Осаму — табуированная тема

Пока Федор качает в руках шахматные фигуры по очереди, Коля извивается сзади, шоркает своими забавными каблучками и изредка что-то выкрикивает. Грязно, раздраженно, но чаще истерично, смеясь по-собачьи. Какая из него птица? – Ты слушаешь меня? – Коля на секунду перед этим остановился, катастрофу следовало предвидеть. Кресло резко разворачивают, скрип деревянных ножек режет нежные уши, а Федор чувствует спадающую на глаза шапку. – Конечно же, нет, – шапку он кладет на колени, поглаживая белый ворс пальцами. Он правда мало что слушал, разве что приметил какие-то особые нервные тики челюсти. У Николая они часто случались, когда эмоции были сильнее, глубже, чем он может выдерживать. А слова? Федор умел понимать его, когда хочет, даже когда тот мог перейти на другой язык или диалект, но сейчас он, очевидно, не хотел. Федор трясет головой и смахивает спутавшиеся волосы. Катастро-о-офа. – Никогда ты меня не слушаешь! Крик обиженного ребенка. Коля, вообще-то, вовсе не слабый, поэтому, когда он толкает кресло, оно почти опрокидывается. Если бы Федор, конечно же, не удержался руками за стол. Еле настроив равновесие, он подавляет в себе желание что-нибудь в Колю бросить. Книгу, стакан, он даже разбитое стекло или мятый корешок жалеть не станет. Но с психами такое не помогает. Николай не здоров, вот и бесится. Федор здесь не при чем. – Никогда, никогда! – он гремучей тучей усаживается на пол, закрывая лицо руками, и хнычет. Подгибает под себя ноги, потом затихает, снова распрямляет их, и снова хнычет. – Ты меня совсем не ценишь. За свои несколько сотен лет Федор слышал этот вопрос на постоянной основе вот только последние несколько годов, сразу, как подобрал этого сорванца. Он отвечать на такое не привык, да и не хочется ему вестись на эти глупые манипуляции. Хотя, в случае Коли это и не они вовсе, он же… дурак. С Федором всегда дурак. Может быть, его немного и раздражает, что с ним наедине Коля орудует исключительно эмоциями, но в тоже время и совершенно успокаивает, что его тики и некоторые биполярные припадки не раскрываются в широком зале. Лишь за пределами этой небольшой комнаты… где у Николая банально нет места разносить и крушить все часами. Небольшое пространство служило ему давлением, при котором усмирялся его пыл. Федор не имеет ни малейшего понятия, что делал бы, произойди такая ситуация где-нибудь в небесном казино милого Сигмы. Ох, как бы поплатились игроки, что вообще решили оказаться здесь в этот момент. Не ценит, не ценит. И чего только выдумывает? И тут Федор понимает, что оказался в тупике. Правда ведь придурка ценит, Николай хороший сторонник. Но давать ему повод лишний раз поскалиться, да помахать довольно хвостом? Не в его компетенции это – хвалить. Тем более небожителей, что за ересь? Но и молчать тоже не хочется. Зароется ведь потом под кровать, как на прошлой неделе… Федор уже даже не помнит, какими гениальными фразами вытащил его от туда. Пыльного, грязного, с каким то мусором в волосах. Федор не брезгливый, но отряхать потом все это? Муторно, до ужаса. – Коля. – Федор откидывает голову назад, шея обрамляет обивку на кресле, пытаясь придать себе вид человека, которого совершенно не интересует этот разговор. Он замечает шустрое шевеление на полу, но, конечно же, не реагирует, выдерживая паузу. Птичка в клетке. – Скажешь, что это не так? Не рассчитывай, что я поведусь. Ну, или почти. Порхает то все равно рядышком, Федору ли не знать. Не любит он, когда Коля начинает перед ним умничать, показывая, что на самом-то деле мозги у него имеются. Приходится напрягать свои, чтобы думать, как усмирить держащего обиду душевно больного. А еще приходится начать двигаться, потому что достучаться словами до ребенка в теле взрослого та еще проблема. Поэтому Федор встает, наблюдая Николая, что распутывал свою косу, путаясь в своих же пальцах, показушно отвернувшись. Почти дует губы, кукла. Он встает над ним, сложив руки, накрыв ладонью правой левую, изображая сущую невинность. Коля перебирает пальцами усерднее, быстрее, пол косы уже нет. Федор поразительно долго задерживает на ней взгляд. – Зачем развязываешь? Она хороша, – Федор клонит голову к плечу, но приближаться не намерен, правило кровью писано. Николай не отлипнет потом. – Не ври. – Он начинает потрошить волосы сильнее. Коса не поддается, Федор вообще сомневается, что видел Николая с распущенными волосами больше раза трех. – Она очень мне нравится, – Федор опускается на корточки, переходя на шепот. Колю прямо так и подбрасывает. Ну, конечно. Падок на красивые слова. Федор улыбается, поджимает глаза, вылавливая расширяющийся зрачок голубого яблочка. Коля может и поерзает еще немного, но сейчас он точно уже немного остыл. Или это Федор довольно глупо и наивно игнорирует то, что вспыхнуть он может в совершенно любой момент. Возможно, сейчас он подскочит и швырнет в Федора томик Мастера и Маргариты, или удушит его своими волосами, подвесит как Эйса. – Так что ты там мне рассказывал? – лучше идти на опережение, прощупав мягкою податливую почву, когда у Белоснежки глаза до сих по пять копеек. И это работает – он раскрепощается, оголяет зубы, острые клыки, десна, и валит Федора на пол, запрыгнув сверху, как рысь. Кто там еще белый хищный зверь? Федор складывает руки на груди, расслабляясь, чуть трется лопаткой о красный ковер, давненько он не лежал. Распавшаяся прическа стекает славными волнами, спадает ему на грудь. – Как прибить Дадзая! – челка у него забавно шатается, оголяя продолговатый шрам. Федор в ответ лишь показушно хмурится, закатывая глаза. – Не-е-ет, нет, Осаму мы пока трогать не будем, – он смотрит на Колю твердо, но сохраняет мягкую улыбку, чтобы тот хоть взвыл потише. Это срабатывает. Николай делает крайне возмущенное лицо, потом он издает очень жалобный выдох, но ото рта Федора взгляд не отрывает. – Почему?! Он нравится тебе больше, чем я, да! – громкое утверждение, даже не вопрос. Николай отталкивается руками от пола так, что скрипят доски, и усаживается на бедра Федора. Тяжеленный. Совсем не понимает, что это тело, может, и бессмертно, но ведь хрупкое, а. – Ты хочешь его к себе, правда? Не отказался бы точно! У вас с ним похожие мозги. Он натурально дуется, снова отводя взгляд в сторону, ломая брови. Совершенно не коммуникабелен, скачет от гнева до восторга как через скакалку, а Федору с этим разбираться. Боже, да он с ним спивается. Вот только за место алкоголя в бокал льется головная боль. Так и мигрень развиться может. Еще и про Осаму заговорил, ну каков подлец! – Похожие мозги? – Федор играет изумление, брови вверх поднимает, старается выглядеть карикатурно и заинтриговано. Коле такое нравится. – Да! Ну… ты то лучше! Он тот еще клоун! – Смотри-ка, ты нашел себе друга, а? – опасно такое говорить. Ладно, Осаму, он бы на такое посмеялся, будь в комнате, Коля ему понравился. А вот сам он ужасно ворчит, когда Федор мог начать о Дадзае по-деловому заговаривать. Поэтому вовсе не удивительно, что тот моментально вспыхивает. – Не смей так говорить о нем в моем отношении! Ты его видел?! Эта игра свеч не стоит, то Федор случайно (вовсе нет) разливает канистру с бензином. – О, еще как видел, – он расцепляет руки и проводит ладонью в воздухе по Николаю, – вылитый ты. Всякий раз в его обществе вспоминал тебя, не поверишь. Вы та-а-ак друг другу подходите. Федор чуть ерничает под чужим весом, уже не видя меры. С Гоголем шутить опасно, он скорее сожжет эту комнату, приколотив Федора к столу, поставив тот прежде вертикально, символизм креста и все такое. Потом, конечно, когда достаточно подраматизирует, прибежит как миленький, вытащит из огня, но все равно. Запах гари он не очень любит. Шутить опасно… но горя бояться – счастья не знать, а Николай делал достаточно, чтобы Федор не скучал. Осаму, конечно, кадр, но слишком уж он торопится перейти на обсуждение чего-то серьезного, например, как бы им прямо сейчас поубивать друг друга и дело с концом. Федор в такие моменты очень тяжело выдыхал, но был вынужден поддаться и обдумывать важные вопросы. Он бы не отказался поболтать с Осаму, как-нибудь в более спокойной обстановке, но с ним быстро устанешь. А Николай? Он мог и сам себя веселить, а потом рассказать Федору, как у него получилось вычислить формулу правильного захвата ложки ртом, чтобы та очень удобно лежала на языке, без привкуса металла. Вместо каких-либо слов Николай вскакивает с бедер Федора и начинает вилять по комнате, очень, очень, о-очень взбешенно начиная топать ногами, выкрикивая самые различные и грубые обзывательства в сторону бедного детектива. Он снимает свои перчатки и раскидывает те по комнате, одна попадает Федору в лицо. Он привстает на локтях и не может удержать себя от еще более широкой улыбки. Ну, это же цирк. Николай редко сквернословничает, такое у него бывает случайно, во время тиков, но сейчас он несколько раз смачно посылает Дадзая туда, куда бы не осмелился в более спокойном своем состоянии, пока принимается разворашивать шкаф с какой-то одеждой. Мат выходит весьма выбитым из общей тирады, и это делает картину еще смешнее, так что Федор прыскает себе в кулак. И, по всей видимости, Коля это услышал, так как резко разворачивается на своем каблучке, все еще держа в руках гору грязных тряпок, и бросает их прямо в него. Федор смеется, снова падая на пол, подгибая колени, непроизвольно вытянув носок так, что ногу свело легкой судорогой, разрывает себя из вещей, наугад беря одну какую-то футболку. Он даже не знает, чье это! Они убили хозяина этой квартиры, этакие Воланд и Фагот на Патриарших прудах. Футболка летит в Николая свернутой тряпкой, попадая ему в грудь. Тот отчего-то стоит столбом, смотря на Федора смесью шока и какого-то непонятного блеска. В руках оказываются джинсы, так же сворачиваются, и, пользуясь моментом чужого остолбенения, Федор попадает прямо в лицо, заливаясь пышным смехом, отскакивающим от стен и, кажется, от плитки в ванной. – Не дорог он мне, нисколько! Я бы умер с ним от скуки! – от хохота начинает болеть живот и Федор натурально катается по полу, еле проговаривая свою реплику, когда Николай решает отбиваться и вытаскивает еще одну гору одежды из нижнего шкафа, встав с ним над Федором тучей сумасшествия. – Правда? – недоверчиво спрашивает он, и все-таки отодвигает гору шмотья в сторону, выжидая доказательств. – Чистая, – в уголках глаз скопилась влага, он смахивает ее пальцами, пытаясь не щурится в темноте, разглядывая лицо Коли, – он меня до такого смеха не доводит. Эти слова бьет ключом, и Федор победно цокает, когда старая одежда валится не ему на лицо, а по правое плечо. Потом еще все это убирать. Может быть, легче и правда сжечь… Николай опадает сначала на колени, очень знакомо, но в то же время непонятно смотря на Федора, а потом придвигается ближе, ставя себя на четвереньки. И рушится – падает головой к нему на грудь, обхватывая рукой за чувствительный бок тяжелой и крепкой хваткой, придвигая ближе. Федор шипит от щекотки, но вырываться и не пробует. Объятия это далеко не то, что он любит, чего желает и что хочет. Но – все или ничего, поэтому он кладет и свою руку поперек спины Николая. Тот очень тяжко вдыхает, ключиц Федора касается горячее дыхание. М-мм, прямо-таки секс напарники после хорошей ночи. Тело у Николая крепкое, Федор даже на пробу ведет вдоль лопаток, хмыкая хорошей упругости мышц. А тот льнет под пальцы и что-то скулит. Ладно, пора с этим завязывать, мало ли что маниакальные психи могут себе надумать, если вот так их касаться, без особого подтекста. Впрочем, он не успевает и пошевелиться, как Николай уже выпаливает что-то, отдалённо похожее на мысли Федора минутой ранее: – Был бы не плохой поцелуй извинений с твоей стороны, – бурчит куда-то в рубашку, зарываясь носом под воротник, прижимая ближе. – Не обязывай меня своей развивающейся сексофилией. Коля смеется, а Федор зарывается ему в густые волосы на затылке. Он вообще не оказывался задействован в неких прелюдиях, Николай был первым и последним, кто прижимался к нему по удобному случаю. В привычку не вошло, Федор на эти объятия не отвечал, каждый раз чувствуя даже легкую пелену раздражения. Но в прочем было все равно. Рожа у Белоснежки все равно оставалась довольной. Больше всего страдал Сигма, которого он мог зажать где-нибудь в углу казино, нависая с вопросами о сегодняшних выручках. В частых случаях оставался проигнорирован, но иногда мог и по лицу чем получить. Наверное, Сигме очень везло – если бы Николаю сдвинуло крышу от пощечины… ох, что-то Федору подсказывает, что остался бы он без одного небожителя. – Всего один. Он выглядит до ужаса серьезно, когда приподнимается, позволяя Федору увидеть его лицо. Брови хмурые, губы поджатые, а глаза сердитые. Он ничего ему не сделает – это аксиома, поэтому Федор не стремится напрягаться и изъяснять, что поцелуи в их отношениях неуместны. И Коля моментально ломается, зрачки его начинают печально поблескивать в свете керосиновой лампы. Ему-то глубоко без разницы, Федор понимает. Должно быть, если бы давал свое согласие на это, то ходил бы с опухшими губами круглые сутки. Но он смотрит так вынуждающе. Но он выглядит так непорочно нежно. Разум – подлец, оправдывает что угодно. – Иди сюда, – Федор тянет руку вперед, и Николай расцветает, тянясь к губам. Но Федор лишь фыркает, наклоняет белоснежную голову и касается губами лба. Он тут же вырывается из хватки, смотря на Федора очень обиженно. Большего он не получит. Поскулит, побесится, успокоится. Федору ли не знать.