The Hills

Ожидание.

Оно стало физической субстанцией, густой и тягучей, наполняющей квартиру до самых потолков, вытесняющей воздух и солнечный свет. Дни, некогда состоявшие из привычных ритмов и мелких забот, теперь растягивались в мучительную, монотонную пытку, где каждый час был похож на предыдущий, отмеряемый тиканьем часов. Образ его, Аякса, с его пронзительными лазурными глазами и ослепительной улыбкой, поселился в самом затаенном уголочке сознания, став навязчивой идеей, тенью, неотступно следующей за каждым движением и каждой мыслью. Его слова, произнесенные тогда на краю крыши заброшенного особняка под хрустальным куполом звездного неба: «Сможешь ли ты полюбить монстра?» — превратились в жгучее, невыносимое клеймо на периферии души; в вопрос, не имеющий ответа, но требующий его с неумолимой, разрушающей покой настойчивостью. Мир вокруг словно выцвел, потерял свои краски, превратился в блеклую, беззвучную акварель, где все оттенки серого сливались в одно унылое, безрадостное полотно. Привычные вещи: чашка утреннего кофе, узор инея на стекле, шум улицы за окном — потеряли свой вкус, свой звук, свою осязаемость. Все ощущения притупились, словно обернутые слоем ваты, сквозь которую лишь изредка пробивалась острая боль тоски по тому, что едва успело коснуться жизни, чтобы навсегда ее изменить. В душе, израненной недавним предательством и теперь истерзанной этой новой, всепоглощающей страстью, зрело отчаянное, иррациональное желание вновь увидеть Аякса, ощутить ту хрупкую, испепеляющую реальность, что он олицетворял, даже если цена за этот миг — твоя собственная целостность, собственная безопасность, сама душа. Именно это иррациональное желание и привело тебя обратно, в тот самый клуб, где некогда началась игра. Но на этот раз все было иначе. Оглушающая музыка, казавшаяся освобождением, теперь резала слух своей примитивной грубостью; мигающие стробоскопы выхватывали из темноты не лица, а гримасы; толпа, пахнущая потом, алкоголем и похотью, вызывала лишь острое, физическое отвращение. Его здесь не было. Ожидание, сладкое и томительное сначала, быстро сменилось леденящей душу пустотой, а затем и паникой. Он не пришел. Его не было. И эта пустота в центре шумного зала казалась полнейшим абсурдом. Ты побежала в его личную комнату, в которой он ждал тебя в прошлый раз, но на посту охраны не стояли рядовые. Там были обычные клубные охранники, а комната была заперта. И тогда, в порыве слабости; в сознании, помутненном обидой, тоской и жаждой, вспыхнула та самая, единственная и запретная мысль. Тот страшный, пропитанный гнилью и опасностью район, куда предвестник возил тебя на своей машине; который показывал, как суровое предупреждение, а не как приглашение. «Не твой мир», — сказал он тогда. Но разве твой мир мог быть хоть сколь-нибудь пригоден для жизни теперь, когда он его покинул? Решение созрело мгновенно, импульсивно, и в ясном сознании ты бы ни за что не сунулась туда, но сейчас... Сейчас же, в этот момент ты была похожа на человека с суицидальными мыслями: «Терять все равно нечего, а не попробовав — не узнаешь». Вернувшись домой и одевшись во все черное, дабы подходить под местный дресс-код и сливаться с толпой, ты вышла на улицу, целенаправленно сворачивая с освещенных проспектов в узкие, плохо освещенные, где царствовали иные законы. Воздух здесь был влажным и тяжелым, пропитанным миазмами пережаренного масла, дешевого табака, чего-то химически-сладкого, отдававшего лекарственной горечью, и подвальной плесенью, вызванной сыростью. Свет редких, разбитых фонарей отбрасывал на обшарпанные стены длинные, уродливые тени, в которых таилось нечто недоброе. Шаги по скрипящему под ногами снегу, смешанному с мусором, казались неестественно громкими в этой зловещей тишине, нарушаемой лишь отдаленным лаем собак и приглушенными ругательствами из-за зарешеченных окон. Тени двигались по краям зрения, скользкие и недобрые. И именно в самом сердце этого царства отбросов, под разбитым фонарем, мимо которого ты пыталась проскользнуть как можно быстрее, тебя заметили. Сначала двое, потом еще трое. Мужские фигуры, одетые в грязные, потрепанные куртки, с лицами, на которых бедность и порок оставили свои следы, да так, чтоб было видно издалека, выходили из-за ближайшего угла. От них несло перегаром, потом и чем-то кислым, противным. — Опа, смотрите-ка, какая пташка к нам залетела, — прошипел один, самый тощий, с впалыми щеками и лихорадочным блеском в глазах. Его голос был скрипучим, режущим слух. — Не пташка, а целая королева, — подхватил другой, коренастый, с бычьей шеей и крошечными, заплывшими глазками. Он сделал шаг ближе, и ты почувствовала исходящий от него запах пота. — Такая чистенькая, такая аккуратненькая. Ты куда это, красавица, в таких новеньких нарядах по нашим трущобам шастаешь? Ищешь приключений? — По всей видимости, даже черные спортивки тебя не спасли. — Отстаньте, — прозвучал твой голос, слабый и дрожащий, совершенно неузнаваемый. — Я... Я не одна. Меня ждут! — Ой, ждут! — передразнил тебя первый, и его товарищи захихикали. — Кто ждет-то? Принц на белом коне? А мы вот тут, мы твои принцы, мы тебя ждем. Мы тебя развлечем, детка, мы тебе таких мурашей по коже запустим... — А ведь знаешь... У меня есть жена и дети, вот только они таких вещиц давно не видели. Может, моей женушке они подойдут по размерчику, а? Фигурка у тебя, конечно, потолще будет, но знаешь ли, «оверсайз» сейчас в моде, — послышалось из-за спины. — Отвалите! — крикнула ты уже громче, пытаясь вложить в голос угрозу, но получился лишь испуганный визг. — «Отвалите!» — снова передразнил коренастый, и его рука, грязная, с обломанными ногтями, потянулась к твоему лицу. — А мы и не прилипли еще. Мы только познакомиться хотим. Ты такая сладенькая, наверное, на вкус просто мед. Давай-ка, попробуем. Его пальцы коснулись щеки, и по телу пробежала волна тошнотворного, леденящего ужаса. Ты отшатнулась, но сзади кто-то грубо схватил за плечи, не давая отступить. — И чего ты боишься? Мы свои, мы хорошие, — зашептал другой прямо в ухо, его дыхание, пропитанное перегаром и кариесом, обожгло кожу. — Мы тебе покажем, как тут, в нашем районе, весело живется. У нас и мультики есть, и конфетки, — он мерзко рассмеялся. — Малышка, ты такая красивенькая. У нас не часто такую сладость встретишь. — Оставьте меня! Я не одна! Сейчас придут! — закричала ты, пытаясь вырваться, но руки, цепкие и сильные, держали мертвой хваткой. — Кто придет-то? Твой рыжий кореш? Видели мы в прошлый раз, ты ведь его очередная проститутка. Он каждую неделю с новой, — усмехнулся коренастый, и в его глазах мелькнуло что-то узнаваемое, подозрительная осведомленность, отчего стало еще страшнее. — Он далеко, детка. У него дела поважнее. А мы тут с тобой... по-свойски развлечемся. Да и к тому же, вкусу предвестника мы доверяем, — просипел тебе на ухо худощавый, — Открой-ка ротик, малыш, покажи свой розовый молодой язычок. Их руки, липкие и наглые, начали ползать по твоему телу, сковывая движения, заламывая руки за спину. Грязные пальцы впились в кожу, оставляя царапины и синяки, разрывая ткань черной одежды. Руки лапали лицо, пытались открыть рот, шлепали по щекам. Ты изредка кричала, вырывалась, пыталась ударить, но их было слишком много, а твоя сила оказалась бесполезной против их омерзительно тупой мощи. — Да она боевая! — взвизгнул кто-то, когда твой локоть пришелся ему по ребрам. — Держи ее крепче! — Аякс! — вырвался из груди крик, последний клич о помощи, обращенный в пустоту, в никуда. — Аякс, помоги! — Орет, как резаная, — проворчал коренастый, и его ладонь грубо зажала тебе рот, почти ломая челюсть, — Заткнись, стерва. Маленькая мразь, щас еще твари накинутся, а ты на сегодня только наша. Тебя оторвали от земли, потащили волоком к зияющему черным провалом подъезду ближайшего дома. Ноги беспомощно бились в воздухе, спина царапалась о шершавую стену. В ушах стоял оглушительный звон, смешанный с их похабным смехом и твоим прерывистым, задыхающимся всхлипыванием. Один из них, тот самый, с лихорадочными глазами, задернул твой рукав, обнажив предплечье, и достал из кармана шприц, заполненный мутной жидкостью. — Сейчас, красотка, сейчас ты у нас по-настоящему расслабишься, — просипел он, поднося иглу к коже. И в этот миг, когда казалось, что дно пропасти уже приняло тебя в свои объятия, но из темноты улицы раздался хлопок. Негромкий, сухой, почти приглушенный, но абсолютно, до жути знакомый. Хлопок выстрела с глушителем. Голова того, что держал шприц, дернулась, на его лбу, чуть выше переносицы, мгновенно распустился маленький, аккуратный алый цветок. Его тело, обмякшее и внезапно тяжелое, с глухим стуком рухнуло возле тебя, заливая твои ноги теплой липкой жидкостью. Наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в разбитых окнах. Из тени, отбрасываемой стеной, вышел он. Тарталья. Он не бежал, не суетился. Он просто шел, его шаги были неслышными, плавными, как будто он шел к добыче, зная, что она уже никуда не убежит. В его опущенной руке дымился ствол пистолета. Лицо, освещенное теперь косыми лучами одинокого уличного фонаря, не выражало и тени эмоций. Только абсолютная, безраздельная ярость, холодная и сконцентрированная, читавшаяся в каждом мускуле, в напряженной линии челюсти, в сузившихся до щелочек глазах. Оставшиеся в живых мужчины замерли, их похотливые ухмылки сменились масками примитивного страха. Они узнали его. И этот страх был сильнее любого оружия. — Господин Предвестник... — забормотал коренастый, отпуская тебя и падая на колени. — Мы... мы не знали... Мы не хотели... — Молчать, — голос Тартальи был тихим, но настолько внятным, что звон повтора слов эхом раздавался в голове. В нем не было ни крика, ни надрыва. Была лишь бездна презрения и ненависти. — Ползи. Проси прощения, скотина. Они поползли, эти некогда наглые животные, униженно целуя край его пальто, грязный снег под его ногами. — Прости, господин... Прости нас, мы ослепли... Не увидели... Не заметили... Не тронем больше, клянемся... — Перед ней, — последовала следующая команда, и он едва заметным движением головы указал на тебя. Их взгляды, полные ужаса и подобострастия, устремились на тебя. Они ползали, бормоча что-то невнятное, обращаясь к тебе как к божеству, как к высшему существу. Тарталья не смотрел на них. Его взгляд был прикован к тебе. И только когда последний из них, что-то мыча, отполз в темноту и они все разбежались, словно тараканы, он сделал шаг вперед. Он не сказал ни слова. Просто подошел, и его руки, сильные и уверенные, обхватили твои дрожащие плечи, прижав к себе с такой силой, будто мужчина пытался вобрать в себя весь твой испуг, всю грязь, весь ужас произошедшего. Его пальцы впились в спину, и ты почувствовала, как напряжены его мускулы, как бьется его сердце — часто, но глухо. Он хорошо скрывал волнение, это было видно. Ты вжалась в него, в грубую ткань его пальто, впитала запах морозного ветра, кожи, оружейной смазки и чего-то неуловимого, только его, и это стало единственной точкой опоры в рушащемся мире. — Дура, — прошептал он наконец, и его губы коснулись твоего виска. В этом слове не было упрека или попытки оскорбить. Была сдавленная боль, ярость, обращенная на самого себя, и бесконечная, невысказанная тревога, — Чем ты только думала? Я же сказал: сюда не соваться. А если бы я не успел... Если бы мои люди мне не сказали, что какая-то девушка кричит мое семейное имя? Если бы я не был рядом? — Я... я не смогла тебя найти... я скучала, — выдохнула ты, и эти детские, наивные слова, сорвавшиеся с губ сами собой, прозвучали в его голове эхом. Он не ответил. Лишь крепче сжал в объятиях, а потом, не отпуская, повел к тротуару, где из темноты, словно по мановению волшебной палочки, возникла знакомая черная машина. Дорога домой прошла в гробовом молчании. Он не смотрел на тебя, его взгляд был прикован к дороге, но его рука, лежащая на ручке КПП, была сжата в белый от напряжения кулак. Он довез тебя до самого подъезда, вышел, коротко что-то сказал двум возникшим из ниоткуда громадным фигурам в штатском, и те, кивнув, встали по стойке «смирно» у входа, превратившись в немые, но грозные изваяния. — Эти двое будут на страже. Ни шагу отсюда, — его голос снова обрел стальные нотки. — И чтобы ноги твоей больше не было в том районе. Поняла? Он наклонился, и его губы, холодные и сухие, на мгновение коснулись лба. Потом он развернулся, сел в машину и уехал, вновь растворившись в ночи, из которой сам же и появился. Дом. Квартира. Знакомые стены, твое личное убежище, отделяющее от всего мира. Ты прошла в ванную, включая светодиоды на зеркале, и лишь потом, подставив тело под очищающие струи душа, позволила себе распасться. Вода, горячая, почти обжигающая, смывала с кожи грязь, липкие прикосновения чужих рук и тот сладковато-тошнотворный запах мерзкого района. Но она не могла смыть ощущения. Ощущения их пальцев, их дыхания, их похотливых взглядов и бесконечного страха, что даже сейчас не мог тебя отпустить. Рев, сдавленный, но сильный, вырвался наружу. Слезы смешивались со струями воды, солевая волна отчаяния накрыла с головой. Ведь действительно... А если бы не он? Что тогда? Мысль, острая и безжалостная, вонзилась в сознание, заставляя содрогнуться. Где бы ты была сейчас? В каком-то подвале, с пустым взглядом, сломленной волей и иглой в вене? Или уже мертвая? Ты сползла по кафельной стене на дно душа, сцепила руки на затылке, пытаясь заглушить рыдания, но беззвучные крики в грохоте воды вырывались наружу, сотрясая все тело. И сквозь этот водоворот ужаса, стыда и благодарности прорвалось другое, еще более страшное и неотвратимое осознание. Оно пришло не как озарение, а как давно знакомый, но лишь сейчас признанный факт. Ты влюбилась. В того, кто был одновременно и спасителем, и причиной этой беды. В того, кто спрашивал: «Сможешь ли ты полюбить монстра?». И тишина на подкорке сознания, пришедшая на смену хаосу, стала ответом. Смогла. Уже. Безнадежно и безвозвратно. Исчерпанная до предела, ты выбралась из душа, завернулась в полотенце и рухнула на кровать. Сон, тяжелый, но без кошмаров, накрыл тебя, унося в небытие, где не было ни боли, ни страха, ни даже его образа. Утро пришло резко, с навязчивым звонком в дверь. Сердце, не успевшее оправиться от вчерашних потрясений, бешено заколотилось в груди. Никто не звонил так рано. Осторожно подойдя к двери и посмотрев в глазок, ты не увидела никого. Лишь на пороге лежал пышный, бархатный букет. Не просто розы, а темно-красные, почти черные на краях, бархатистые цветы, каждый из которых был совершенным творением природы, источающим тонкий, пьянящий аромат. И рядом — плотный конверт из дорогой, фактурной бумаги, бархатной на ощупь. Ни имени, ни обратного адреса. Руки слегка дрожали, когда ты вскрывала его. Внутри, на бежевом листе всего несколько слов, выведенных знакомым, уверенным, размашистым почерком: «Сегодня, в полночь. Старый мост. Тебя проведут». Простое предложение. Приглашение. Приказ. Сердце, только что бешено колотившееся от страха, теперь замерло, а потом рванулось в бешеной, неистовой пляске, сбивая дыхание, наполняя все твое существо адреналином. Это была ловушка? Испытание? Искупление? Не имело значения. Отказаться было невозможно. Цена — собственная душа? Она, казалось, уже и так принадлежала ему. Весь день прошел в лихорадочном, почти невротическом ожидании. Ты надела самое красивое платье из гардероба, но оно было легким, нелепым для пронизывающей насквозь погоды Снежной, но в нем была надежда. Надежда на что-то большее, на то, что ночь принесет не только холод и опасность, но и каплю тепла, каплю того света, что мелькнул тогда в глазах мужчины на крыше заброшенного особняка. Ровно в назначенный час черная тонированная машина без опознавательных знаков подъехала к дому. Охранники, молчаливые и непроницаемые, открыли дверь. Дорога на Старый мост была похожа на путь к эшафоту или к алтарю — разница была практически стерта. Ночь на мосту встретила тебя ледяным, пронизывающим до костей ветром, который свистел в металлических переплетениях конструкции, будто насмехаясь над твоим легким нарядом. Платье беспомощно трепетало на порывах воздуха, тонкая ткань не могла защитить от этой холодной хватки. Ноги замерзали, становясь чужими, деревянными. Тусклый свет луны, пробивавшийся сквозь рваные облака, отбрасывал длинные, искаженные тени, превращая знакомое место в декорацию для фильма ужасов. И тогда, в дальнем конце моста, словно материализовавшись из самой ночи, возник силуэт. Высокий, поджарый, несущий в себе незыблемую уверенность. Тарталья. Он был одет в безупречно сидящий темный костюм и длинное пальто с меховым воротником, отороченным каким-то коричневым, почти черным мехом. Он приближался не спеша, его шаги были беззвучными, а взгляд, даже на расстоянии, прожигал тебя насквозь. Не говоря ни слова, он скинул с себя пальто и набросил его на твои дрожащие плечи. Тяжелая, еще нагретая от его тела ткань, пропитанная запахом его парфюма, мороза и самого Тартальи на мгновение поглотила весь холод. — Дуреха, — произнес он, и в его голосе не было ни насмешки, ни нежности. Была усталая констатация факта и капля жалостливой заботы. — Замерзнешь ведь. Совсем без мозгов. — Я хотела... — начала ты, но он резко оборвал. — Знаю, чего ты хотела, — его голос прозвучал холодно и отстраненно. — Но твои хотелки в этом мире — детские капризы. Тебе не стоило вчера возвращаться. Не стоило искать. Этот мир, в котором я живу... он не для таких, как ты. Он пережует и выплюнет, не заметив. Он опасен не той романтичной чреватостью, что показывают в кино и повествуют в романах. Он опасен грязью, предательством и смертью. Понимаешь? Смертью! Люди в моем мире забыли понятие человечность. Каждый день на моих глазах насилуют невинных, а я ничего не могу с этим поделать! И если ты хочешь жить — больше никогда ко мне не приближайся! — Его голос доходил до крика, лицо исказилось в недовольной гримасе. — Я не могу тебя забыть, — выдохнула ты, глядя прямо в его глаза, в эти бездонные озера, где сейчас бушевали ныне видимые бури. — Я пыталась. Не получается. Эти дни... они были безумием. Я потихоньку сходила с ума. Я не могу просто стереть тебя. Забыть, как страшный сон. Это не в моих силах. Пойми меня, Аякс, ты нужен мне... Он слушал, не перебивая, его лицо снова приняло облик непроницаемой маски, но в глубине глаз, в едва заметном подрагивании века, читалось смятение, борьба. Он подошел ближе, так близко, что между вами оставалось лишь несколько сантиметров ледяного воздуха. Его руки поднялись, и ледяные ладони прикоснулись к твоим щекам, заставляя вздрогнуть от контраста с теплом его пальто. Пальцы мужчины, шероховатые от бесчисленных мозолей и старых ран, с невероятной, почти пугающей нежностью обрисовали контур скул и линию подбородка. — Кукла. Маленькая невинная кукла... Мне мерзко даже прикасаться к тебе, потому что боюсь тебя запачкать. Ты не понимаешь, во что ввязываешься, — прошептал он, и его дыхание, облачко пара в морозном воздухе, коснулось твоих губ. — Я чудовище. Я не тот, кем кажусь в такие минуты. Я разрушение. Я уничтожу тебя. Разобью вдребезги. От твоего света не останется и капли, ты понимаешь? Я не тот, кто тебе нужен. Тебе нужен нормальный здоровый парень. Моих тараканов в голове ты попросту не потянешь! — Я не боюсь, мне нужен именно ты, я не хочу другого, — тихо прозвучал твой ответ. Капля солоноватой слезы обожгла мужскую руку, твоя ладонь накрыла его и прижала к себе еще сильнее. — Не боишься!? — его голос внезапно сорвался на низкий. Ладони резко опустились, схватив твою руку. — Хорошо. Посмотрим, как долго продержится твое бесстрашие. Он почти потащил тебя с моста, к ожидавшему у подножия черному внедорожнику. Внутри пахло кожей, оружием и напряженным молчанием. Он вел машину с агрессивной, почти демонстративной скоростью, резко сворачивая в самые мрачные, незнакомые даже с прошлой поездки кварталы. Наконец, он остановился у неприметного здания, чей единственный вход охраняли двое вооруженных людей, без слов отступивших при его приближении. Дверь открылась, и на вас обрушилась волна густого, удушливого воздуха, пропитанного запахом дорогого, выдержанного виски, сигарного дыма, дорогого парфюма и подспудным, едва уловимым ароматом крови. Это было не клуб и не ресторан. Это было логово. Просторный зал с низкими сводчатыми потолками, освещенный тусклым светом массивных бронзовых бра. Вдоль стен стояли глубокие кожаные кресла и диваны, в которых полулежали мужчины и несколько женщин. Все они были одеты дорого, но безвкусно, их лица выражали скуку, цинизм и готовую проснуться в любой момент жестокость. В центре зала стоял большой стол для карточных игр, вокруг которого кипели нешуточные страсти. Но ставки здесь были не денежными. На кону стояли долговые расписки, собственность, а иногда, как ты с ужасом поняла, подслушав обрывки разговора, и сами люди. Тарталья, не выпуская твоей руки, провел тебя через весь зал к свободному креслу в углу, откуда открывался вид на все происходящее. — Сиди. Смотри. Учись, — бросил он сквозь зубы и отошел, чтобы присоединиться к игре. Выйдя в центр, тот окинул взглядом зал. — Дорогие друзья! Я немного опоздал, прошу простить. — Брат, да ты сегодня в хорошем настроении! — Послышалось с противоположного угла от какого-то незнакомого мужчины. — Альфред, ну конечно! Сегодня ведь такой прекрасный день! Предлагаю всем выпить. Официанты, принесите коньяк 63 года, да побыстрее! После слов Аякса началась суматоха. Официанты в спешке заносили напитки и закуски. А тебе на отдельном подносе принесли ароматный горячий чай, пирожные и записку, написанную незнакомым почерком: «Сладких нужно кормить сладким. Ты явно не пьешь алкоголь». Окинув зал взглядом, ты заметила, как тот самый мужчина в углу смотрит в твою сторону и ехидно улыбается. На его коленях покоились две девушки, которые тихо смеялись, перешептывались и заигрывали с ним. Вроде, Альфред его звали? Мерзкий тип. Хочется уйти отсюда, да только ноги не слушались. Ты вжалась в кресло и взор на выход даже не падал, хотя мозг барабанил по всем системам SOS. К чаю и пирожным ты даже не прикоснулась, хотя за сегодня ни разу не ела. Приятный запах чабреца щекотал нос, но даже столь приятные благовония вызывали отвращение, ведь были подарены не тем мужчиной. То, что последовало дальше, было тщательно спланированным шоу. Он играл в покер. Его противники — влиятельные, жестокие люди, которые проигрывали ему один за другим. И не просто проигрывали деньги. Он забирал у одного небольшой, но прибыльный бизнес по поставкам оружия; у другого — долю в подпольном игорном доме; третьему он милостиво оставил свободу, но забрал его младшую дочь в «обслуживание» на один из своих объектов. И все это — с ледяным, почти скучающим выражением лица. Он не упивался властью. Он просто ею пользовался, как инструментом. Это была его повседневность. Рутина. Потом к нему подошел один из его людей и что-то тихо сказал. Лицо Тартальи исказилось гримасой глубокого отвращения. Он кивнул, и через несколько минут в зал ввели человека. Вернее, то, что от него осталось. Он был в грязной, рваной одежде, все его тело было покрыто синяками, ссадинами и неглубокими, но болезненными порезами. Его волокли под руки двое охранников, так как сам он идти не мог. — Подготовьте мои приборы, — скомандовал Тарталья, усаживаясь в кресло, которое ему тут же подали. — Сегодня они понадобятся. В зале воцарилась напряженная тишина. Все взгляды были прикованы к разворачивающейся сцене. Охранники силой поставили провинившегося на колени перед Тартальей. — Ну что, свинья, — голос Предвестника был тихим, но он резал слух. — Трех месяцев мучений в подвале тебе не хватило, чтобы понять свою вину? — Господин Предвестник... умоляю... — захрипел тот, и по его лицу, искаженному ужасом, потекли слезы, смешиваясь с грязью и кровью. — Я больше не буду... клянусь... отпустите... — Не будешь? — Тарталья наклонился вперед, и в его глазах вспыхнули настоящие адские огни. — А маленькая Мэри? Ей было двенадцать. Единственная дочь. Ее мать до сих пор не может прийти в себя. Труп ей в коробке прислали. По частям. Ты помнишь это? Помнишь ее глаза? А глаза других детей ты помнишь? Он сделал едва заметный жест, и двое из охранников открыли перед ним специальный огромный кейс. В нем лежали ножи, пистолеты, автоматы, дробовики и другое оружие. Он прошелся рукой и выбрал кинжал. Только не простой, а произведение искусства — с тонким, изящным лезвием и рукоятью, в которую был вправлен крупный, сияющий холодным внутренним светом синий камень, похожий на его Глаз Бога. Тарталья встал, подошел к дрожащему человеку и резким движением разрезал ему одежду на груди. — Пусть твоя последняя в этой жизни жертва всегда будет с тобой, — прошептал он и кончиком лезвия начал выводить на коже имя: «Мэри». Крики, которые издавал человек, были дикими, животнями, пронзительными, полными такой агонии, что по спине пробегали мурашки. Ты сидела, вжавшись в кресло, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как холодеет кровь в жилах, как сжимаются колени. Это был не столь акт мести, как ритуал. Возмездие, доведенное до абсурда, до художественного жеста. — Ты как девчонка, орешь без перерыва, — с отвращением произнес Тарталья и ударил его по лицу, закончив свою работу. — А ведь двенадцатилетняя Мэри, над которой ты издевался, и остальные дети не кричали. Они были смелее тебя, урод. Я не думал сначала убивать тебя, но сейчас же... — он вздохнул, смотря на окровавленное, искаженное болью лицо, — ты мне безумно надоел. — Нет! Нет, прошу! — завопил тот, пытаясь отползти, но охранники держали его мертвой хваткой. Тарталья обошел его сзади, наклонился, и его губы почти коснулись уха несчастного: — Гори в самых дальних кругах ада, — прошептал он с отвращением и одним точным, молниеносным движением вонзил кинжал в чужое сердце. Крики оборвались, сменившись булькающим, предсмертным хрипом. Тело дернулось в последней судороге и обмякло, повиснув на руках охранников. В зале воцарилась абсолютная, оглушительная тишина, настолько густая и плотная, что в ней можно было утонуть. Было слышно, как потрескивают поленья в камине и как кто-то на другом конце зала с нервным лязгом поставил на стол бокал. Запах крови, медный и тяжелый, мгновенно распространился в воздухе, смешиваясь с ароматами дорогого табака и алкоголя, создавая невыносимую, сюрреалистичную смесь. Никто не шелохнулся. Десятки пар глаз, полных страха или циничного любопытства, были прикованы к окровавленному телу и фигуре Предвестника, медленно вытиравшему лезвие своего кинжала о дорогую обивку рядом стоявшего кресла. — Уберите эту падаль, — голос Тартальи прозвучал ровно и бесстрастно, словно он только что не совершил убийство, совершенно нет. — И проветрите помещение. Здесь пахнет гнилью. Его приказ мгновенно исполнили. Двое мускулистых мужчин быстро потащили его к черному ходу, оставляя на полированном полу длинный, кровавый след. Другой слуга тут же принялся заливать пятно каким-то едким раствором, от которого слезились глаза. Жизнь в зале, странная и извращенная, постепенно возвращалась в свое русло. Гул голосов нарастал, слышался нервный смех, звон бокалов. Казалось, все старались сделать вид, что ничего не произошло, но напряжение действительно спустя какое-то время начало спадать. Когда ты осматривала зал, твой взгляд упал на женщину. Она стояла у бара, облокотившись на стойку, и смотрела на Тарталью. Длинные, темные волосы, идеальные черты лица, дорогое обтягивающее платье, подчеркивающее безупречные формы. Но главное — ее глаза. В них читалось не просто восхищение, а жадность, обладание, уверенность в своем праве. Она была опасна, как змея, и так же прекрасна. Дама поймала твой взгляд и медленно, оценивающе провела по тебе глазами, от кончиков туфель до лица, и на ее губах заиграла легкая, презрительная усмешка. Затем она направилась к Тарталье, который стоял, о чем-то тихо беседуя со своим подчиненным. — Аякс, — ее голос был низким, бархатным, как дорогой коньяк. Она коснулась его руки, и ты увидела, как его плечи напряглись. — Я соскучилась. Неужели эта... невинность, — она снова бросила взгляд в твою сторону, — интереснее моего общества? — Отстань, Серафима, — его ответ был резким, отстраненным. Он даже не повернулся к ней. — Не до тебя сейчас. — Как всегда, — она надула губки, делая вид, что обижена. — Но я подожду. Ты всегда возвращаешься. Кошки-мышки — это мило, но ненадолго. И да... у меня есть информация касаемо последнего дела. Семья сбежавшего знает, где он скрывается, — Тарталья тотчас же перевел на нее взгляд — Рассказывай, — тот повернулся к даме и напряг плечи. Та ядовито улыбнулась, да так, чтоб ты заметила. Рука ее вновь погладила массивные плечи, мужчина посмотрел с презрением — и та убрала руки. — Расслабься сначала, милый... Именно в этот момент, пока все внимание было приковано к паре, к твоему креслу приблизился тот самый мужчина из угла — Альфред. Он был одет в кричаще-дорогой костюм с ярким платком в нагрудном кармане, а его ухоженные пальцы украшали несколько массивных перстней. На его губах играла уверенная, слащавая улыбка. — Позвольте выразить свое восхищение, — его голос был гладким, как шелк, и таким же искусственно выдавленным. — Немногие сохраняют такое самообладание в подобной... обстановке. Альфред, к Вашим услугам. Он протянул руку, дабы скрепить с твоей и поцеловать, но ты лишь сжалась в кресле, не реагируя. Его улыбка не дрогнула. — О, простите мою навязчивость. Просто не могу не заметить, как вы выделяетесь на фоне этой... серой массы. Такая хрупкость, такая невинность. Аякс, конечно, мастер находить редкие жемчужины, но он, скажем так, не самый внимательный ювелир. Вечно погружен в свои темные дела, — он кивнул в сторону Тартальи, который стоял, о чем-то оживленно беседуя с Серафимой. Та положила руку ему на предплечье, и со стороны это действительно выглядело как близость, как интимный разговор, несмотря на отстраненное выражение его лица. — Видите? — Альфред снисходительно улыбнулся. — Голубки. У них давняя... история. Серафима — женщина, которая знает ему цену и не требует ничего, кроме того, что он может дать. В их мире это ценится. А Вы... Вы хотите большего, не так ли? Нормальной жизни. Роскоши. Безопасности. Всего того, чего он предложить не может. А я — могу. Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, словно яду. — Одна ночь со мной, и Вы забудете об этом месте. О его жестокости. О его... непостоянстве. Я окружу Вас такой заботой, о которой вы и не мечтали. Вам не нужно лезть в его мир, милая. Это опасно и... бесперспективно. Знаете ли... В этот момент Тарталья, словно почувствовав незримую связь, резко обернулся. Его взгляд, только что отстраненный, метнулся к вам с Альфредом и застыл, превратившись в ледяную сталь. Он одним движением сбросил руку Серафимы со своего плеча и быстрыми, решительными шагами направился через зал. Люди расступались перед ним. — Альфред, — его голос прозвучал тихо, но с такой угрожающей интонацией, что у того по спине пробежали мурашки. — Оторви свои грязные лапы. Она не твоя. Альфред поднял руки в притворно-защитном жесте, но довольно наглая ухмылка не сошла с его лица. — Аякс, брат, успокойся! Я просто знакомился с твоей новой... пассией. Знаешь, проявлял гостеприимство. — Она не «пассия», — Тарталья встал между вами, его спина заслонила тебя от Альфреда. Его поза была напряжена, как у готового к прыжку хищника. — Она моя. И если ты еще раз посмотришь в ее сторону, я вырву твои глаза и отправлю их твоей матери в качестве подарка. Понял? Воздух снова наэлектризовался. На сей раз тишина была еще более зловещей. Альфред побледнел, его напускная уверенность немного пошатнулась. Он отступил на шаг. — Конечно, Аякс, конечно... Я не знал, что все настолько... серьезно. Извини, — он кивнул тебе, взгляд его был теперь полон подобострастия и страха, хоть и улыбка все еще была на лице. — Прошу прощения, мадемуазель. Развернувшись, он быстро ретировался вглубь зала. Тарталья проводил его взглядом, полным нескрываемого презрения, а затем резко повернулся к тебе. Его ладонь схватила твою руку, и он, не говоря ни слова, потащил тебя из помещения, в полутемный, прохладный коридор, отделанный темным деревом. Он прижал тебя к стене, его тело, горячее и напряженное, вдавилось в тебя, а губы с жадной яростью нашли твои. Этот поцелуй не имел ничего общего с тем, нежным и вопросительным, на крыше. Это было покушение на тебя, твою личность. Печать, которая твердила: «Ты моя и никого более». В нем была вся накопившаяся злость, вся боль, все отчаяние и та самая, невысказанная, запретная нежность, которую он так тщательно пытался в себе задавить. Мужские губы были требовательными, почти жестокими, но в их движении читалась отчаянная потребность, нужда в подтверждении, в ответе. Его язык вторгся в твой рот, властный, настойчивый, заявляя о своем праве. Руки Аякса впились в твои бока, пальцы — в ткань платья, словно он боялся, что ты исчезнешь. Ты ответила ему с той же страстью, цепляясь за его плечи, впуская в себя весь его гнев, все, что копилось, чувствуя, как мир сужается до этого темного коридора, до его тела, до его губ. Он оторвался, чтобы перевести дыхание, его лоб уперся в твой. — Боже... у тебя такая нежная кожа, — прошептал он, его голос сорвался на хриплый, прерывистый шепот. Его губы переместились на твою шею, оставляя на коже горячие, влажные следы, его рука залезла под твою не особо длинную юбку, но без капли похоти, нет... Своим длинным пальто, которое до сих пор висело на твоих плечах, он укрыл полуобнаженную тебя от чужих глаз. Его шершавые, мозолистые ладони сжимали твою талию с такой силой, что, казалось, останутся синяки. — Я ничего нежнее в жизни не трогал... Ты... ты как будто не отсюда... не с этой планеты... — Аякс... ты пьян, — выдохнула ты, чувствуя, как подкашиваются ноги, как голова идет кругом от этого нахлынувшего чувства, от контраста между тем, что ты только что увидела. — Самые правдивые слова вылетают из уст, когда ты под воздействием, — он снова приник к твоим губам, его слова сливались с поцелуями. — Так хотя бы смелости сказать хватает... Я... я боюсь этих чувств. Боюсь ранить тебя. Я никогда... никогда не чувствовал ничего подобного. Все были из-за денег, статуса... а ты... ты держишься. Это чувствуется. Ради меня ты рисковала жизнью... Я люблю тебя. Слышишь? Люблю. Безумно. Болезненно. В этот самый миг из-за угла появилась Серафима. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на вас с холодной, ядовитой усмешкой. — Голубки, — протянула она сладким, притворным голоском. — Может, не здесь? Стены имеют уши. И глаза. Не стоит смешивать бизнес со... столь низменными удовольствиями. Тарталья резко оторвался от тебя, его лицо исказилось гримасой чистого, неподдельного отвращения. — Пошла вон, Серафима, — бросил он ей, и в его голосе не осталось ни капли чего-либо, кроме ледяного презрения. — Я не хочу тебя видеть и знать. Исчезни. Навсегда. Она не дрогнула, лишь бровь ее изящно поползла вверх. — Как скажешь, Аякс. Но помни, двери моего будуара для тебя всегда открыты. Когда наиграешься в сентиментальные чувства... ты знаешь, где меня найти. Дама развернулась и ушла, ее каблуки отстукивали по каменному полу мерный, уверенный ритм. Тарталья проводил ее взглядом, полным ненависти, а затем снова обернулся к тебе. Вдруг из зала к нему подошел один из его людей, что-то тревожно прошептав на ухо. Лицо Тартальи снова стало жестким, собранным. — Меня ждут, — коротко сказал он тебе, его пальцы сжали твое плечо. — Езжай домой. На моей машине. С охраной. Пальто оставь себе. Я... я скоро. Он на прощание снова поцеловал тебя, коротко, почти отчаянно, и ушел, его фигура растворилась в полумраке коридора. Перед тем, как уехать домой, ты прошла в ванную, чтобы смыть с лица следы размазанной губами Аякса помады, и именно там, перед зеркалом в отделке из бордового бархата, тебя и настигла она. Серафима вошла бесшумно, как призрак. Она остановилась позади, и твои взгляды встретились в отражении. — Ну и что? Понравилось представление? — ее голос был сладким, как мед, и ядовитым, как цикута. — Насмотрелась, как твой возлюбленный решает судьбы людей и режет живую плоть? Романтично, не правда ли? Альфред, кстати, милый малый. Жаль, Аякс его оборвал. Он мог бы сделать тебя счастливой. В нормальном понимании этого слова. — Аякс презирает тебя, — выдохнула ты, поворачиваясь к ней, сжимая в руке край раковины. — При всех. Чего ты хочешь? — О, милая, наивная девочка, — она рассмеялась, и этот смех был похож на звон разбитого стекла. — Это образ. Для таких, как ты. Для его новой роли «влюбленного жениха». Он всегда возвращается ко мне. Всегда. Я его прошлое, его настоящее, и, поверь, его будущее. Я знаю каждую его тайну, каждую слабость, каждый шрам на его душе. Я знаю, сколько у него было таких же мимолетных игрушек, как ты. Серых мышек, которых забавляла его опасность. Он играет с тобой. А когда наиграется, когда поймет, что твой свет лишь обжигает его темноту, он бросит тебя, как бросал всех. Он никогда не полюбит такую, как ты. Ему нужна равная. А не испуганный ребенок, который бегает по ночным клубам, спасаясь от несчастной любви. Ты для него лишь попытка убежать от самого себя. И это бегство обречено. Каждое ее слово было отточенным, резким, пульсирующим в висках, вонзающимся в самое больное место. Она видела тебя насквозь. Знала твои слабости. И добилась своего. Ее речь просочилась в твою душу, оставив после себя сомнение, ревность и страх. Она ушла, оставив тебя наедине с отражением в зеркале — бледным, испуганным, с размазанной помадой и глазами, полными смятения. Машина доставила тебя домой. Охранники снова встали на свои посты. Но покой не приходил. Вернувшись в спальню, ты чувствовала себя абсолютно опустошенной, словно из тебя выпили всю кровь, высосали все жизненные силы, оставив лишь хрупкую, хрустальную оболочку. Слова Серафимы ядовитыми кобрами извивались в сознании. «Он всегда возвращается ко мне. Всегда». Эта фраза звенела в ушах навязчивым рефреном. Ты рухнула на кровать, не в силах даже раздеться, и просто лежала, уставившись в потолок, где танцевали мимолетные тени от фар проезжающих машин. Холод мира предвестника проник глубоко внутрь, до самых костей. И вдруг послышался резкий, раздирающий тишину звонок. Не сдержанный стук охранника, докладывающего о смене, а настойчивый, почти истеричный гудок, раздававшийся снова и снова, словно кто-то отчаянно барабанил по кнопке. Сердце, замершее в апатии, вдруг сорвалось с места, заколотилось в горле бешеным, неправильным ритмом. Ноги, ватные и непослушные, понесли тебя к двери. Взгляд в глазок заставил кровь похолодеть. В полумраке подсвеченного площадного фонаря стоял он. Тарталья. Но это был жалкий, разбитый силуэт того полубога, что царил в подпольном зале. Он едва держался на ногах, опираясь плечом о косяк, его голова была бессильно опущена. Медные, зачастую столь ухоженные волосы, сейчас спутанными прядями падали на лоб, слипшись от пота или, страшно подумать, крови. Лицо — мертвенно-бледная маска, на которой алели два лихорадочных пятна на скулах. Его безупречный костюм был смят, рубашка расстегнута, и на белоснежной ткани, чуть ниже ребер, зияло ужасающее багровое пятно, темное и влажное, медленно расползающееся по ткани. От него исходил едкий шлейф — густая смесь выдержанного коньяка, оружейной смазки, пороха и свежей, алой крови. Ты с щелчком открыла замок. Дверь отворилась, и он буквально ввалился внутрь, едва не рухнув на пол. Его тело, всегда такое собранное и мощное, сейчас было расслабленным и неуправляемым. Он прислонился к стене в прихожей, тяжело, с хрипом дыша, его взгляд, мутный и невидящий, блуждал по потолку. — Что... что с тобой? — твой собственный голос прозвучал хриплым шепотом, полным неподдельного ужаса. Он медленно, с трудом перевел на тебя взгляд. В его лазурных глазах теперь плескалась бездонная боль и тоска. Он попытался ухмыльнуться, но получилась лишь жалкая, кривая гримаса. — Ничего... Пустяки, солнышко, — его голос был глухим и сорванным. Он оттолкнулся от стены, сделал шаг — и тут же его ноги подкосились. Только быстрая реакция и хватка за спинку стула, который стоял возле обувницы в прихожей, спасли его от падения. — Просто... неудачный вечер. Очень... неудачный. На работе. — Это пустяк?! — твой голос наконец сорвался на крик. Ты подошла ближе, твои пальцы сами потянулись к ужасающему пятну, но замерли в сантиметре, боясь причинить боль. — Ты истекаешь кровью, Аякс! Ты едва стоишь! Это не пустяк! — Пустяки, — с упрямством пьяного или находящегося в бреду человека повторил он, с трудом фокусируя на тебе взгляд. Его рука, когда он провел ею по лицу, отчаянно дрожала. — Все это... вся эта чертовщина... Меня просто... вывернуло наизнанку. Давят. Понимаешь? Со всех сторон. Царица... ее бесконечные прихоти... эти интриги, эти вечные игры, где каждый шаг может стать последним... — Он закашлялся, и его лицо исказилось от спазма непереносимой боли, не только физической. — Иногда мне кажется... что я просто инструмент. Острое, смертоносное орудие в чужих руках. А не человек. Не Аякс. Просто... специальная функция, предмет. Предвестник номер 11. И больше ничего. Он отпустил стул и, пошатываясь, словно слепой, дошел до спальни и рухнул спиной на твою кровать, уставившись в потолок пустым взглядом. Его грудь тяжело вздымалась, каждый вдох давался с усилием. — Сегодня... — он начал и снова замолчал, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Сегодня пришлось... сделать кое-что. Нечто такое... после чего хочется содрать с себя кожу. Вместе с памятью. Чтобы забыть. Чтобы не чувствовать. Ради «высших интересов». Ради «великого замысла», который мне, как песчинке, не дано постичь, — он повернул голову, и его мутный, затуманенный болью и алкоголем взгляд утонул в твоих глазах. — А потом... эта Серафима. С ее вечной улыбкой-маской и ядом в каждом слове. И Альфред... И Панталоне... И все предвестники вместе с Царицей взятые... И все эти взгляды вокруг... Все эти люди. В их глазах — либо животный страх, либо готовая прорваться наружу ненависть, либо холодный, циничный расчет, либо лицемерие по отношению ко мне. Никто... никто не смотрит искренне. Как ты. Он замолчал, и в тишине комнаты было слышно лишь его хриплое дыхание и бешеный стук твоего сердца. — А ты... ты смотришь просто, — прошептал он, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучала не ярость, не отчаяние, а какая-то детская, незащищенная уязвимость. Выражение лица стало более спокойным, даже радостным. — Как будто видишь... меня. Не Одиннадцатого Предвестника. Не смертоносное орудие Фатуи, которого все за собаку считают: «Кость кинь — и Аякс тут как тут, Аякс сразу появится!» — не-е-ет. Не монстра из детских сказок. А просто... Аякса. Того мальчишку, который когда-то провалился в Бездну и до сих пор не может из нее выбраться. И это... это самое страшное. Потому что я не знаю, кто я без всего этого. И я до смерти боюсь, что тот, кого ты видишь... его не существует. Что это лишь иллюзия, которую я сам себе создал, глядя в твои глаза. Подстроился под твой идеал... — Аякс... — ты села на край кровати, твоя рука, холодная и дрожащая, легла на его пылающий лоб. — У тебя горячка! Ты в бреду! Тебе срочно нужен врач. Настоящий врач! — НЕТ! — его рука, резко сжала твое запястье. В его глазах вспыхнула паника, чистая и неконтролируемая. — Никаких врачей! Никого! Только... только не уходи. Пожалуйста. Умоляю тебя. Просто... побудь рядом. Мне так холодно... Мне так одиноко и больно... — его голос сорвался на хриплый, сдавленный шепот, полный такой первобытной тоски, что у тебя сжалось сердце. — Холодно изнутри. Так, что никакой огонь не может согреть. Побудь рядом, я прошу тебя, я умоляю тебя... — его глаза передавали все болезненное состояние. На уголках скапливались слезы. И ты тоже, по всей видимости, начинала плакать. В этот момент он был не повелителем теневого мира, не грозным Предвестником. Он был потерянным, израненным мальчиком, который впервые за долгие годы позволил кому-то увидеть свою незащищенность. Ты выскользнула из его ослабевающей хватки и, подавив собственную панику, принесла таз с холодной водой, полотенца и аптечку. Он покорно лежал с закрытыми глазами, пока ты дрожащими пальцами расстегивала его окровавленную рубашку. Под тканью зияла неглубокая, но длинная рваная рана на ребрах, края которой уже начинали воспаляться. Ты промывала ее, стараясь не смотреть на другие, старые шрамы, на ту самую «карту былых сражений», что покрывала его тело. Он не издал ни звука, лишь его веки вздрагивали, когда антисептик касался поврежденной плоти. — Прости... — прошептал он, не открывая глаз. — Молчи, — так же тихо ответила ты, заканчивая перевязку. Ваши пальцы встретились на бинте — твои, холодные и дрожащие, и его, горячие и шершавые. — Просто молчи. Все хорошо, ты в безопасности, я рядом. Когда все было закончено, температура спала — и он начал замерзать. Ты накрыла его одеялом. И тут он, словно в лихорадочном сне, внезапно повернулся на бок и обнял тебя, прижавшись лицом к твоей груди, ища защиты и тепла, как ребенок. Его могучие плечи, обычно такие непоколебимые, теперь мелко вздрагивали. — Я не хочу тебя терять, — его слова, произнесенные уткнувшись в ткань твоей одежды, были едва слышны, но каждый из них отпечатывался в душе. — Ты... ты единственный якорь, что у меня остался в этом бесконечном шторме. Ты — тот единственный огонек, что я вижу в кромешной тьме. Но я... я сам — это ураган. Я — сама эта тьма. Я не знаю, как не сжечь тебя своим прикосновением. Я не знаю, как любить... не знаю, как быть... нормальным. Я не умею. Меня не учили. Меня учили только убивать и выживать. Я практически не видел свою семью... Крайне редко и по праздникам. Моя мама... такая добрая... Никогда никому не желала зла. Как я вырос таким? Мне мерзко от самого себя. — Никто не требует от тебя нормальности, Аякс, — ты обняла его, запустив пальцы в его спутанные, влажные волосы, чувствуя, как напряжен каждый мускул его тела, как он борется с демонами, терзающими его изнутри. — И не учись. Не надо. Я не хочу, чтобы ты был «нормальным». Я хочу, чтобы ты был собой. Со всеми твоими шрамами. Со всей твоей болью. Со всей твою яростью и твоей тьмой. Даже если этот «ты» — чудовище. Даже если ты — буря. Я не боюсь бури. Я боюсь только твоего исчезновения. Он замер, прислушиваясь к твоим словам, к ровному стуку твоего сердца, пытаясь найти в нем опору. Затем его объятия ослабели, дыхание стало глубже и ровнее, постепенно теряя лихорадочную прерывистость. Напряжение, сковывавшее его, медленно, по капле, начало покидать тело, сменяясь тяжестью полного, тотального истощения — и, возможно, первыми, робкими проблесками того самого покоя, которого он был лишен, кажется, всю свою сознательную жизнь. — Не уходи... — снова, уже на грани сна, выдохнул он, и в этом была не просьба, а мольба, последний оплот его рушащейся защиты. — Обещай... что не уйдешь... Ты не ответила. Вместо этого ты просто прижалась к нему крепче, чувствуя, как его тело постепенно обмякает, как тяжелеют его веки. Ты просто продолжала держать его в своих объятиях, глядя в темноту за окном, где город-левиафан продолжал свою безучастную, бездушную жизнь. Аякс уснул, прижавшись к тебе, как израненный, загнанный зверь, нашедший, наконец, тихую заводь, где можно зализать раны. И в этой хрупкой, звенящей тишине, под мерный звук его дыхания, к тебе пришло окончательное, неоспоримое и всепоглощающее понимание. Эти эмоциональные качели — от леденящего душу ужаса перед его миром до этой щемящей, всезаполняющей нежности к нему самому; от ядовитых стрел Серафимы до этой обнаженной, беззащитной искренности в его голосе, до поцелуев, подаренных по собственной воле — приковали тебя к нему прочнее любых самых крепких цепей. Он был одновременно и тюремщиком, и ключом от клетки; и адским пламенем, испепеляющим всё на своем пути, и единственным источником тепла в ледяной пустоте собственного существования. Уходить стало не просто невозможно — это стало равносильно духовному самоубийству, добровольному возвращению в тот пресный, серый мир, который перестал существовать с момента, как его лазурный взгляд впервые встретился с твоим. Не было той силы во всем Тейвате, что могла бы заставить тебя отвернуться от него теперь. Его любовь, похожая на разверзающуюся под ногами бездну, была одновременно и самым страшным кошмаром, и самой прекрасной сказкой. И ты, сделав свой выбор без оглядки, была готова принять все ее последствия: ожоги и раны, боль и восторг, падение и полет. Ибо в этом падении вместе с Тартальей заключалась такая свобода, такой накал подлинного, неистового бытия, перед которым меркли все возможные риски и все мыслимые опасности. Своим эмоциональным контрастом он привязал тебя к себе. И впервые за столько дней ты не вспомнила про измену своего бывшего, такого скучного парня. _______ Если вам понравилось, поставьте пожалуйста реакцию и напишите пару слов о впечатлениях в комментарии. Мне будет очень приятно видеть актив на этой работе🩶