Кризис средних лет

            Меня зовут Куникида Доппо. Я жертва собственных идеалов, несостоявшийся тюфяк и ненавистник самого себя. Ненавижу свою жизнь и неисполненные идеалы.             Лишь недавно я осознал собственную никчемность и мизерность в этом мире, когда мне исполнилось тридцать пять лет. Былой пыл, все еще горячий, будто мне лет двадцать, словно потух вместе со свечой на торте, заботливо поданном повзрослевшими сотрудниками детективного агентства в мой день рождения. Пламя, полыхавшее на фитиле, будто потерялось после моего дутья и, растворяясь в воздухе, дало осознание, что я — само отродье неисполненных мечт малого дурака в прошлом, и все мои идеалы и гроша не стоят. Лишь сейчас, сделав вывод прожитых лет, стоя как дурак передо всеми, слегка дёргая глазом и краем губ, будто бы все хорошо, я сразу пошел домой, ложась. Сколько бы я ни ворочался, правде нужно смотреть в глаза, и, как рыба гниет с головы, закутавшись в горячем одеяле, я забылся в своей пучине негативных мыслей, оставляя за собой незаконченные дела и несостоявшийся, несбыточный смысл жизни, дав волю гнить самому себе целиком.             Дни проводя дома, лишь иногда выходя по нужде из кровати и когда нужно было есть, собственное тело заметно потяжелело за эти дни, мои конечности сводило, а свет будто приносил боль моим глазам, несколько дней не надевавшим очки. Я смотрел на настенные часы — восемь вечера, время убиваться и думать о бессмысленности бытия.             Нужны ли мне эти идеалы, которые я не смог исполнить, или, может, я плохо старался. Уже было неважно, пустыми обещаниями, что иссякли, так же как мой блокнот в пожаре, который я сам и сотворил, избавляясь от своего путеводителя, наставника и пророка, я прокормил себя досыта. И не собираясь продолжать искать пресловутый "смысл", валялся, будто бы мой друг Катай. А ведь раньше не понимал его, пока апатия сама не поглотила меня с головой, словно паразит, забирающийся мне в голову.             Он ползал там долго. Задевая каждую долю, мысль оставить эту жизнь засела в задней комиссуре, просачиваясь во все возможные щели, не давая мне и мысли на другую тему, кроме осуждения своих зря прожитых лет. Паразит сидел глубоко, жалко было осознавать, что лишь я сам воссоздал его и сам дал ему волю сжирать мое тело насквозь. Дёргался и от чего-то сводил мышцы ног, иногда поскрипывая. Анкилостома — так я назвал своего паразита — сводила с ума, заполняя разум. Сотни чешуек бегали по головному мозгу, я хватался за голову, беспомощно пытаясь прекратить поток омерзительных мыслей, что иногда доходили уже до моих подчиненных и близких.             Я смотрел на пол, как вдруг моя дверь открылась и, уже чуя по противному запаху, я сразу понял, кто это — мой напарник по суицидально-депрессивным мыслям и хороший соратник в помощи убить самооценку. Почувствовав лёгкую тошноту, я поспешил укрыться, создав между нами непроходимый барьер в виде одеяла, но моего коллегу это нисколько не смутило и, сев прямо на мой футон в уличной одежде (будто мне сейчас было дело до этого...), он нагло развалился, не обращая внимания на моё подавленное состояние, и начав с довольно наглым тоном говорить, раскрывая свой отвратительно пахучий алкоголем и гарью рот до появления ямочек на щечках:             – Привет, дорогой мой. Давно тебя в Агентстве не видел, уже, что-ли подал заявление об увольнении? – слова звучали как противное послевкусие после алкоголя, я каждый раз опьянялся этим голосом, но так же хотел просто сплюнуть горечь, скатившуюся в горле. Мои кулаки сжались, а этот долбаеб продолжил. – Думаешь о смысле жизни и зачем ты вообще жил?             Он попал прямо в точку, но признавать я сейчас этого не хочу: то, что Дазай прав. Я скукожился и, лежа на своем футоне, со щетиной, синяками под глазами и растрёпанными волосами, недовольно вздохнул, глянув в пол.             – Что тебе надо? Когда раньше был нужен, никогда найти не мог, зато сейчас появился, когда не звали. – мои слова имели злобный тон, но гостя они, как видимо, не сильно расстроили, наоборот, раззадорив.             – Директор говорил, что ты вообще на связь не выходишь и гниешь дома. Ну и почему бы не проведать своего коллегу? Ты, как видимо, сейчас вот-вот на себя руки готов наложить.             Я не хотел отвечать. Как бы то не было, этот бывший мафиозик все равно знает, догадается, расшифрует, из-за чего я так подавлен. Но он тянул меня на слова и вдруг лег рядом, имея расстояние буквально в паре сантиметров от моей спины. Меня это всполошило, я мог чуять чужое умиротворенное дыхание сзади, что немного касалось моей шеи и спины, оголяемой отодвинутой футболкой, и я скукожился, схватив одеяло, и немного отодвинулся на край футона, поджимая свои губы.             – Иди к себе, Осаму. – назвал я его по имени, надеясь, что так он меня точно услышит.             – Но ведь поздно, Доппо, – мое имя прозвучало в собственных ушах и, исказив лицо, я вздохнул, – я уже тут. Ты можешь рассказать, почему так подавлен, я чем смогу, тем помогу.             – Что я тебе должен рассказать, придурок. – Глаза закатились, и, цокнув, я сдвинул брови.             Слова трепыхались будто бабочки внутри, я сжимал простынь и, желая всё вывалить, всё то дерьмо, что живёт во мне лет десять, но что-то сдерживало, пока чужая рука не легла мне на плечо и, ловко развернув меня к себе, я столкнулся с карими глазами, которые смотрели прямо на меня. Взглотнув, я неловко захотел начать, упав в омут тёмных дыр при молочных белках, обрамляемых густыми, черными ресницами. Молчание было таким долгим и раздевающим душу напрямую, что лучше бы я начал, чем продолжал терпеть такое.             – Я некрасивый. – сказал я два слова, а опали они на меня как наковальня с Пизанской башни. – Мне никогда не говорили комплиментов. Даже родители лишь говорили, что я похож на ёбаного ботаника и мое дело — это учить экзамены и не опозорить их. В армии чаще смеялись, хотя и испытывали страх перед моим гневом. Я никогда не слышал слов, что я красивый и в чем конкретно. Будто моя внешняя оболочка настолько плоха, что максимум, кто со мной может познакомиться — девочка, которая просит ей "помочь" после занятий в школе.             И я действительно сам не понимал, какая во мне может быть привлекательность. Негоже, конечно, мужику о внешности своей убиваться, но мой огромный нос с горбинкой, мешки под глазами, бледные губы и морщины между бровей, под глазами и впадины носогубки явно не делали меня первоклассным красавчиком.             Слова лились как говно по трубам из моего рта в чужие уши, я говорил с небольшими паузами, пока он рассматривал меня, будто глазами слегка выражая сомнение. Ну а мне нечего больше было сказать.             – Фокусировка на внешней оболочке никогда не доводит до чего-то хорошего. Это лишь твое восприятие на чужую реакцию и ожидание от общества. – Осаму говорил спокойно, хотя это и бесило. Будто я ребенок, которому он объясняет, почему нельзя объедаться конфетами. – Стандарт красоты – метод управления людьми и способ, как правильно склонять стадо от одной проблемы к другой, переводя твой взор не на внешние проблемы, а на чужой вид. Ещё огромный бизнес на комплексах и их исправлениях, ты начинаешь платить огромные деньги, дабы это исправить, но получаешь такой же жухлый результат. Поэтому все твои комплексы — лишь сформировавшееся мнение на фоне воспитания и окружения, а не реальность. Не комплексуй поэтому из-за хуйни, которая тебя даже как личность не описывает.             Я был немного обескуражен чужими словами, но в голову никак эти слова не лезли. Может быть, потому что я давно принял свое субъективное мнение, никак не похожее на то, о чем я на самом деле должен думать. И глядел на него, пока в голове крутились куча мыслей, я сжал губы и прикрыл глаза.             – Я всегда завидовал другим. Не помню момента в жизни, когда бы не сравнил себя с кем-то, будто мне весь мир сулил, что я хуже. Думаешь, легко вот так всю жизнь жить, когда на тебя сваливают обязанности и просят нереального? Я хочу это исполнить, знаю, что могу, но не получается, и я просто считаю себя ёбаным нытиком, соплей и нюней, что плачет от любого слова. – я чувствовал горькость в горле, она выдавалась желчью, я не хотел этого говорить, но меня словно особо-то и не спрашивали, и слова летели без задней мысли, похоже, вырываясь неосознанно. Я думать даже не успевал, как говорил всё, что на самом деле чувствую и чувствовал. – Иногда кажется, что это не от меня требуют непосильных задач, а это просто я не справляюсь. Мысль, что я ужасный заместитель, начальник и наставник давно уже сидит во мне, я пытаюсь об этом не думать, хотя сейчас мне кажется самый лучший момент, чтобы признать это как факт. Я не способен был никогда следовать своему "идеалу", наставил себе целей, думая, что взлечу как воздушный шар, хотя пламя угасло и я опустился вниз, распластавшись в грязи.             Дазай продолжал смотреть на меня своими кофейными глазами, будто изучал. Давно этот придурок хотел сорвать мои идеалы и каждодневные планы, почему-то было не очень видно, что тот был счастлив такому бытию. Я — тот недоразвитый огрызок, нюня и прохиндей, но счастья в чужих глазах я считать не смог, как и никакой другой реакции, что было очевидно. Мог ли этот бывший мафиозник вообще что-то реально чувствовать? Хотя я надеялся на хоть какое-то ликование, недавно же он сам признался, что специально говорил мне откровенную хуйню, дабы я записал её в свой блокнот и, когда злился, вырывал этот бесполезно потраченный листок. Хотел, чтобы мой драный блокнот закончился, и я тратил средства и ждал, на время забывая об идеалах, пока идет новый. Почему же сейчас он задумался о чём-то, будто хотел реально помочь, а не вместе посмеяться с моей никчемности?             – Огонь в воздушном шаре нужно поддерживать, чтобы он взлетал и парил высоко в небе. Твой огонь погас из-за выгорания, однотипной жизни и сломленной воли, оттого у тебя и состояние такое. Ничего с этим не поделать, такой у нас уже возраст, нужно уметь мыслить реальностью, а не будущим, тебе стоит зациклиться на предстоящих событиях, а не тех, что "произойдут" ближайшие годы. Это не ты неудачник, а твои несбываемые и кратчайшие цели не исполнились. Но ты не должен гнить в болоте "зря прожитых лет". В конце концов, тебе, дай бог, ещё лет семьдесят жить.             – Да не дай бог я ещё столько проживу, видя твою рожу каждый день, – зыркнул я на него, хотя пусть и слушал, впитывая как губка каждое слово, пусть я и был уже пропитан противным уксусом прямолинейных, но нужных слов.             – Перестань копаться и пытаться чего-то достичь, ты не решитель своей судьбы, только богу известно, что будет завтра. – слушал я бархатный голос рядом и, вздохнув, опять лег на футон. Когда я только успел встать? – Живи сейчас, и всё будет происходить так, как надо. Все-таки часто всё оборачивалось в нашу сторону. Отказ от идеалов — может, это твой путь к счастью?             Я на секунду задумался, а мои тяжёлые веки от недосыпа и слез обволокли уставшие глаза. Я устал думать, я устал жаловаться, но мне так это было необходимо. Будто я нуждался в словах Дазая все эти дни и схватился за них, пережевывая в голове. Может, он и был прав. Идеалы покинули меня сразу после тридцати, и я больше не хочу ими следовать. Я устал, у меня больше нет сил каждый день планировать и так год за годом. Кажется, моя былая личность сейчас покинула меня, упорхнув будто бабочка, а вместо неё вселился кокон новой, непонятной для меня, необъятно странной, но той, в которой я сейчас так нуждался. Я хочу жить. Я хочу всем помогать. Мой смысл жизни — сделать себя и других счастливыми. И в первую очередь, чтобы полюбить других, я считаю, я должен полюбить себя.             Мысли в голове путались, а Дазай просто сидел рядом, а потом лёг вновь. Я даже и не понял, как мы сели, как мы сейчас лежим, а меня обнимают сзади. Я думал. Как теперь будут обстоять дела. Пусть и не лучшие мысли за всё время, к новой личности, но кажется, я задумался хоть когда-то о чем-то другом, кроме того, насколько же я наноничтожеством. Я даже сам не знаю, от чего стало легче: от того, что я открылся, от того, что я пришёл от этого диалога к какому-то решению, или от советов Дазая. Мы говорили мало сегодня, но даже так я будто свалил с себя груду камней и огромного паразита с головы, легко достав эту тварь из своего мозга, прогнившего, но воскресшего вновь. Я укрылся одеялом, хотел повернуться к Дазаю, но... Меня что, обнимают?             – Эй, ты... Ко мне прижался там? – задал я довольно справедливый вопрос, открыв обескураженно рот. Что за самовольности там происходят, почему в меня вжимается мой коллега и так дышит в шею? Могу, конечно, догадаться, я не полнейший идиот, но ситуации с Дазаем всегда нужно рассматривать отдельно. Это совсем далеко не обычный человек.                          – Моральная поддержка. – раздалось над моим ухом, и я сжал ладони. Почему всё так выглядит... очень извращенно? Будто я попал на БДСМ-вечеринку. Вроде меня обнимают, а чувства странные, как будто я занимаюсь аморальщиной. – Ну так что? Надумал чего?             Я надумал, но было тяжело сказать. Я считаю, он и так всё понял, Осаму был далеко не глуп и от простого намёка мог понять всю суть, дальше я говорить о своих комплексах не хотел, рассказал в общем, отдельные ситуации сделали бы из меня плаксивого мальчишку. Я не хочу казаться таким перед подчиненным. Пусть я, конечно, и ныл ему секунду ранее, сейчас же нужно думать настоящим, так?             – Надумал и принял решение. Но боюсь сейчас примкнуть к "новой личности". Начать жизнь заново, уйти от старого — будто изменить самому себе и подвергнуть всех опасности. – Моя рука неосознанно потянулась к лицу, чтобы закрыть его, но чужая ладонь быстро перехватила и положила её мне на солнечное сплетение. Я слышал собственный быстрый ритм сердца, вздохнул, смотря в пустоту, и ноги неосознанно сконфуженно прижались, желая закрыться от всех, но Дазай словно не давал мне это делать, втискиваясь, отчего мои ноги и спину пришлось выпрямить, иначе бы тот вообще навалился. Я старался игнорировать это, но становилось всё труднее.             Признаться честно, был период, когда мне нравился Дазай. Все эти действия выводили меня в транс, а внутри груди бушевало пламя, словно лет десять назад, когда он только пришел в Агентство. Ещё не зная истинного лица напарника, я посчитал его недотепой, но с течением прожитых лет, вместе прохождённых заданий, чувства восхищения и белой зависти превозносили меня высоко на небеса. Дазай умный, расчётливый, умеющий раскрыть любую, даже самую гнусную и непробитую правду, он словно способен видеть сквозь людей и читать их мысли. Меня это сильно смущало. То, что я не знаю о нём ничего, а он обо мне всё, даже то, что я сам о себе то не до конца знаю. С годами я принял его как просто коллегу и друга, иногда вновь полыхая неизведанными мне чувствами, но быстро вбивал их внутрь, как тесто для моти. Но стоило проявить ко мне внимание, как сердце забилось, а лицо и уши залились румянцем.             – Что с тобой? – спросил прямо уже я, обескураженный чужими действиями. – Никогда даже руку не пожимал, сейчас так тиснешься.             – Тебе нужно научиться любить себя таким, какой ты есть. – сказал мне суицидник, я не понял, как это относилось к моему вопросу, но кивнул. – Тогда тобой никто не сможет никогда управлять, да и любовь к себе — основа для отношений с другими.             – Было бы легче полюбить себя, будь у меня девушка. – усмехнулся я, хотя он был прав.             Сколько лет я себя обсирал, а хвалил? Условно... Никогда? Может, когда я полюблю себя, у меня и девушка появится. Желательно, соответствующая иде... имеющая схожий со мной характер, но со своими человеческими недостатками. Настоящая, живая девушка, без приукрасок и ангелизма. Мой коллега усмехнулся моей фразе и, не поняв насмешки, меня повалили на футон, и, пока я находился в лёгком трансе, надели на меня мои очки, натянув лёгким движением, словно отточенным заранее, на выпуклую переносицу. Как хорошо стало вновь видеть. Особенно чужие черные точки на носу и лёгкие морщинки под глазами Осаму, что к тридцати годам вполне хорошо выглядел, несмотря на образ жизни. Меня поманили персиковые пухлые губы, я остановился взглядом на них, но не смел двигаться навстречу. Одно лишнее действие способно было разрушить всё: от репутации до моей дружбы. Казалось, я бросил идеалы, но даже так я не мог поступать очень опрометчиво. Я хотел этот поцелуй. Но здравый смысл подсказывал, что это дурная идея.             – Что? – раздался мой осипший голос, пока я находился внизу, под мужчиной.             – Я могу ей быть. – чужой бархатный голос, имеющий сладкие нотки, будто бы дорогой обжигающий ликёр, осел в височной доле, и, взглотнув, я коснулся чужой талии, слегка сжав. Его вес давил на меня, и, пусть не чувствуя, как лёгкий Осаму давил на живот, я ощетинился, покраснев.             – Что?! – опять был тот же вопрос.             Словно не поняв суть вопроса, я сразу поднялся, желая переспросить, но меня уже успели покинуть, и Дазай просто встал, хитро улыбаясь, будто ничего и не сказал. Я встал за ним, намереваясь спросить, это он про мою фразу про девушку это ответил, пока мужчина не двинулся к двери. Помчавшись, я его зажал к стенке, смотря сверху вниз из-за разницы в росте, а Осаму лишь улыбнулся, как хитрый лис. Моему смущению не было конца, я сконфуженно сдвинул брови и, кусая губы, переспросил:             – Стой, так что? Что ты имел в виду?             Но, вдруг схватив меня за шею и притянув, я конкретно ахуел. Меня затянули в очень умелый и напористый поцелуй, и, расслабив руки, что упирались в стенку, я никак не двигался, хотя происходящее доставляло мне удовольствие. Колени, как и низ живота, сводило и тянуло, а в груди зародилось нечто новое, неизведанное мной. Словно порхающая бабочка опустилась на мою грудь, и я не мог под весом своих чувств и эмоций никак шевельнуться.                          Тот воспользовался моим замешательством и ушел, незаметно ускользнув. Я остался наедине со своими эмоциями, правда, не такими, как раньше. До этого хотя бы лишь покинуть мир, сейчас я воспылал страстью к этому мужчине, продолжая пялиться в дверь с открытым ртом и слышал, как бьётся собственное сердце.                                           ***             Меня зовут Осаму Дазай. Моя способность: «Неполноценный человек», которая может аннулировать любую способность, пока я касаюсь человека. И мало того что я эспер, я профессиональный суицидник, познавший бренность этого мира и желающий который год покинуть его, "пытаясь" покончить с собой.             С Куникидой мы уже знакомы не первые годы, повидали многое и, если можно так сказать, вместе прожили всё это время, находясь как минимум первую половину дня на работе вместе, выполняя совместные задания и отчёты, которые я благополучно и не делал. Сколько бы я ни хотел спасти своего напарника от идеалов, он пришёл к той точке, когда он сам отрефлексировал от них, бросив в пучину огненной страсти бесячую меня блокнотюшку, что полыхнула пламенем, стоило пропитанной спиртом бумаге коснуться огня.             Конечно, первое время я сильно обрадовался — наконец-то в душе отлегла мысль, что мой второй и единственный друг может иметь ту же перспективу смерти, как и прошлый. Идеалы — активный способ саморазрушения, дающий тебе гнить медленно с хвоста, пока твоя голова забита мыслями об этом смраде. Так я считал всегда, но могу в принципе понять, почему Куникида выбрал такой путь. А потом, когда его влажные мечты об идеальной жизни не исполнились, впал в депрессию, хотя даже это меня слегка забавило. Неужели у людей так всё сложно? Прям таки нужно выбирать самый сложный путь, в котором заблудишься и выйдешь всё равно на одну и ту же тропу.             Куникида был всегда слаб ментально, он слушал всё — любую точку зрения, любой совет и любой, даже самый тупой стереотип, отчего его идеалы постоянно колебались, не имея устойчивую позицию и взгляд на этот мир в целом. Сборник стереотипов и описания самого обычного человека, которого можно было представить, — его книжка. А ещё каждая страница будто предвещала: «не будешь следовать нам — ты ничто». Как же я всегда старался избавиться от блокнота, хотя бы пытаясь уменьшить его объём. Где чего дурного скажу Куникиде, тот потом от такого вырывал страницу и, сметая её в клочья, вбивал меня в стену, громко крича. Но сопротивляться я не собирался. Я буду готов принимать его ненависть, лишь бы он ненавидел кого-то сильнее, чем самого себя. Я смеюсь, громко хохочу, делая вид, будто умираю от подобного, и пытка приносит мне удовольствие — я сейчас же покину этот мир. Хотя чужие руки казались мне очень противными, я ненавижу прикосновения, ни от кого и ни от чего, я противно искажаюсь внутри себя, стоит прикоснуться ко мне, но наяву корчу лёгкую улыбку, натягивая её. Кому понравится кадр, где я покажу истинный характер и вместо шутейки отпущу пулю в лоб? Либо блевану, ведь даже рука, положенная на плечо в неожиданный момент, может вызывать отвращение и чувство ненависти.             И я никогда не любил Куникиду. Сейчас, идя от чужого дома, я беззаботно засунул руки в карманы, прогуливаясь по длинным улицам Йокогамы с вечерним закатом. Будто секунду назад не предложил ему намёком быть в отношениях. Он был лишь для меня другом, ради которого я готов даже терпеть подобное. Я хочу ему помочь. Полюбить себя, выйти вновь в социум, показать, что его любят за просто так и без идеалов тот может прожить обычную жизнь. Я привязал его к себе черед эмоций, недоговорок, чтобы тот до утра думал обо мне, зная, как же мужчине недостаёт внимания и интима. Чтобы тот сильно смущался после, будучи неопытным, будет хвататься за любой вариант отношений и, спустя столько лет воздержания, захочет сильно быть с кем-то. И этот "кем-то" — я.                          Уже было плевать на мораль, что притворяться влюблённым мальчишкой, дабы завоевать чужое сердце и распылать былые чувства ко мне, — это плохо, я хочу пойти на риск, но доказать Куникиде, будто он ещё имеет шанс на перспективное будущее, даже без своих идеалов. Подниму ему самооценку, я привяжу его к себе, а потом, постепенно, буду все сводить на нет, пока он сам меня не бросит. Я поступлю продуманно, очень бесчеловечно, но так, чтобы Куникида жил. Моя душа — гниль, чтобы иметь свои рамки и чувство дозволенного, идти на жестокие, но рабочие решения — моя жизнь, мой путь к одной и той же цели. Просто помочь, пусть и таким способом.                                           ***             Двое мужчин, возраста под тридцать, сидят одни в офисе, всё как обычно, обстановка душно умиротворённая. Часы тикают, ручка клацает, стул скрипит — одна составляющая их стабильности. Воздух был пропитан приятным запахом кофе, сливок, травы, выращенной повзрослевшим Кенджи, чернилами и краской от принтера. Солнце постепенно начало уходить в закат, а Осаму любовался этим видом, уперевшись бедрами о стол, пока его напарник сидел и что-то строчил на бумаге.             – Может, сядешь и поможешь мне? – раздался низкий голос начальника, что повернулся и недовольно зыркнул. Сейчас он сидел без блокнота, без нервозно сжимающихся пальцев, без дёргающегося глаза и без трясущейся ноги, как раньше.             – Ах, как же можно отвести взгляд от такого чудного вида на скучные бумаги, что мой день точно не сделают. – ответил ему с добродушной улыбкой Дазай, добавив с приукрашенным тоном. – Хотя, на тебя бы я точно отвлёкся. Ты куда интереснее вечернего заката.             Пунцовый румянец залился на острых скулах мужчины, и тот махнул рукой, мол, "прекращай тут кокетничать". Повёлся на дешёвый подкат. Хотя Дазая это и так особо никогда не останавливало, он подошёл и обнял его за плечи, поглаживая по груди.             – Забыл заполнить пятый пропуск, где нужно вписать показания. – указал тот ему на ошибку, и Доппо сразу же исправился. Нет больше идеально сделанных отчётов, которые после сдачи хотелось в рамочку повесить и показывать всем новичкам, да и старичкам тоже, теперь лишь самый важный текст, написанный без перепроверки, отчего иногда, редко, но всё же, приходилось исправлять, корректором обводя ошибки.             – И в десятом пункте ты написал неверно, там было семнадцать жертв. – шепнул ему тот, гладя по шее, потираясь носом ему за ушком. Доппо сжал ручку, взяв ленточный корректор, и исправил ошибку, глянув назад. Лицо Осаму сейчас напоминало кошачье, очень хитрое и довольное.             – Не облокачивайся так о меня, Дазай. Я уже к столу прижался из-за тебя. – он убрал в стопку бумаг последний листок за сегодня и отключил компьютер, стуча пальцем, но не отгоняя от себя мужчину.             Всё-таки, они теперь... Вместе? Они оба раз назначили встречу и приняли решение всё-таки встречаться (как бы не нравилось это слово Доппо, считающий, что слишком уже поздно ему иметь такие детские отношения, тем более уж с Дазаем), уже вместе находясь примерно... дней пятьдесят? В отношениях так быстро летит время, что еле успеваешь замечать, как с партнёром шустро пролетают сутки.             Куникиду развернули на стуле, а Дазай упёрся руками о стол, смотря на того, слегка загораживая свет широкой спиной.             – Прям как вчера. Только ты не ворчал так, даже наоборот. – хмыкнул суицидник, сжав подлокотники стула.             – Из-за тебя же ёбнулся об стол. Просто гений, специально меня обротил туда, чтобы, пока я выл от пробитого носа, пялиться на мою жопу? – спросил он, вспоминая, как вчера они занимались вдвоём уборкой. Больше никогда не будут вместе драить хату, у Осаму превеликая сила устраивать хаос вокруг себя.             – Ох, мать вашу, да ты телепат! Как угадал, признавайся? Или у тебя глаза на спине, как и подобает математичкам? – ржал над ним он, порвав всю романтичную атмосферу и, наклонив голову, сел на чужие коленки. Куникида немножко злился, но злобу на этот раз не проявил, просто сжав руки в кулаки и удивлённо глянув, поджал губы.             – Места мало? Тут ещё семь свободных кресел.             – Самое удобное — передо мной.             Куникида уже смирился, хотя ему это нравилось. Он притянул его к себе, сжав чужую поясницу, глянул вверх, давно уже не на молодое лицо, зато имеющее прежний, несравненный шарм. Доппо не мог отвести взгляд, будто он влюблённый школьник, руки потянулись по спине, поглаживая, а Дазай будто затих, даже не дыша свежим воздухом с окна. Они молчали, глядя друг на друга, словно любуясь чужой красотой, но Дазай не мог держать долго взгляд. Ему словно было неловко. Он схватил чужие очки, убрав их на стол, и, глянув на глаза с лёгкими морщинами и проведя пальцем по чужим губам, поцеловал его. Воздушное прикосновение окутало чужие губы, бывший идеалист промычал и ответил, прижав того к себе. Они лишь вдвоём, никого больше. И никого Куникиде для счастья больше не надо.             – Ты стал неплохо целоваться. – отпрянул Дазай, немного запыхавшись. Лицо имело такое выражение, что было непонятно, ему приятно или противно.             – Ты же научил. Где опыта набрался? – немного ревниво спросил он, сдвинув брови. А на его реплику лишь хихикнули и, встав, Осаму надел чужие очки, хлопая глазками.             – Секрет! А ты в курсе, что я хочу сегодня на ужин?             – Что?             – Твой нежный поцелуй!             – Ох, боже. И не надоело каждый день есть одно и то же?             – Дорогуша. Тобой я буду голоден всегда.