По щелчку пальцев

　— Покажи ещё раз. Восторженный голос, пробивающийся сквозь плотную невозмутимость, — заставил Дотторе выдохнуть; как-то совсем уж напружиненно и без фанатизма. 　　Щелчок пальцами. Снова. Люмин сцепляет ладони в кулак. Подол её платья мечется вместе с бедрами в каком-то искалеченном восторге. По телу Дотторе пробегается вспышка; и вот, снова! Она не отрывает от него взгляда — рельеф, не спрятанный под белую мантию; обрамлённая золотом и властью правая рука, а левая, закованная в возвышенно-голубое обличие; а бедра и талия…! Да уж. Лучше молчать. Иначе Доктор точно забракует её желания. Но как же искушенно путешественнице хотелось пересчитать каждый ремешок; пройтись своими пальцами вверх и до самого низу, огибая всё естество мужского телосложения. 　　Всё-таки боги — притягательны; 　　даже если они ложные. Но на разочарование Люмин снова раздался щелчок. Почти что оглушающий, отрезвляющий и вынимающий её из каких-то собственных фантазий; в которых она едва ли сознается. Слишком уж не хотелось ей терять свою изнеженную сталь в образе. Только Доктор то прекрасно знал; вернее — догадывался. По тому, как она губы прикусывала; как гулял подол платья по бёдрам; как долго её молчание томилось. И довольно-коварная ухмылка проскочила на долю секунды в уголках его тонких губ. Как очередная гипотеза, которую он намеривался проверить. О, в конце концов, у него всё сводилось к одному. 　　Эксперимент.  После щелчка нечто привычное и более сдержанное вернулось на свои места. Белая, закрытая мантия-халат; стальной, строгий ворон и куда менее пышная маска. И ремней поубавилось, как и открытых частей тела Доктора. Люмин вздохнула; ручки её — плотным, протестующим крестом — сжались на груди. Сквозь невозмутимость зрело недовольство. О, и теперь-то всё тайное стало явным! 　— Ещё раз, — чётко произнесла она. 　— С тебя хватит. Испытывающе-выжидающе его рука примкнула к собственной пояснице сзади. О, какое же восхищение ему, Доктору, сладостно выверять каждую недовольную складочку над её бровками и надутые губки. Право, Люмин — само очарование. Даже вот такое вот нелепо-требовательное и почти что обиженное. Однако путешественница — не из робкого десятка! — и совсем не из стыдливого. Не любила она, когда из неё выбивают чистосердечные признания, но… Доктор потом получит своё; воздастся ему уж как следует. 　　Она обязательно всё запомнит. 　　И игра провокаций…! 　　Уже будет принадлежать ей. 　— …знаешь, а тебе идёт. Даже больше, чем так. На шароварах явно не хватает ремней. Её голос — спокойствие. Но пальцы плотнее сжимали тонкую кожу локтей. Люмин видела; нет, вернее, она прекрасно знала — Дотторе просто испытывает её реакцию; проводит очередное умозаключение и… ах, конечно же, куда же без эксперимента и без ценных переменных, а потом и его невообразимо ценных данных? 　　И в который раз она 　　добровольно соглашалась 　　на всё это. 　— О, пташка, не обманывай ни себя, ни меня. Скажи так, как есть. И, может быть, я… 　— Ещё раз, Доктор. Я настаиваю. Она не боялась — пташка эта с нравом экзотическим! — поперёк ему слово вставить. Янтарь в её глазах решительно сталью метнулся прямо в него. 　　Люмин требовала. 　　А Доктор… ах, само собой 　　только довольствовался тем. 　— Неужели? Приму это за прямой ответ с некоторой погрешностью и… личной моей поблажкой. Специально для тебя. 　　Щелчок. Снова. 　　Эксперимент… продолжается. 　　Тот самый; немыслимый 　　и со всеми последствиями. Улыбка Доктора ползёт вверх; как коварный полумесяц, который зреет над лунным небом омерзительным нарывом. Он довольствовался; он рассматривал; он замечал всполохи тонкого интереса под её ручками и на зажатых, пухленьких губах. Его рука потянулась к ней, как божественная длань, и сжала подбородок; изнеженный и невероятно плавный. Тихий, властный шёпот коснулся лица Люмин. 　— Достаточно? Будто ворон, он склонил голову к правому плечу, чтобы лучше рассмотреть, как пшено её прядок опадало на запястье и щекотало кожу. 　— Нет, Доктор. Я хочу начать новый эксперимент. Например, проверить своё терпение. И как крепки эти ремни на твоих новых одеждах.  И изящная рука трепыхнулась под его остатками белой одежды, зависая под левым подреберьем, натягивая ремешок. Провокационно и с тихим, едва ли громогласным желанием. Когда Люмин улыбалась в таких ситуациях — это значило одно. Начатый ею опыт переходит в активную фазу. И остановить её не в силу даже Дотторе. Вернее, не то, чтобы он даже хотел пытаться это остановить. Ведь это тоже сбор полезных данных, не так ли? Пусть и более локальных, и сладостно-будоражащих, и вообще не имеющих ничего общего с наукой. Под маской Доктора — алый заплескался яростнее; его рука плотнее обхватила тонкую талию, сжимая. 　　Этот эксперимент будет включать в себя 　　сладостную игру на ощущениях и терпении. 　— Тогда посмотрим, пташка, у кого его останется больше. Мужчина огладил пальцами нижнюю часть подбородка — ему одного движения хватило! — чтобы острой иглой во мраке этой лабораторной комнаты срезать атласные ленты её платья. О, ничего страшного; Дотторе знает, как дорого ей платье. И он непременно сделает всё должным образом после. А сейчас…! Имеет ли подобная мелочь — хоть какой-то вес, чтобы прерывать сей эксперимент? Ничуть. Предвкушающие мурашки уже пробежались по телу. Люмин успела ухватить одной рукой опадающие ленты и платье, прижимая их к плечам. Остальная часть её платья осталась висеть, обнажая тонкий, кружевной лиф и вздымающуюся под ним грудь. Первая реакция зафиксирована Доктором — надпороговое возбуждение переменной, проявляющееся в виде парестезии, повышении температуры тела и учащенного дыхания с повышением пульса. Как и первая реакция была зафиксирована самой Люмин — чрезвычайно острая, испытывающая улыбка, которая так и будет искать раздражители на её теле и активировать их. Но в свою очередь — о, едва ли та сдастся ему так покорно и легко! — не испытывав Доктора в ответ. На тяжелом придыхании её рука, отпустив то, что оставалось от платья, ринулась вперед, прильнув к нему; к этому несносному и самоуверенному Ложному Божеству. Ручки сами по себе закрались глубже под ремни — трогая, исследуя, ощущая и лёгкие отметины на коже оставляя царапинами, зудящими реакциями тела. Знает она; доподлинно знает — его тело отзовётся. 　　Ведь даже богам не чуждо человеческое! То самое человеческое, соприкасающееся в импедансе каких-то противоречивых и давящих чувств; та самая рефлекторная тяга, подпитываемая нейрогуморальными реакциями и их последствиями. Ах, может, иногда стоило немного приземляться? Особенно сейчас. Когда щекочуще-возбуждающие девичьи руки пытаются пробиться сквозь его вторую кожу. И отклик определённо есть! Даже сильнее, чем ожидалось. Доктор шелохнулся, раскручивая путы своих рук на её теле, будто самые плотные ремни. Теперь его ладони касались; измеряли, как сканер, жар тела в районе бедер, придвигаясь по накалённой от возбуждения коже вверх по талии; а затем ровно вниз, оседая крепче. 　　Порыв; резкий, почти что животный, 　　Его дыхание зависает у её ушка. 　　И испытывающий шёпот вопрошает; 　　как бог, взывающий мольбы к себе. 　— И какие же данные ты получила, пташка? Доктор интересуется. Не забывает о сладкой, манипулятивной неге удовольствия — там, где она любила более всего его испытывающие поцелуи — в районе шейки; прямо под ушком; с лёгкими, подначивающими укусами. Люмин робеет на доли секунды, выпустив вместе с застоявшимся комом в горле приглушенный, почти что подавленный вздох, не отпуская с контрастной талии его своих маленьких, чуть дрожащих рук. 　　О, её не так-то просто сломить и подчинить; 　　даже чем-то величественно-божественным. 　　И на этих контрастах они играли давно, 　　воедино сливаясь каждые разы. 　— То, что ты еле сдерживаешь себя. И даже такому ложному божеству… не чужды мирские проявления. Рука её оглаживает и исследует; ребрами ладони та проходится помпезно по величественным изгибам его мужественного тела — слишком манерного и нарочито оголённо-божественного! А пальцы меж этим ковыряют ноготочками ремни весьма требовательно. Люмин пытается снять их; оттянуть остатки малейшие его белой, небрежной мантии. Она не боится показать собственного нетерпения; не боится теперь без настороженности раствориться в его руках. О, в конце концов, она всецело понимала — он не сделает с ней ничего такого. 　　И не сделал бы; 　　даже тогда. 　　Уж слишком ценная переменная млеет в его ладонях. 　— А у кого-то слишком изощрённые вкусы. Но, пожалуй, не стану лукавить: это играет на руку и мне. Любые данные такого рода могут оказаться не только полезны. Но и приятны. Как, например, вверх ползущая его рука, ловко залезающая под лиф. Всего лишь женская физиология; всего лишь нечто невероятно мягкое, пышное и округлое. Но если надавить вот так и сжать чувствительные места…! Реакция не заставит себя ждать. И Люмин давала эту реакцию; а исследователь-Доктор — довольствовался результатами. 　　Странное месиво эксперимента плоти и ощущений; 　　их странная игра эмоций и оттенка исследований. 　— Тогда нам стоит расширить… экспериментальный полигон. Как смотришь на это, Доктор? Люмин перешагивает через собственное платье, отставая от ремней и хватая его руку, лежащую на её груди. Она отпрянула; лишь на секунды. Чтобы оставить Дотторе с мимолётным ощущением «ничего» и потянуть за запястье, извитое золотыми узорами и лей-линиями. 　　Пташка умела искушать не хуже самого Ложного Божества. Лаборатория, служившая тайным местом их встреч, из холодной комнаты с ядовитым запахом стерильности, — вдруг превратилась во что-то более уютное; почти что интимное и накалённое. И даже стол с разбросанными записями и остатком кофе в кружке — не были помехой. Да и не так уж это было важно! Времени на поиски других мест и позиций — не валидно и крайне неэффективно. Она лёгкой, маленькой пташкой приземляется поясницей на край стола, всё ещё подтягивая за руку Доктора к себе. Путешественница искушающе-изящно располагается спиной на столе, отодвигая локтем свободной руки застоявшуюся чашку с налётом вчерашнего кофе. И его планы, и гипотезы, исчерченные чернилами небрежно, — заботливо и кропотливо отодвигает; не скидывая и не вороша. Знает, что ему важно это; а «окно» страсти никогда настолько не туманило янтарный взор Люмин. 　　На губах что-то сладостное сомкнулось; 　　что-то испытывающее и нетерпеливое. Её ножки растягиваются; стопы касаются ремней, откидывая в сторону пласт белой ткани, мешающей увидеть ей чуть больше. Люмин испытывала и провоцировала; но вместе с этим — и изучала. Так, как хотела. Любовалась. Этим помпезным видом его, Дотторе, в новом и почти что неизученном ей обличии. 　　И когда же возбуждение успело смешаться с любопытством? Уже неважно. 　— Слишком много провокации. Не забывай, кто устанавливает все правила здесь. Перехват; её стопа обездвижена. И щекотливый, граничащий с блаженством, разряд пробежался по ножке. Люмин поспешила сомкнуть их; но Доктор быстро раскусил её жест, устраиваясь меж бёдер. Любая провокация — будет прервана; любое сопротивление — подавлено. 　　Боги ведь диктуют свои правила, так? 　　Но этот Бог… принимал любое сопротивление. 　— И ты каждый раз просил меня нарушить твои правила. И искушал всё сильнее и сильнее. Ты думаешь, я теперь могу иначе?  Улыбка; как лучик восходящего солнца. Холодная сталь с её образа плавилась жаром тела. Если раньше она в него вонзила бы десять мечей…! То сейчас ей хватит одного взгляда, скользящего вдоль его маски и подрагивающих мышц рук, которыми он зажимал её в области этого рабочего стола в его холодной, мрачной лаборатории. А Доктор и не гнушался; почти ничем — в конце концов, он привык рассматривать всё, как вызов и эксперимент; как набор гаек и шестеренок, которые можно изучить и разобрать. И даже человеческое — то, что, казалось бы, разбору не подлежит — становится для него вызовом. И именно Люмин… давала ему шанс изучить всё это; заглянуть внутрь себя и… ах, почувствовать себя тем, кому сейчас не нужны эксперименты и самые злые образы и маски. Рука мужчины плавно, как божественная, испытывающая длань, опускаются на бедра Люмин и властно сжимают нежную кожу, вдавливая и оставляя следы себя. Акт власти, данный только ему. 　— Тогда первое правило, за нарушение которого ты не получишь ничего. Свободной рукой, снимая оковы с лица, на Люмин теперь устремляется его взгляд; его, Зандика, — алый, с заметными кругами под глазами и этой испытывающей хитринки и огонька любопытства и вызова! Это был не бог, а человек, жаждущий чуть большего. В том самом спектре изощрённо-пошлого и грязного, окрашивающий зрачок в более темные, томные тона. То, что он не успел рассмотреть и распробовать в своей парадигме. Маска опадает рядом; с кружкой того самого недопитого кофе, края которой налётом и следами его губ покрылись. Теперь эта контролирующая и серьёзная на лице маска ему ни к чему. 　— Правило первое, — властным, глубоким шёпотом констатирует тот, — смотреть только в мои глаза. 　　И он смотрел прямо на неё; 　　изучая, исследуя и пробуя. 　— А второе? Мурашки бегали по коже, копошась где-то внутри каждой чувствительной части тела; Люмин пыталась сомкнуть ножки, но лишь плотнее обхватывала его бедра, притягивая к себе. В легком, почти что незаметном девичьем нетерпении. Она не просила прямо. И не попросит. Невозмутимая и твёрдая сталь не позволяла ей переступить границы уж слишком прямого и пошлого. Эта игра с Ложным Божеством только начинается. И на этот раз Люмин будет соблюдать каждое правило. Ведь только тогда можно получить благословение? 　　Синоним которому неприкрытое удовольствие. 　— А второе… двигаться. Не затухай в моих объятиях. Я знаю, ты можешь, пташка. Третье — дай мне знать обо всём, что ты видишь и ощущаешь. Изучающе его рука вдоль её животика прошлась; тот поджался и сократился. Люмин попыталась извиться — отнюдь, не в сопротивлении, а скорее в сладостном подрагивании. Тяжелый вздох вырвался сквозь сжатые губы. Установленные правила — лишь подначивание; катализатор всех нейрогуморальных реакций и выброса окситоцина, которые провоцировал Доктор. 　　И в её, и в свою сторону. Кружевной лиф — будто бы специально подготовленный заранее! — медленно сползает вниз; Дотторе мучает застёжку, словно самый сложный механизм, на доли секунды путаясь пальцами. Люмин замечает эту заминку, всё ещё глядя в его глубокий, сосредоточенный яхонт глаз. 　— Пока я лишь ощущаю, как ты сдерживаешь себя. Не хочешь ослабить свой собственный контроль, Доктор? Люмин в застывшей на доли секунды невозмутимости лишь качает головой. Пшеничные её прядки беспорядочно рассыпались на собственных плечах; она чуть приподнимается на локтях; потягивается коленом ближе к нему, касаясь нарочито легко и воздушно бугорка, сокрытого за куском белой мантии. И пресловутый контроль — медленно таял; ни одно Божество не способно выдержать людского искушения. Особенно Ложный Бог. 　— Всему своё время, — испытывающе точно подмечает тот, сомкнув месяц улыбки с тёплым дыханием над её ушком, — мы движемся постепенно. Ты же этого хотела, верно? Рассмотреть и испытать. Я лишь даю тебе эту возможность, милая моя. А как ты ей воспользуешься… о, зависит только от тебя. Доктор качает головой; бирюзовые его пряди мечутся по оголенной шейке, задевая грудь. И в этом сладостном метании — экспериментальной возможности не упуская! — он кусает её за краешек ушка. Там, где более всего нервных окончаний; там, где ей более всего приятнее — о, он знал слабые места; вернее — он давно изучил всё, что с её телом связано. Это результат его наблюдений и… некогда выведенных гипотез касательно переменной Люмин. 　　Тех самых побочных гипотез, 　　что с научным имели мало. 　　Но зато как много лично для них…! 　— Ты прав, — меж слов Люмин сжала подолы его ткани сильнее, пытаясь наконец-то сдвинуть те, но едва ли выходило, — и я воспользуюсь этим, как только смогу. Стальными прутьями её руки сомкнулись на его, подползая вверх — по позолоте и иссиня-сверкающей коже. Подушечки пальцев мягко обволакивали, трогали, поддевали и простирались выше и выше; до самых его плеч. Люмин плотно сомкнула их, давая ему понять, что на провокации Божеств она хоть и ведется, но головы не теряет. И той самой невозмутимой своей нотки и нежности, облаченной в грациозную сталь и экзотический нрав. Словно мягкие перья, её руки перетекают к лицу. Она выразительнее смотрит в его глаза. В алом омуте плескалось не только превосходство с тёмным возбуждением, но и та самая искра. Не только жажда исследований её тела, но и нечто большее. То самое нечто большее, что хотело принятия. Пусть и через пошлый акт единения физических их начал. 　　Люмин смотрела ему в глаза; 　　вылавливала каждую искру 　　и принимала. Тонкие руки потянули его на себя. Ближе, почти что вплотную; тело к телу; губы к губам — будто замкнулась цепь, давая мощный разряд. Доктор почувствовал её вкус — невероятный! Мёд, пыль далёких звёзд и пухлая нежность. В то время как на её языке тлел тяжелый аромат кофе, пыли и чего-то невероятно терпкого. Как специи Сумеру. Или как остропряный формалин в лаборатории. Гремучая, однако, смесь. Поцелуй не терпел страсти; скорее — требовательного изучения друг друга. С двух сторон. И её руки на его скулах плотнее смыкались, в то время как янтарь очей сладостно прикрывался, а его глаза… в секундном изумлении замирали точно на ней. Рука Дотторе сама двинулась по касательной изгибов мягких, минуя линию талии. Пальцы требовательно зависли на беленьких, раздутых шортиках, сдёргивая их прочь; оставалось лишь ничем не прикрытое кружево, впивающееся в пышноту бёдер. 　　Томный вздох; 　　лёгкое подёргивание. 　　Это был её предел. 　— Ты… решил испытать мои пределы? 　— Всего лишь изучаю, пташка. И у кого тут больше терпения? Поцелуй заканчивается; а провокации — нет. Доктор подтягивается, оставляя собственнический укус на её губах, когда она придыханием даёт ему свою реакцию в виде стонов — глухих, скрываемых и с ноткой того самого тихого умения Люмин владеть собой. Но он-то знал, она — в его руках особенно! — нежная девушка; красивый и самый редкий цветок. 　　И он даст ей распуститься полностью. В лёгкой провокации и поддевании — её стопы давят на его поясницу, замыкаясь. Их притяжение становилось теснее; как и этот столик, вмещающий их двоих. Доктор зависает над ней; голову в сторону, будто ворон внимательный, склоняет. И улыбка огнями возбуждения раскручивается в ещё более коварный полумесяц. Как и алое, томное нечто в его взгляде на неё — в том числе. Рука проходится по её подбородку, вверх поднимая. Он гордое личико путешественницы рассматривает; крутит в своей руке, надавливает пальцами на ямочку на подбородке и вновь истошно-томительно вниз перетекает, цепляя наконец-то промокшее от возбуждения кружево. Ткань податливо скользила по горячей коже. Теперь контраст был более липко-тянущимся — холодная лаборатория; жар его тела, разделенное всё ещё белой мантией и её налипшее плотной вязкостью наружу возбуждение. 　— Признайся, ты просто хочешь оттянуть момент и помучить, оставляя от меня крупицы. 　　Лёгкий протест бунтуется в ней. 　— Ах, какая точная догадка. Но на деле мне просто нужно убедиться, что ты готова. Позволь. Снизу вверх — по блестящей влаге — касаясь самого сокровенного и эрогенного, Дотторе пальцами проводит. Налипшая влага комкалась на его пальцах переливчатым жемчугом. Ещё движение; ещё и ещё. С каждым разом — глубже; до поверхностного погружения. Там, где Люмин чувствовала сокращающуюся пустоту. Она ёрзала; в мычании протестующем не способная уже противиться тому, как туманился и темнился солнечный янтарь в её очах. 　— Если это эксперимент на моё терпение… то я не буду играть по твоим правилам. И как только она хотела отвести от него взгляд, воспротивившись…! Доктор её остановил, плотно фиксируя подбородок свободной рукой. Люмин лишь успела хватиться за его крепкую хватку двумя ладонями, обволакивая запястья и царапая ноготочками кожу. 　— Тогда ты не получишь ничего, — мужчина цыкнул ей в губы, — такой пташке, как ты, нужно чуть больше терпения и послушания. Иначе как она добьется божественного расположения? Головой раскачивает; цыкает повторно. На губах её замыкает лишь до крови властный укус. А затем… ах, на радость и свою, и в особенности её — ближе прижимается. Там, где через ткань его собственное твёрдое возбуждение царапало и разрывало его терпение в клочья. Всё же Дотторе — не Божество — а всего лишь человек, который всё ещё поддается искушениям. 　　И как устоять перед той, 　　кто смотрит прямо в душу? 　— Да сколько же у тебя самомнения и терпения…! Люмин на доли секунды голову отвернула, щекой касаясь холодного стола и на эти же доли секунды приходя в себя. Но рука Доктора не позволила; нет-нет — первое правило он нарушать не позволит. 　— Нисколько, — твёрдо констатировал тот, — не нарушай правил. И всё будет. Лёгкий, колющий поцелуй застыл на её шейке, а рука развернула нежный девичий подбородок. Дотторе смотрел прямо Люмин в глаза; испытывающе и глубоко. Прямо как его пальцы, заполняющие пустоту внутри неё, тем самым выбивая сладостное щебетание своей изящной, растянутой в удовольствии по столу его лаборатории пташки. И нарочито, зная тонкости женского тела, он не забыл пальцем большим коснуться самого чувствительного, вбивая эту бусину удовольствия круговыми движениями до потери её контроля над собой; но лишь временно. Как затравка. А затем пальцы монотонно, клинически и исследовательски собирают влагу; замеряют необходимый уровень возбуждения и… ах, конечно же, куда же без нотки коварного ехидства и коварства, которое выливается в эту сладкую негу удовольствия? 　　Как и для неё; как и для него. 　　Но терпение не резиновое; 　　вернее терпение — уже слишком твёрдо. Дотторе хмыкает, вынимая пальцы — склизкой паутинкой прямо на глазах Люмин, которая всё ещё на него смотрела! — растягивалось её собственное возбуждение. Пошло и вызывающе. Шлепком его рука легла на бедро, подтягивая ближе и нарочито пачкая вязкостью пунцовую кожу. И твёрдое, налитое и нетерпеливое уткнулось прямо в неё. 　— Умница. А теперь расслабься. Люмин всё ещё смотрела на него; иголочки-мурашки пробегались по телу, когда она почувствовала его член у своих бёдер. Ножки рефлекторно сомкнулись; глаза поджались с солёной влагой у век. Всё-таки Люмин — самая простая девушка, которой свойственно краснеть и дрожать под мужчиной в акт их неминуемого слияния. И в этом было своё очарование; особенно для него. Перед ним одновременно та, что прошла через неисчисляемое количество миров и путешествий; и та, что млела от одних лишь его ласк. Ох уж эта по-человечески противоречивая природа…! Его рука ложится на её колени; раздвигает. Его тело ближе к ней. Он почти что придавливает путешественницу, упираясь плотнее к ней; к тому пышущему, влажному возбуждению. Вкрадчивый шёпот вьётся над её ухом, пока янтари её глаз распахиваются во взгляде на всего него. 　— Продолжай смотреть на меня. 　— Я…! Просто займись уже делом. И смотрит ведь; несмотря на то, что колышется её пшеничный волос в сторону, на эту величественную помпезность; на эти твёрдые плечи и напряженные мышцы у предплечья; на колечко не портупеи, а расшитых золотом одежд. Вверх поднимается; от его грудной клетки, которая вздымалась тяжелее, выдавая его собственные соматические слабости, — до самого его острого лица и этой фирменной, острой, скрученную полумесяцем улыбку. Люмин сглатывает. 　　Алый сверкает уж слишком пытливо! 　　Но её этим не сломить; она смотрит в ответ. 　　И ждёт; с придыханьем нетерпеливым. Толчок. И иголочки-мурашки пронзают сладостно поясницу вместе с вырывающимися стонами-щебетаниями. Люмин выгибается; рефлекторно будто бы навстречу. Тонкие запястья впиваются в его предплечья. Тянут, обнимают; ноготочки нетерпеливо от удовольствия скребутся по коже, царапая части одежд и позолоченных деталей и нитей на его теле. Его рука с плавной властью загибается ей под спину, к себе притягивая. Мужское, тяжелое дыхание разносилось над тонкой кожей ушка. Он начинал медленно. Почти что вальяжно, ощущая на каждой своей жилке её испещрённую влагу и тесноту. Однако божественная сдержанность и власть гасла в нём, срываясь на что-то примитивное и инстинктивное. Дотторе растворялся в этом акте слияния — время от времени возвращая себе контроль, пальцами перебирая по её спинке, нащупывая лопатки и ближе к себе прижимая. Пока она трепетно, словно единственную и самую крепкую опору, обнимала его. Стоны приобретали ритмичный, почти что влажный характер. Её носик утыкался в её плечо, а взгляд, нарушая правило, меркнул. 　　Но это всё было не важно; 　　И уже абсолютно не нужно. Мурашки кочевали от поясницы в низ живота, разжигая угли удовольствия до белого каления — и это было взаимно. Ритм его движений учащался; бёдра Дотторе вбивались в неё. С каждым разом — нарочито сильнее, сбрасывая напряжение в погоне за удовольствием. Ножки Люмин притягивали его; замыкались на пояснице, и в лёгком спазме дрожали стопы, вытягиваясь на мгновения, чтобы снять это тягучее наслаждение. Стол под ними уже впитал всё тепло; лишь кружка с недопитым кофе с ложкой внутри подрагивала в ритм их телам, которые натягивались тонко острыми струнами. И медленно — во всём этом сладостном слияния физического — каждый подходил и к усталости, и к кульминации. Главная прелюдия была сыграна идеально; а на сам акт оставались интенсивные и отрывистые мгновения. Руки Доктора ищут кожу Люмин; блуждают пальцы по лопаткам, задевают золото волос. Дыхание впивается в тонкую кожу шейки, оставляя укусы-поцелуи в прерывистой манере; резкой, почти что животной и непредсказуемой. С каждым толчком Люмин растворялась — в его движениях, в его руках, в его величественном виде и резкой, ударяющей в виски мысли о том, что они это делают… в таком виде. И взгляд её падает на ворона стального на левом подреберье, который смотрел уже точно на неё. Путешественница томно сглатывает. 　　Эта была её идея; 　　её желание. 　　И теперь она пожинает все последствия. Последствия, что близятся к своему физическому окончанию. Люмин вспоминает про установленное правило, пока её тело постепенно накипает и вот-вот не уже не выдержит. Тонкие, нежнейшие ручки распутываются с его предплечий, плавно, лёгкими пёрышками, перетекая к скулам. Она обхватывает его лицо ладонями, сжимая. И смотрит. Томно, возбужденно; приоткрыв пухлые, искусанные им же губы. 　— Ты просил… смотреть. И говорить… так вот, я… Резкое; прерывистое. Он шикнул, как дикий ришболанд, ей в губы, касаясь их своими. На сладостном пике этому Ложному Богу теперь было не до правил. 　— Ни слова. Я понял.  　　Ах, слова, слова…! Лишний на пути к кульминации звук. Нужны ли они сейчас, когда всеми реакциями и проявлениями голосили затяжным удовольствием их тела? Люмин покорно кивала; сталь её пальчиков всё ещё его плечи тягостно сжимать пыталась. А Дотторе просто продолжал. Последний ремень контроля, кажется, уже порвался, срываясь на какие-то животные и совсем пошлые проявления. В точке кипения — его ритм нарастал; движения ближе; касания тверже. Люмин оставалось только принимать, сладко выпуская дерущие горло стоны — ведь сдерживаться уже не имело смысла. И искать каких-либо иных слов, кроме тех, что диктовало ей собственное тело. Её прямой, аккуратный носик начал трепетно искать его плеча. А зубки рефлекторно покусывали кожу. Дотторе даже не почувствовал. Нечто сладостное нарастало меж бедер; патокой липкой тянулось мурашками вдоль ножек, замыкаясь в какой-то переслащенный и дробящий комок ощущений. Ноготочки Люмин скреблись отчаяннее; стопы вытягивались, не пытаясь замкнуться на его пояснице и подтолкнуть ближе к себе. Сладостная нега одолела её первой — будоражащими и подрагивающими сокращениями; и той самой, липкой, избыточной влагой. Тело теряло чувствительность; а мысли расплывались. Из последних, вымотанных сил — Люмин держалась за него. Она знала; точно знала — он не отпустит. Даже в порыве этого сорванных ремней контроля и собственной сдержанности — она для него не на последнем месте. 　　И он не отпускал. Сильнее его руки прижимали её тело к собственному, мечась по спинке и пояснице тончайшей, исследуя и одновременно терзая крепкостью своих объятий. Пальцы Доктора пересчитывают каждый позвонок; алые глаза смотрят, прижимаясь к груди, исподлобья и высчитывают по нарастающей каждый её стон и вздох. Она близка; она… всё. И это был спусковой механизм для него самого. Гортанный, низменный рык опалил её ушко. О, нет, то уже было не Божество, а дикий ришболанд, которому ослабили путы контроля. Вернее, он сам позволил себе ослабить их! И, вонзаясь в неё глубже в своём резком темпе, в котором в кульминации себя удовлетворял каждый мужчина, он кончает. Ах, его тело тоже имело пределы. Особенно в этом акте не только физиологического удовлетворения, но и какого-то единения, апогеем которого являлся секс. Тёплые, белые пятна объединяются с её липким и вязким, прозрачным, те воедино смешиваются остатками на их телах. Максимально пошло; максимально чувственно и… какая, впрочем, разница? Сейчас им не было дело до реакции их тел. Только до той самой кульминации, после которого всегда следовал лабораторный холодок. 　　Дотторе возвращает себе контроль; 　　надевает вновь на себя все ремни. Его руки бережно огибают её спинку, выпуская из клетки страсти; он надавливает на позвонки, рефлекторно заставляя ту выгнуться себе навстречу. Он проверяет; контролирует каждый её вдох и выдох, сердцебиение, пульс; пересчитывает их мысленно и смотрит за мышечной реакцией тела после соития. Нахмурив брови, Доктор прикрывает веки на доли секунды, чтобы позволить себе завершающие тяжёлые вздохи в самую её шейку. Как обжигающая метка, которая в отличие от укусов зубов, — пропадёт за считанные мгновения, но… останется в её, Люмин, памяти после всего, что было. 　　Она нарочито цепляется за его силуэт сильнее. 　— Добилась своего? — коротко спросил тот, не находя более… приемлемых слов; Дотторе так и не научился говорить что-то подходящее после близости. 　— Угу, — пролепетала она, сводя ножки и чувствуя холодок помещения, — а ты куда собрался? 　　Нет, не то, чтобы он хотел просто улизнуть…! Но пальцы Люмин ловко обхватили часть его белой мантии, потянув на себя. И с целью собственного прикрытия наготы; и с целью… да, чтобы он остался. В таком виде. Ещё немножко. Рядом с ней. У Дотторе после секса всегда нарочито-мило выбивались непослушные бирюзовые прядки и алый взгляд мутнел слишком уж прозаично. 　　И Люмин это замечала. 　　Всегда-всегда. 　— Привести себя в порядок. И, например, позаботиться о твоём платье и выделить специально для тебя несколько вещей из своего гардероба. Взгляд падает на помятое платье у стола; со вздохом каким-то слишком уж уличительным! Будто Дотторе только что за шкирку поймали и вернули обратно. Хотя он всё ещё не научился… «как надо». 　— И поэтому ты решил оставить меня тут одну после всего, что было? Плохой из тебя… Бог. Это не упрёк; Люмин таила в уголках губ улыбку. Она подтягивала ближе его белую мантию, похожую больше на разорванный надвое лабораторный халат. Путешественница прикрывала грудь, пряча и подбородок тоже. Лишь янтарный взгляд бегал по Доктору как-то слишком тепло и игриво. 　　Как отблески солнца по утру. 　　Такие же слепящие и отрезвляющие. 　— Но… знаешь, — продолжила Люмин, кутаясь в кусок несчастной ткани Ложного Божества, — я ценю твою заботу. Колючую, своеобразную, ворчливую. Заботу именно на деле. Лёгкий кивок. На что лишь от Дотторе она получает кривую улыбку, которая больше походит на какой-то нелепый и неестественный оскал; и хищный, и разоруженный одновременно оскал. Улыбался он — мягко говоря! — как умел. Как и показывал своё расположение. 　　Слишком уж изощрённые у Доктора методы! 　　Только вот Люмин никогда против и не была. 　— В мои обязанности теперь входит комплекс мер о такой переменной, как ты. Ах, вернее, в той парадигме, в которой мы сейчас находимся, это называется заботой, верно? Без стеснения он выворачивается из этой белой мантии, оставляя ей ту. Со своим запахом; с этой твердостью в воздухе; с чуть кисловатым формалином и лёгким, пряным запахом, не как от кофе, а как от чего-то более разнообразно-терпкого. То, что было только его. Тепло мантии после секса окутало Люмин. Вместо платья и… пока что вместо того самого гардероба, которого он обещал ей на время, пока она не приведёт свои расшитые шелками и лентами одежды в порядок. 　— Верно, — тихо согласилась она; голос Люмин твердел и переходил в её привычный, невозмутимый тембр, — если настоящие Боги не хотят обо мне позаботиться, то пусть хотя бы один Ложный Бог сделает это. 　　И он не нашёл слов. 　　Только немое согласие. Алый, пронзительный коснулся обнажённых плеч Люмин, выглядывающих из-под мантии. И мурашки пробежались по телу; пока ноткой привычного коварства его улыбка замкнулась на тонких, высохших губах во взгляде на неё. И что-то в левом подреберье его странно ёкнуло. Но Доктор списал это на обычные последствия после секса — незначительная нагрузка на сердечно-сосудистую систему, гормональный всплеск, повышение эндорфинов и окситоцина, который, впрочем, давал похожие реакции учащенного сердцебиения и… на секунду он всё же опешил. И понял. Но не сказал вслух; незачем. 　　А Люмин заметила это. 　　Но не стала говорить. Пока что. И Доктор на том ушёл ворошить гардероб ради синих рубашек специально для её плеч, пока она в объятиях комкала оставленную им мантию и вслушивалась в каждый звук. Да, пожалуй, такие проделки с Ложным Лунным Богом и такой образ Доктора… нужно практиковать несколько чаще.