, пальцы на мгновение соскользнули по гладкой поверхности фото. Он почти физически удерживал себя от того, чтобы не выронить их обратно на стол. Он сам резво осадил себя и свою панику. Мало ли что… мало ли кто эти люди. Мало ли почему Макс с ними. Мало ли что Карлос там себе напридумывал. Он цеплялся за любые рациональные мысли, но они тут же уходили в песок под ногами, потому что на фото Макс держал ребёнка так, как не держат чужих детей просто «придержу на секунду». Слишком привычно, слишком… естественно. — Может, помнишь, как он умчал из паддока в Бельгии сразу после гонки? — осторожно начал Карлос, будто проверяя его состояние. — Он тогда с нами не полетел, улетел во Францию сам, потому что торопился. У старшей был день рождения. У Шарля внутри что-то дрогнуло. Он помнил, как Макс тогда сорвался «по делам». Помнил, как тот почти извинился, как говорил, что это важно, как обещал вернуться вскоре. И сейчас это вдруг неприятно щёлкнуло по дате, совпав день в день. — Она правда не его, она Даниила Квята. Если ты не узнал, девушка на фото — Келли Пике. Карлос подвинул одно из крупных фото поближе, чтобы он смог увидеть лицо. На снимке и правда была Келли Пике, дочь трёхкратного чемпиона мира. Шарль ещё много лет назад отмечал её в паддоке — тогда как часть привычного пейзажа. Но всё это вместе не имело ни малейшего смысла. Макс и Келли? И какие-то две девочки, одна из которых, со слов Карлоса, — родная дочь Макса? Это звучало как бред. Как чья-то плохая шутка. Вот только… Мозг уже начинал автоматически подсовывать совпадения. Он действительно вспомнил, как Макс в тот раз сорвался «по делам». Теперь это идеально совпадало с днём рождения девочки, с которой Макс судя по фото совершенно точно был знаком. К этому начали цепляться и другие выезды «по делам». Даже сейчас Макс уехал куда-то без конкретных уточнений «куда и зачем», а Шарль спокойно не спрашивал, потому что доверял. Все эти пазлы начали шевелиться, вставать в какие-то ряды, и от этого к горлу подступила лёгкая тошнота. — Даже забавно, как он всё время себе выбирает кого-то, кто буквально всю жизнь провёл в паддоке, — Карлос выдохнул это с лёгкой улыбкой, будто отмечал какую-то смешную деталь, но для Шарля это прозвучало намного громче, чем было на самом деле. Он чуть нервно сглотнул, уже предчувствуя, к чему вся эта, на первый взгляд, невинная «подколка» могла привести. — Сам ведь сбежал из картинга, отказался от автоспорта, а в итоге каждый раз оказывается так близко, будто сам тянется, — Карлос всё ещё говорил с улыбкой, будто действительно просто подмечал совпадения.  Это путало ещё сильнее: то ли он намеренно давил на те самые точки, на которых Шарль строил свою собственную убеждённость, то ли и правда просто раскладывал факты, как умел. — Как думаешь, может, ему правда этого не хватает? — он слегка подтянул одно из фото ближе, разглядывая, будто не видел его раньше. — Когда мой отец попросил выделить ему в качестве личного врача именно Макса, главврач поначалу долго утверждала, что тот не согласится. Отцу пришлось потратить немало времени на то, чтобы убедить её хотя бы спросить. Но несмотря на все её предостережения, в тот же день, как она спросила, Макс сразу же согласился. Соскучился по паддоку, поди? Он немного повертел фотографию в пальцах, как будто рассматривал, а не добивал. Шарль молчал. Сердце, по ощущениям, то проваливалось куда-то вниз, то замирало, то снова срывалось в бешеный темп. Он не мог выдавить из себя ни звука. Голос Карлоса звучал раздражающе мягко, без колкости, без «я же говорил». Словно тот и правда просто рассуждал. Может, так оно и было. Но Шарля от этого штормило только сильнее. — Макс будто целую коллекцию собрал. И золотой мальчик падока, и такая же некогда принцесса, которая буквально чуть ли не выросла среди болидов. Фетиш какой, что ли? — Карлос усмехнулся, вроде бы искренне. — Зря он тогда из картинга ушёл. Сейчас и впрямь бы за чемпионство сражался, а рядом девушка-модель, дети, образцовая картинка. Тебя бы не обманывал. Последняя фраза прозвучала уже без намёка на улыбку. Более серьёзно, с подчёркиванием того, зачем он, собственно, позвал Шарля — «вскрыть чужую ложь». У Шарля внутри всё рвануло. Он моментально подскочил на стуле, едва сдерживаясь, чтобы не перевернуть его вместе со столом. Сердце, которое до этого то падало, то замирало, теперь ударило так громко, что стало больно. — Какого чёрта ты несёшь? — выдох сорвался с губ резко, почти шипением. — Шарли, тише. Я же просто говорю то, что узнал, чтобы ты понимал, что происходит, — Карлос поднял руки в примирительном жесте, сохраняя свой мягкий тон. — Мы, конечно, расстались, но я бы вовсе не хотел, чтобы ты придумал себе счастливый розовый мир с Максом, в котором у него целая семья на стороне. — Они расстались, — прошипел Шарль. — Он так сказал? — Карлос чуть наклонил голову. И вот тут Шарль вдруг с неприятной ясностью осознал, что ничего такого от самого Макса он вовсе не слышал. Они вообще не говорили конкретно про Келли. Не то чтобы он ждал подробного разбора всех бывших, но если сейчас Карлос говорил правду и у Макса действительно от неё ребёнок… о таких вещах обычно хотя бы вскользь упоминают, раз уж они правда «бывшие».  И скрывать это не было смысла. Если только «бывшими» они не были вовсе. — Да, — всё равно подтвердил он. Слово прозвучало резко, на упрямстве, как попытка удержать остатки почвы под ногами. — Про ребёнка тоже? — вопрос был почти риторическим, но Карлос, видимо, хотел зафиксировать это вслух. Шарль уклончиво качнул головой. Жест получился таким, что его можно было трактовать и как «да», и как «нет» — он сам в этот момент едва ли понимал, на что именно отвечал. — Не говорил, — озвучил Карлос то, что и так уже повисло в воздухе. — Я просто не хочу, чтобы он тебя ранил. Ты ведь и сам понимаешь, почему обычно люди скрывают ребёнка? И всех остальных причастных? — По разным причинам, — процедил Шарль, отодвигаясь от стола и делая шаг назад. Спокойствие Карлоса продолжало действовать на нервы. Как и его тёплый, мягкий тон, и внешне искреннее сопереживание. Всё это вместе звучало как хорошо замаскированный нож.  Обсуждать это с ним он был не готов. Вообще не был готов к самой информации — независимо от того, от кого она пришла. Наверное, да, лучше знать, чем жить в полном неведении, но то, как он это узнал, каким образом и от кого — не казалось ему правильным ни с какой стороны. Бросив скомканное «мне пора», он буквально вылетел из квартиры быстрее, чем Карлос успел хоть что-то ответить или попытаться его остановить. Дорога домой, которая обычно занимала минут пять, показалась ему бесконечной. Пальцы на руле сводило от напряжения, кисти побелели от хватки. Нога давила на педаль газа чуть сильнее, чем следовало. Один раз он даже проскочил на красный — под возмущённый вой клаксона с соседней полосы, где машины уже начали трогаться. Ещё немного — и они могли устроить на перекрёстке сносную аварию. В квартиру он влетел так же резко. Дверь хлопнула громче обычного. Он прошёл несколько шагов вперёд и замер посреди гостиной, как будто ноги отказались идти дальше. Несколько минут он просто стоял, глядя в одну точку, пытаясь понять, что вообще делать дальше. Внутри всё ещё перекатывался холодный ком — смесь злости, страха и какого-то оглушительного оцепенения. Пальцы сами потянулись к телефону: написать, позвонить, вытянуть Макса в виде голоса в трубке, попросить объяснить, сказать, что это всё неправда и что он не имел к этим детям никакого отношения. Что да, знаком, но не больше. Что всё это дурацкая ошибка, совпадение, подстава, что угодно. Но он не стал. Это явно был не тот разговор, который стоило проводить вот так, пока Макс не вернулся. Более того, Шарль не мог просто взять и спросить в лоб. Даже если всё, что рассказал Карлос, было правдой, сам способ, которым эта правда до него дошла, уже царапал. Выходило, что Карлос без спроса влез в жизнь Макса, расковырял то, что тот явно не хотел светить, а потом перекинул эту информацию ему. И теперь он, что, должен был прийти к Максу и, тоже «без спроса», полезть дальше? Продолжать за него ту же линию вторжения? От одной только мысли, что он повторит этот жест, внутри всё сжималось. Задавать такой вопрос «просто так», ни с того ни с сего, без видимой для Макса причины, казалось странным и неправильным. К тому же, даже при всём шоке от фотографий, которые показал Карлос, вовсе не было стопроцентной гарантии, что это именно его семья. Вполне могла быть какая-то другая история. Просто близкая подруга. Всё же Пи была дочерью Келли и Квята — это знали многие. Может, и младшая девочка была чьей-то ещё? Лили, насколько помнил Шарль. Давние слова Макса про «бывшую девушку с отцом и яхтой» всплыли в этой же картинке и упорно не выходили из головы. Сколько бы он ни повторял себе, что это вполне могли быть правдивые слова — необязательно с тем подтекстом, который на них натягивал Карлос, — зацепка оставалась. Всё равно скребло. Нехорошо, постоянно, под ложечкой. Не давало покоя самое простое: почему, если всё так, если она та самая бывшая, Макс просто не сказал? Зачем превращать это в тайну? Он всё-таки заставил себя притормозить. Буквально усадил — сначала мысленно, потом физически — опустился на диван, выдохнул, подался спиной к спинке и достал телефон. Браузер. Поисковая строка. Пальцы, чуть дрогнув, набрали знакомые имена. Он прошерстил сеть как мог, но довольно быстро убедился в том, о чём говорил Карлос: официальной информации про вторую дочь Келли Пике было до обидного мало. Ни нормальных подробностей, ни чётких фактов — почти ничего. Ни дат, ни прямых подтверждений, ни привычных для светской хроники деталей. Келли, как выяснилось, единожды сама пояснила в интервью, что отец ребёнка — не публичная фигура, что они растят ребёнка вместе и что лезть в это никому не нужно. И как же всё это звучало ещё хуже для Шарля. Макс медийное внимание и правда не любил: до истории с яхтой он фактически нигде особо не светился, максимум мельком и то во всяких научных статьях. По крайней мере, так казалось самому Шарлю, и эта фраза про «не публичную личность» слишком аккуратно ложилась на привычную для Макса тень. Он нашёл короткое упоминание о том, что с Келли они действительно встречались. Где-то в подборках сплетен его имя промелькнуло почти мимоходом — без фото, без подробностей, даже без фамилии. Но для Шарля этого было достаточно, чтобы понимать: речь шла именно про его Макса. Дальше сеть, как водится, разрасталась сплошной зоной догадок и теорий вокруг Лили. Одни обсуждали, что вероятным отцом действительно был именно Макс: цеплялись за совпадения, редкие совместные появления, расчёты по датам. Другие уверяли, что всё вовсе не так, и с Келли они расстались задолго до рождения Лили. Точную дату рождения никто не знал, но чаще всего всплывали формулировки вроде «конец апреля — начало мая». Для Шарля это стало ещё одним маркером. Макс в конце апреля действительно взял себе четыре выходных — так, чтобы совсем не быть привязанным к мистеру Сайнсу. Тогда он объяснил это просто «отдыхом», без лишних деталей, и всех это устроило. Сейчас эта точка неприятно совпала с новым пазлом. Тут же находились те, кто спорили с этой версией. Утверждали, что на самом деле всё наоборот, и слухи о расставании Келли с партнёром возникли как раз не так уж задолго до рождения Лили. Что если смотреть по хронологии, всё как раз сходилось. Писали, что сначала они расстались, потом, ближе к рождению Лили, снова сошлись — логично, «на почве общего ребёнка». Кто-то вообще уверял, что никто ни с кем никогда и не расставался, что все эти истории — домыслы, выдумки и пересказы пересказов, а не что-то, основанное на заявлениях или фактах. С каждой следующей статьёй, с каждым абзацем и новой версией Шарль путался только сильнее. В какой-то момент он поймал себя на том, что читал одну и ту же строку, а смысл расплывался — мозг больше не собирал картинку, а просто регистрировал, насколько всё это неоднозначно и грязно перепутано. Он уже действительно не знал, что думать самому. От Макса он слышал только одно: что у него была некая бывшая девушка, у отца которой была яхта. Естественно, именно за эту деталь он и зацепился, когда сказал Карлосу, что знал о расставании. Но мало того, что Карлос всё равно умудрился посеять сомнение в правдивости слов Макса — по итогу Шарль сам поймал себя на том, что даже не мог быть до конца уверен, что тогда речь вообще шла о Келли. Мало ли было в Монако девушек, у которых у отца могла быть яхта. Весь порт этими яхтами был напичкан, как витрина. Конечно, Келли идеально подходила под описание: у неё был отец с яхтой, и, скорее всего, не одной. Но это не отменяло того, что у Макса теоретически могла быть до этого другая такая же «девушка с яхтой». Как Карлос хоть и шуточно, но метко подметил, Макс в принципе всё время оказывался очень близко к тому миру, от которого, казалось, пытался уйти. Сам не пошёл в автоспорт — и этот мир, кажется, всё время догонял его сам. Келли, с которой у Макса определённо была какая-то связь, и, возможно, даже общий ребёнок, и, возможно, они даже до сих пор были вместе и просто старательно держали всё непублично, была дочерью трёхкратного чемпиона мира Формулы-1. Лучший друг Макса — четырёхкратный чемпион мира. Даже сейчас он умудрился оказаться в истории, в которой замешан пилот, явно претендующий на титул в этом году, и сам Шарль, чья команда так же шла на Кубок конструкторов. Ещё немного, и Шарлю и правда было бы проще перестать воспринимать слова Карлоса как подкол и начать относиться к ним серьёзно. Всё это выглядело уже не как набор милых совпадений, а как довольно странный узор. И куда легче было объяснить его тем, что Макс сам тянулся к этому миру. Что Максу на самом деле нравилось быть рядом со всем этим. Что, в глубине души, он жалел о том, что когда-то не пошёл в автоспорт, не сел в болид. А Шарль и Келли — даже Дэн, про которого Карлос не знал, но знал Шарль — были просто частью компенсации того, что Макс однажды упустил. Сам факт такого предположения не давал ответа на другой вопрос — зачем тогда Максу скрывать при этом отношения и ребёнка. Но зато эта возможная картина очень больно ударяла уже по самому Шарлю. Потому что вся его уверенность держалась на одном конкретном разговоре в самолёте. На словах Макса о том, что он заранее не знал, но не пожалел. А если пожалел? Как минимум, у самого Шарля ещё оставалась возможность сделать шаг назад и вернуть себе прежнюю жизнь. Пока что они с Карлосом объявили о расставании, но мир ещё не знал ничего о Максе. Всё ещё можно было «отмотать», если закрыть глаза на то, что это означало бы для него самого. И всё же сейчас больше всего он крутил в голове не это. Потому что помимо всех гипотетических сожалений и решений над ним всё ещё висела куда более приземлённая перспектива: у Макса просто могла быть семья. Да, судя по всему, они жили во Франции, Макс — в Монако. Такое бывало. Люди разъезжались из-за работы, из-за обстоятельств, из-за всего сразу. Да и если учесть, что афишировать отношения они явно не хотели, вполне логично было бы не находиться рядом и не мелькать вместе двадцать четыре на семь. Работа плюс осторожность звучали как абсолютно реалистичная схема. И Шарлю нужно было узнать, как всё обстояло на самом деле. Наверняка. И при этом прямо спрашивать он всё равно не собирался. Но подвести к этому аккуратно, мягко, ненавязчиво — мог. И посмотреть, что ответит Макс. Возможно, тот вообще не дёрнется, потому что ситуация, которой Шарль так боялся, Макса вовсе никак не касалась. Он не выглядел человеком, который мог бы лгать в таких вещах. И Шарлю отчаянно хотелось в это верить. В запасе у него был ещё примерно день. Макс должен был вернуться завтра, ближе к вечеру. Это давало хотя бы немного времени, чтобы прокрутить в голове будущий разговор: что сказать, в какой момент, с какой стороны подступиться, чтобы даже если всё это правда, не напугать самого Макса и при этом получить честный ответ. К фактическому возвращению Макса Шарль лишь очень приблизительно представлял, как вообще мог бы провести этот разговор. В голове бродили какие-то очертания, отдельные формулировки и заходы, но ни о каком чётком, продуманном по пунктам плане, который ему хотелось бы иметь под рукой, речи не шло.  Да и начинать с этого «с порога» он точно не собирался. Он сам до конца не понимал, чем этот разговор мог закончиться, и, по правде говоря, совсем не хотел ускорять момент, когда придётся врезаться в финальную точку. Потому что если вдруг выяснилось бы, что всё правда, что всё действительно было так, как предполагал Карлос и как теперь уже осторожно допускал сам Шарль, их розовая сказка закончилась бы в тот же день. А от одной только мысли об этом у него откровенно тряслись поджилки. В первый день он, честно говоря, даже не решился поднять тему в самой безобидной форме — не то что намёком, просто не смог никак. Увидел Макса на пороге, шагнул навстречу и почти рывком втянул в квартиру, прячась в его тёплых объятиях так, будто заранее готовился к тому, что этот раз мог оказаться последним. Пока Макс хлопотал на кухне, откуда тянуло запахом жареного и свежей зелени, Шарль ходил за ним по пятам, прислонялся к дверному косяку, садился на столешницу — и всё время в голове, поверх этого домашнего уюта, снова и снова прокручивал фотографии, которые выложил перед ним Карлос. Язык пару раз уже почти срывался на прямые формулировки, но он каждый раз буквально прикусывал их, заставлял себя съехать в сторону, улыбался, поддерживал лёгкий разговор, спокойно ел с ним ужин, а потом так же спокойно позволил утащить себя в спальню. На следующий день просто промолчать уже казалось совсем неразумным. Где-то впереди — непозволительно близко — уже маячил Зандворт, окончание летнего перерыва, снова гонки, обязательства, графики, и откладывать этот разговор «на потом» не хотелось. Было стойкое ощущение, что если он и дальше продолжит тянуть, то в какой-то момент просто не решится спросить вовсе. Привяжется ещё сильнее, и знание правды окажется совсем невыносимым — хотя именно эта правда была сейчас критически важной. И всё равно смелости у него хватило только к следующему вечеру.  Они лениво лежали в постели, тёплое полумрачно-жёлтое освещение прикроватной лампы размывало углы комнаты; голова Шарля покоилась на плече Макса. По идее, они уже давно собирались спать, но то один, то другой вдруг выдавал какую-нибудь мысль, перекидывались парой реплик, затихали — и через пару минут всё начиналось заново. Пальцы Макса мягко скользили по его плечу, то просто чертили круги по коже, то ползли выше и перебирали короткие волоски у загривка. От этих движений нервозность внутри Шарля вела себя, как огонёк под дуновением воздуха: то пригибалась, почти затухая, то стоило ей дать хотя бы секунду паузы, вспыхивала снова. — Макс, а ты когда-нибудь хотел бы детей? — вопрос лёг в общий разговор почти незаметно, вписался в их текущую болтовню «о чём угодно, что первым придёт в голову».  Логически он звучал вполне невинно и при этом достаточно практично. Их отношения не относились к разряду тех, где можно неожиданно «вдруг» завести ребёнка — такие вещи обычно обсуждали заранее, сверяясь, было ли вообще желание, а если было, то кто на какие варианты согласен. Макс на вопросе явно насторожился, если не сказать — напрягся. Чуть повернул голову, посмотрел на него сначала почти серьёзно, вглядываясь. — С чего такие вопросы? — голос звучал почти ровно, но это «почти» всё равно зацепило. Шарль ещё не успел подобрать ответ, как в следующую секунду Макс вдруг заулыбался и перехватил его живот ладонью. — Я что, заделал нам ребёнка? — пальцы чуть сжали пресс, и тело дёрнулось в ответ. — Нет, — слова наперегонки выскакивали вместе со смехом: от щекотки и от того, как Макс нарочно продолжал давить на чувствительные места. — Нет, Макс, ну хватит, — он хохотал, отмахивался, пытался вывернуться, хотя сопротивление выходило откровенно слабым. — Я же серьёзно… — Я тоже, — Макс замер лишь на секунду, а потом резким рывком подмял его под себя, навис сверху, закрывая половину обзора своим телом. — Раз не заделал — сейчас исправлю. Рука нырнула под край футболки, ловко стягивая её вверх. Губы тут же нашли открывшуюся кожу, и на этом разговор закончился. Шарль понимал это и в тот момент уже ничему не сопротивлялся. Тем более, дальше думать и анализировать что-либо он был уже физически не в состоянии. Шуточная атака Макса, конечно, выдернула его из тяжёлых мыслей, сдвинула и разговор, и всё, что с ним было связано. Особенно учитывая, насколько старательно Макс затем «пытался заделать ребёнка» уже без шуток. Только уже после, когда жар сменился привычным спокойным теплом, когда знакомое тело прижималось к нему сзади, крепко удерживая за талию, а ровное дыхание мягко обдавало обнажённое плечо, выдавая, что Макс уже давно спал, мысли собрались обратно. И на смену азарту пришло совсем нешуточное напряжение. Потому что Макс так и не ответил на его вопрос. Вопрос, по сути, не был сложным. Не требовал гениальной формулировки. Не обязательно было говорить «да» или «нет». Можно было честно выдохнуть «не знаю», можно было — «может, когда-нибудь». Можно было сказать, что он об этом не думал. Но Макс не дал никакого ответа. Он только отшутился и увёл разговор в сторону. И от этого внутри тянуло нехорошо, вязко. Всё это слишком сильно походило на попытку не лезть в зону, где любая формулировка рисковала превратиться в очередное враньё. Потому что если у тебя нет детей, подошёл бы почти любой ответ — даже самый расплывчатый. Но если у тебя уже была дочь, то любая реплика, кроме «у меня уже есть ребёнок», звучала бы как ложь. Не в том смысле, что, став отцом, человек больше никогда не мог хотеть завести ещё детей или наоборот — больше никогда не хотеть, но сам факт вопроса неизбежно вытаскивал наружу существующую реальность. Наличие ребёнка было частью ответа, как ни крути. Если у тебя есть ребёнок, а ты отвечаешь: «нет, не хотел бы», — это, вероятно, далеко не полная правда, потому что ты уже однажды этот выбор сделал. Если говоришь «да, хотел бы», всё равно напрашивается уточнение, что речь идёт о ещё одном ребёнке. А абстрактные фразы вроде «я об этом не думал» выглядели и вовсе хуже других, потому что не думать он не мог: когда у тебя уже есть ребёнок, ты по определению о детях думал. И именно поэтому, даже если у Макса никого не было, даже если он не был готов сейчас дать конкретный ответ, ему не составляло труда сказать что-нибудь из этой категории. Но он не сказал. В ответ на прямой вопрос Шарля не прозвучало ни слова по сути. Только шутка и смена темы. И мысли о том, что Макс мог скрывать семью, насчет которых Шарль теперь был скорее ближе к «уверен», чем к «сомневался», закономерно привели его к следующему: что ещё Макс мог скрывать. В чём ещё мог не договаривать или обходить углы. В том числе и в тех словах, где они говорили про автоспорт. Потому что как бы он ни пытался не связывать свою жизнь с этим миром, слишком уж много в ней с ним пересекалось. Это всё меньше походило на случайный шум и всё больше выстраивалось в понятную закономерность человека, который, возможно, всё-таки хотел вернуться туда, где когда-то и было его исходное место, которое он ошибочно счёл «не своим». Шарлю это не давало сомкнуть глаз всю оставшуюся ночь.