Liebe ist ein Luxus

1.

Наверное, ему не стоит ничего говорить. С этой мыслью Иллуги каждый раз провожал Кирилла назад на маяк — ждал, пока тот подготовит лодку. Никто не просил его провожать, скорее, даже наоборот — каждый раз Кирилл просил его вернуться в Пирамиду, насладиться отдыхом, который так редко выпадает ратникам. Но Иллуги все же стоял на берегу, грозясь промёрзнуть под суровым Нод-Краевским ветром, теребящим края его пальто, и ждал, пока Флинс уплывёт назад — на маяк. Он даже выучил все сигналы маяка, пока смотрел с площадки Пирамиды в бескрайнее море, с одним лишь только страхом. Увидеть сигнал бедствия. И каждый раз прощаясь, он всегда задерживал руку на чужом плече будто бы чуть дольше, чем должен. Могло ли это прикосновение быть последним? Вместо тысячи слов, которые он хотел, но не мог бы произнести, выходило лишь короткое: — Береги себя. Бессмысленная череда слов сворачивалось в столь лаконичную, короткую, наполненную чувством фразу. Вместо песен и гимнов, слез и хотя бы объятий, выходило два простых слова, стоящих дороже любого признания. Кирилл никогда не отвечал на его прощание, лишь слегка кивал — и уплывал в даль. Растворялся в горизонте. Иллуги хотел бы просить остаться здесь, рядом с ним, но не мог. Скорее, даже не смел. И вечером, высматривая в небе отблеск света фонаря, маяк приветливо мигал.

2.

Они познакомились при довольно занятный обстоятельствах. Иллуги тогда только стал ратником, Никита сразу завалил его бумажной работой. Разбирая тысячи бумаг своих товарищей, он раз за разом натыкался на лишь одну незнакомую фамилию. Флинс. Некий одинокий ратник с маяка за морем. Оставляя штамп поверх подписи, сортируя архив, прошивая документы — он всегда видел это имя, и никогда не видел самого светоносца. Будто бы тот не появлялся в Пирамиде вовсе. Иллуги знал Пирамиду от и до — и каждого в ней. Любопытство сжирало, и, не удержав его, Иллуги спросил Никиту про некоего Флинса. Упоминать о том, что его витиевато-каллиграфический почерк приковал его внимание с первого взгляда он не стал. Зато, старшина с радостью согласился их познакомить — и назначил поездку на маяк. Как будущему командиру, Иллуги должен знать своих товарищей в лицо. Флинс… Произвёл неоднозначное впечатление. Они швартовали лодку и Иллуги готов поклясться, что на берегу было ни души — но вот перед ним уже стоит молодой человек. Высокий, статный. Красивый. С лицом, будто бы его похоронили за живо, а затем раскопали и бросили посреди просторов промёрзшей земли. Старшина здоровается и, представляя молодого ратника, подталкивает его вперёд. Иллуга, кажется, представлял эту сцену тысячу раз — и протягивает руку вперед. Стесняясь — потому что еще так молод, крепясь — боялся выглядеть нелепо, и чувством приближения к разгадке тайны, он поднимает руку. Рукопожатие — в знак того, что они признают друг друга. Флинс аккуратно притягивает руку к себе, оставляя невесомый поцелуй на тыльной стороне ладони. — Меня зовут Кирилл Чудомирович Флинс. Но вы можете звать меня просто Флинс, молодой господин. Никита смеется, окинув взглядом Иллуги. И, пока тот в замешательстве, уводит их дальше по берегу. Флинс идет рядом с молодым командиром, пересказывая старшине один из последних отчетов. Иллуги, кажется, выучил рапорты слово в слово. Почерк превращается в голос и складывается в паззл. Разгадка стала ближе на миллиметр, но Иллуги видит, что история намного запутанней, чем он думал поначалу. Они совершают обход кладбища и расстаются, пока еще не стемнело Иллуги на прощание задерживает руку в чужой чуть дольше, чем должен. Кирилл холодный, но прикосновение к нему похоже на то, когда в суровую зимнюю ночь греешься у свечи. Вокруг всепоглощающая темнота, и маленький источник света напоминает о доме. Маяк остается позади.

3.

Кирилл редко посещал Пирамиду. В основном, он оправдывал это большим количеством работы на маяке — отчеты, подтверждающие это, регулярно поступали к Иллуги на стол каждую неделю. Но, кажется, он стал появляться здесь чаще, чем раньше. Иллуги знал каждого из светоносцев лично — и замечал, когда кто-то отсутствует. Точно также, он всегда знал, что Флинса нет рядом. Если Кирилл и появлялся, это всегда было без повода. Именно поэтому, заметить его в толпе на пиру было столь неожиданно. Кажется, праздник закатили по поводу очередной, и тем не менее важной, победы над Дикой Охотой. В их нелегком деле и тяжелой судьбе, только такие перерывы напоминали подобие мирной жизни. И ратники не отказывали себе в возможности насладиться часом, а может даже чуть больше, в отрыве от угроз. Иллуги хотел подойти к своему загадочному коллеге, но что-то его останавливало. Только он видел, что Кирилл приближался в его сторону — тут же искал укрытия в компании товарищей. Пирамида не была столь огромна, чтобы спрятаться здесь по настоящему, он мог лишь отсрочить неизбежную встречу на пару лишних минут толкания в толпе выпивших светоносцев. Хотелось бы слиться со стеной или лавкой, спрятаться под стол — и все мимо. — Молодой господин, добрый вечер. Бесконечно избегать эту встречу у него, ожидаемо, не вышло. Кирилл словил его на смотровой площадке, в дали от толпы. — Добрый, Кирилл. Наступило неловкое молчание и, пожалуй, это было одной из тех вещей, которые Иллуги хотел бы избежать. Он не знал о чем говорить, зато знал уйму всего, о чем предпочел бы молчать. — Мне кажется или вы от меня прятались? Есть вещи похуже молчания. Иллуги очень хотел бы сказать, что он чувствует. Рассказать, как очарован молодым человеком. Попросить остаться в Пирамиде подольше. В конце концов, просто обнять — он никогда не позволял себе такой роскоши, как близость их взаимоотношений. Четкая граница, где они только товарищи — и если Флинс умрет у него на руках, он должен быть к этому готов. Вместо этого, он может выдавить из себя только — Вам показалось. Вас самих-то редко встретишь в наших краях. «Наши края» — потому что Нашгород не был местом для ратников. Там жили люди, обычные люди. Участь же светоносцев — бродить по практически что крайнему Северу. Кирилл не отвечает на его подколку, лишь присаживается рядом. В детстве Иллуги боялся подходить к краю платформы — конструкция Пирамиды не вызывала доверия, но, вроде как, никто с нее еще не падал. По крайней мере, Иллуги об этом не знает. Если бы падал, кто-нибудь обязательно сделал бы отчет о таком происшествии, и Иллуги, разбирая бумаги архива, поставил бы на нем печать. Отчетов не было. Следственно, данное занятие как минимум не приведет к летальному исходу. Здесь было холодно и ветрено, даже будучи укутанным в тёплое пальто, хотелось съежится от северного ветра. Флинс, кажется, минусовой температуры вокруг не замечал вовсе. — Не замерзли? Кажется, Иллуги уже просил обращаться к нему на «ты» — и это никогда не имело успеха. То ли он доносил свои мысли недостаточно ясно, то ли Кирилл назло ему не слушал. Иллуги определенно должен внести правки в досье Флинса, добавив «тугоухость». — Нет. Вой ветра сопровождается счастливыми криками ратником. Командиру быть бы сейчас среди своих товарищей, поднимая бокалы за их успехи, разделяя радость праздника — но все же он здесь. — Почему не празднуете вместе со всеми? Естественно, его вынужденное одиночество не укрылось от внимания коллеги. Пусть Иллуги и не был никогда душой компании, но и затворничество было не про него. Признаться, что сознательно хотел скрыться, в том числе от внимания вопрошающего, он не мог. Будь его воля, он бы с радостью полетел с Пирамиды вниз, если бы это помогло избавиться от компании. Был бы первопроходцем инцидента «падение со смотровой площадки». Не то чтобы ему был неприятен Кирилл. Наоборот — он слишком хотел быть рядом. И это пугало. — Нет настроения. — У молодого господина что-то случилось? «Случился ты», — первое, и единственное, что подумал Иллуги. К счастью, только подумал, а на произнес. — Нет, вовсе нет. А вы сами, что делаете на празднике? Я никогда раньше не видел вас на пирах. Если уж Кириллу так интересно, что Иллуги забыл в одиночестве — то пусть сначала объяснит свое присутствие здесь. Когда объявили о празднике, последнее, о чем думал Иллуги — о том, что встретит здесь Флинса. И столь неожиданно было действительно увидеть его здесь. — Надеялся встретить вас, но вы, кажется, решили от меня сбежать. И снова они здесь. Кирилл, судя по всему, умеет читать его мысли — либо Иллуги слишком плохо скрывается. Его неудачное бегство не осталось не замеченным и это создавало новые проблемы. Решение было в сантиметре, но, к сожалению, Иллуги не дурак. Компания Кирилла была лучше прыжка с высоты скольки-то там метров. — С чего вы так решили? — Трудно не заметить, когда от тебя бегают. Кирилл чуть прислоняется к нему плечом — и это ощущается как ожог. Иллуга знает, что Кирилл холоднее трупа, хоть его прикосновения и обжигают. Где-то на грани между раскаленной сталью и замогильным холодом. — Я все же уверен, что вам кажется. Флинс встал, протягивая ему руку. — Давайте, в таком случае, вы составите мне компанию на сегодняшнем празднике. Иллуги руку принимает, опирается, чтобы встать. Кирилл руку не отпускает, ведет его ближе к себе. — Если вы не против. Иллуги не против. Но признаться в этом решимости не хватает — он только кивает, направляясь вместе с Флинсом к товарищам. Он составит компанию и на этом, и на следующем. Если повезет, на каждом празднике до конца своих дней. Лишь бы Кирилл сам был не против его компании — Иллуги надеется, так и будет.

4.

Иллуги, судя по всему, стоило лучше слушать лекции по медицине. Или быть внимательнее к себе. Может, тогда бы рана не открылась так не вовремя — и он был не пропустил удар. Под ребрами болело и, если повезет, ничего не было сломано. Поначалу он даже не заметил, что-то не так, продолжив отбиваться, пока копье со звоном не выпало из рук, ударяясь о камни. Противник не медлил — он напирал вперед. Отступая назад, Иллуги наткнулся спиной на подкрепление бездны. Именно тогда он и дал осечку. Один неосторожный поворот, и лезвие скользит по коже, разрывая ее грубым концом клинка. Криво. В последнее время Дикая Охота появлялась все чаще, людей не хватало — поэтому он имел наглость уйти в патруль один. Поступок, пусть и полный энтузиазма, был откровенно глупым. И, все же. По чистой случайности, рядом оказался Флинс, страшно было представить, что было бы, если бы он не. Вокруг — лишь безмолвные поля и ни души. Верный путь в могилу. С учетом всех обстоятельств, с вероятностью девяносто девять и девять процентов, Иллуги, даже если смог бы сбежать от врага, упал бы обессиленный в ближайший овраг, где и остался бы лежать, медленно истекая кровью, ощущая, как жизнь вытекает по невидимому таймеру, отмеряя его секунды до свидания со смертью. К его счастью, товарищ патрулировал поблизости, и от его внимания не ускользнули вой и удары оружия. С вырождением бедствия было покончено, с Иллуги — нет. Кирилл впервые за все их знакомство снимает перчатки. Это было единственным, о чем думал Иллуги. Не о том, как тяжело и больно дышать, не о стертых в кровь коленях, тем более не о ноющей ране. Тонкие пальцы аккуратно, пусть и спеша, растягивали защелки пальто. Задирали свитер, открывая неказистую рваную рану. Все такую же кривую. Уродливую. Руки у него и правда холодные. Хотелось прижаться к ним, как будто бы это лучшее обезболивающее в мире. Несмотря на то, что все его пальцы были в липкой, вязкой крови. — Прошу меня простить. Он льет огненную воду на рану и она не щиплет — она жжет. Выжигает. Если до рана просто болела, почти не давая о себе знать, если не шевелиться и почти что не дышать, то сейчас пронзительна резь отдавала в плечо и сводила все тело в напряженный комок нервов. Иллуги стискивает зубы, пытаясь быть мужественным. Тихонько шипит. Если он не в состоянии пережить ранение, как он смеет зваться командиром. Хотелось кричать, он прятал вопль внутрь. Не положено. — Больно? Голос Кирилла, пожалуй, последнее, что удерживает Иллуги в сознании. Сил хватает только чтобы кивнуть — и тут же отвернуться. На глазах проступили слезы боли, и Иллуги не хотел, чтобы товарищ видел его таким. Слабым. — Если вы позволите мне. Ни на миг Кирилл не мог забыть о своих манерах, даже когда Иллуги был буквально при смерти перед ним — и это было почти смешно. Флинс отрывает кусок свитера, снова пропитывая его огненной водой и, что есть силы, вдавливает в рану. Градация боли интересная штука. В детстве, Иллуги казалось, что боль — это поцапаться копьем или упасть с одной из бесконечных лестниц в Нашгороде. Но, кажется, настоящая боль — это острая, пронзительная резь и пульсация уходящей жизни. Он лучше бы тысячу раз проткнусь себя копьем, хоть насквозь, чем еще раз пережил это пылающее чувство. Кусок свитера впитывал в себя кровь, как губка, постепенно окрашиваясь в красный. Кровь растекалась по коже, оставляя причудливые грязно коричневые пятна высохшего спирта. К счастью, насколько Иллуги мог судить из своего положения, кровотечение постепенно останавливалось. Импровизированная повязка удерживала столь же импровизированный тампон из обрывков свитера. — Господин, вы сможете идти? Иллуги кивнул. Сил разговаривать не оставалось. Он цеплялся за рукав пальто Кирилла, как будто бы от этого зависела его жизнь — и, к сожалению, это не было метафорой. Флинс практически нес его, от этого было почти что стыдно. Жить хотелось сильнее всяких приличий. Он отведет его в безопасное место и там уже медсестры смогут его подлатать. Наверняка уродливый шрам так и останется у него на ребрах. Все это мелочи, он обязан целой жизнью товарищу. За такое нельзя расплатиться. Он благодарно молчит.

5.

Чем дольше они были вместе, тем больше Иллуги понимал, что он падает. В бездну, под названием Кирилл. И тем больше он надеялся, что Флинс никогда не узнает об этом. Его отношение к нему было так неуместно, хотя бы потому, что у них стояли более важные задачи — и каждый день он мог умереть. Любовь это роскошь, которую они ее могли себе позволить. Еще больше Иллуги боялся, что Кирилл узнает и отвернется от него. Не только потому, что он потеряет верного товарища — хотя это, безусловно, было важно. Кирилл был лучшим среди светоносцев. И Кирилл готов был идти за Иллуги в любую битву. Но еще и потому, что Иллуги действительно любил и ценил компанию таинственного смотрителя маяка. Сначала не понимал, затем избегал, но после — привык. Не мог не полюбить. Он не любил его за «что-то» и «почему-то», он просто смотрел — и понимал, что ни к кому не чувствует настолько глубокой привязанности. Ни с одним другим человеком он не хотел бы провести всю свою жизнь — ни одному другому человеку он не хотел бы доверить свою жизнь. Если бы он только мог, он вытащил бы свое сердце и подарил ему — и тот бы положил его на одну полку со своей бесконечной коллекцией камней. Сердце Иллуги сверкало бы не меньше драгоценных рубинов. Он не раз хотел завести разговор о своих чувствах, и сам же обрывал себя. И с каждым разом все невыносимее было молчать. Каждый раз, когда Кирилл, как бы невзначай, подавал ему руку — он вцеплялся со всей силы, как будто бы это последний раз, когда он может прикоснуться к нему. Он молчал, и становилось только хуже. В любом брошенном украдкой взгляде он хотел найти ответ на свой вопрос — но загадочный смотритель маяка на то и был загадочным, что Иллуги абсолютно не понимал, что Кирилл чувствует к нему. Может, если бы Иллуги знал, что он чувствует то же, что и он сам — может, тогда он набрался бы решимости признаться. Это было страшно. И страшно было то, что может ждать из в будущем. Посреди вечной войны промерзшей земли любовь не могла существовать. И, тем не менее, он любил. Первый раз в своей жизни, он любил. Это копилось годами, постепенно превращаясь в тянущее чувство под рёбрами. Не мог не думать о нем при каждом взгляде в бескрайнее море. И продолжал молчать.

+ 1.

Для Кирилла человеческие жизни были похожи на вспышку света. Яркую, короткую, мгновенно тухнущую. Он завидовал ее скоротечности — даже когда похоронил сотню другую товарищей и близких людей. Так было всегда. Ратники были другими. Они горели ярко, каждый по одиночке. И были готовы делиться своим светом с другими — гореть ради них. Кирилл пошел за ними добровольно, и это не было ошибкой. Может, он сможет осветить чей-то путь во тьме. Иллуги горел ярче всех. Этот светлый парнишка, такой молодой, такой… Живой. Он олицетворял слово жизнь. Теплый, добрый, решительный. Тысяча эпитетов, которые Кирилл готов был преподнести к его ногам, лишь бы хоть на миг увидеть улыбку на его хмуром лице. Он знал, ему нельзя привязываться, но соблазн быть рядом с чем-то, кем-то настолько светлым, был выше собственной воли. Он подкрадывался, как змея, все ближе и ближе, гипнотизировал своим появлением. Занимал так много внимания, как только мог. Он знал, что ему нельзя предъявлять хоть сколько-то прав на сердце этого милого человека. Но не мог отказаться. Хуже было бы только, если бы кто-то его увел. Кирилл пережил столько столетий и не смог бы пережить этого. Иллуги ничего ему не должен — он ничего его не обещал. Но каждый взгляд мимо него — хуже измены. В какой-то момент, Кирилл, кажется, стал даже отпугивать потенциальных спутниц. Бедные молодые ратницы, смущенно протягивающие очередной отчет, хотели задержаться подольше ради разговора — шанса познакомиться с командиром ближе. Подружиться или что-то большее. Кирилл не мог допустить, чтобы самое ценное его сокровище было нагло украдено у него прямо из-под носа. Он был похож на дракона, охраняющий пещеру с сокровищами, правда, у него самого оно было только одно. И коллекция различного раритета в приданное. Иллуги, кажется, его энтузиазма не разделял. По крайней мере, ему стойко казалось, что мальчишка его откровенно шугается. По началу даже избегал. Бесконечная игра в кошки-мышки закончилась тем, чем Кирилл и планировал — мальчишка действительно привязался к нему. И продолжал бегать. Только Кирилл подбирается ближе — Иллуги отходит на шаг, сохраняя безопасную дистанцию. Одновременно с этим, он чувствовал, как крепко Иллуги сжимает его руку. Он отвечал тем же. Спустя столько столетий он впервые правда захотел быть человеком. Променять бессмертие на всего одну жизнь рядом с солнцем. Стоит помнить уроки мудрейших — чем ближе ты к солнцу, тем легче сгореть. И камнем упасть на дно. Последнее время Иллуги был будто сам не свой, Флинс не мог не заметить. Все чаще командир сбегал, ссылаясь на работу — Кирилл точно знал, что в округе спокойно и никакой работы не существует. Но остановить побег не мог. Все чаще Иллуги старался не смотреть ему в глаза. И их прощания стали короткими. — Что-то случилось? Кирилл поинтересовался буднично, но точно знал — Иллуги понял его. Ему придется ответить, так или иначе он все равно узнает правду. — Нет, ничего. — Молодой господин, можете не врать хотя бы мне. Он походил на воробушка, растрепанного и пугливого. — Я, — он осекся, замолчал — кажется, я не могу рассказать вам. — В таком случае, может, я могу чем-то вам помочь. Он не хотел терять его. И все же любовь — та роскошь, которую он не мог себе позволить. — Нет, вовсе нет. Кирилл… Мы могли бы поговорить позже? «Для тебя — любое время», подумал Кирилл. — У вас есть все время мира, молодой господин. Помните, пожалуйста, что я всегда рядом. Он уже встал, будучи готовым уйти, оставив Иллуги дальше разбирать архив. Его остановили объятием со спины. Он никогда не делал так раньше. — Кирилл, спасибо. — За что, молодой господин, я ничего такого не сдела- Его оборвали. — Я благодарен вам за то, что вы просто есть. — Я всегда буду для вас. В любое время. Не забывайте об этом, пожалуйста. Любовь — все еще роскошь. Возможно, они приблизились к ней, хотя бы на миг.