рожки да ножки

      Здесь тихо.       Эдик почуял сразу, прикатив на «ослобыке».       Тормознув его на просёлочной дороге, размытой июльскими дождями, выдохнул.       Скрылся?       Не гляди в зеркало заднего вида.       Поначалу мерещилось       мерещилось ли?       они тащатся следом — стая волков.       Тебя раздерут первым — будто тачку на запчасти.       Годные-то остались?       Мишка ржал всё — разве что хуй.       Ну и где Мишка теперь?       Сквозь бетон под землёй не надышишься.       Его даже черти выкапывать поленятся.       Выйдя из машины, Эдик закурил. Огляделся — не слыхать ли сырого дыхания волков.       Только своё.       Вытер ладонью пот над верхней губой.       Здесь тихо.       Перебивало       гууу       гудение в голове — словно пришибло сырым бетоном.       Под ним не надышишься. И черти выкапывать поленятся.       Сколько здесь домишек?       Насчитал десяток. Пара — покосившихся, будто пьяные.       Живые?       Таращились глазницами-окнами — ни стёклышка.       — Райское, блядь, — бормотнул Эдик.       Мишка пошутил бы       на «ослобыке» втащился как христос в йерусалим       не поленись его выкопать черти, конечно.       А вот мне — не смешно.       Сюда не доберутся волки?       Он прошёл по дороге — проваливалась земля под грязными ботинками.       Меня не поленятся выкопать черти?       В сторону ангелов даже не гляжу.       — Милок! — крикнули откуда-то слева. — Милок, те каво?       Поозирался — заприметил за частоколом бабку.       Глаз не видать — заплыли морщинами.       Над ней свесились ветви яблони.       — Да я тут… проездом типа, — мотнул головой Эдик.       Руку с сигаретой       хоть и без глаз — а вдруг углядит       завёл за спину, словно от школьной технички.       — А-а, прое-ездом, — протянула бабка. — Забулкал, чо ли?       — У вас комнаты сдаются?       — Комнаты? Да где ж. Ты по сторонам-то гля-ка, — повела она ладонью, — ни шиша в Райском, окромя меня, да Гришки-коновала, да ещё Лёвы вот.       — А они не сдают?       — А те на кой, милок?       — Свежим воздухом подышать охота. Москва поднадоела.       — А-а, Масква-а… — покивала бабка — глянула зачем-то на ботинки. Эдик отступил на шаг. — Это те надоть с Лёвой потолковать.       — А вы добра молодца не впустите? — осклабился Эдик.       Бабка вновь очертила взглядом его силуэт.       А-а, мол, — черти тебя выкапывать тоже поленятся. Где ноги, а где — голова-а.       — Твоя братия масковска, милок, как погостит — так потом чегось и не дощщитаешься в хате, — сказала она. — Ну, к Лёве-то проведу?       — Ну давайте.       — Пажжи, чегось накину.       И она засеменила обратно в дом, шурша махровыми шлёпанцами.       Эдик глянул на калитку — не отперла.       Сигарету       ш-ш, пальцы куснула!       выбросил — вдавил ботинком в землю.       Здесь тихо.       Кукушка только занялась в сосняке метрах в десяти.       Этак и медведи, и волки…       Закралась мысль — отогнал, как голодную собаку.       Зверей не боись. Боись людей.       Мишка слыл охотником       раз даже завалил одного кабанчика       так всё равно сдох.       Скрипнула дверца домика — бабка, кутаясь в выцветшую шаль, заспешила к нему.       — Зря вы так на меня, бабушка, — сказал Эдик, когда она заперла калитку. — Мне чужого добра не надо. Тем более у старушек жукнуть.       — Ась?       — Тырить, говорю.              — Почём мне знать, милок.       — Я Эдик.       — Ась?       — Эдик я. Эдуард.       — Масквичи-и…       Она зашагала впереди — руки пряча у груди под шалью.       Прихватила нож?       А может, что покрепче.       От масковска братии.       Ты, видно, не первый. Не последний.       За тобой — последуют.       Все, кроме чертей — в Райское       так потом чегось не дощщитаешься       их не впустят.       А волков?       Эдик обернулся — в спину таращились фары «ослобыка».       — Лёв! — заорала старуха — где-то порхнула прочь кукушка. Ну и сколько нагадала? — Лё-ов! Дома?!       Остановилась через дом.       Недалеко — от бора.       Эдик глянул туда — зияла темнота, как бабья шмонь.       Отшагнул, спрятав ладони в карманах кожанки.       — Лёв! — вновь крикнула бабка, приблизившись к калитке.       — Может, к Гоше-коновалу? Или как его…       — Гришка, Гришка, ну. Умом, чо ли, слаб? — зыркнула на Эдика старуха.       Он сжал подкладку кармана.       Едва бабка вновь разинула рот       лёв! лё-ов!       послышался шёпот некошеной травы.       Грохнуло пустое ведро.       — Погодь, баб Шур, — послышался голос.       Молодой?       Так и не прикинешь.       Пока не показался чернявый парнишка в заношенной фуфайке с чужого плеча.       Где-то мекнула коза.       Чуяла волков?       Может, одного.       — Ну чё тако? — подошёл он к калитке.       Глянул на Эдика — словно тоже кой-чего прикинув.       Сожрёшь? Не сожрёшь?       Я хоть и волк — а уже беззубый.       — Вот, Лёв, милок сам к те попросился отвести, разбирайтеся тута, — заторопилась бабка прочь.       Где-то мекнула коза.       Сколько ему?       Будто только вчерась отгулял выпускной под Белоусова или дембельнулся.       Скажи спасибо — что приехал домой.       Как говаривал Мишаня, она, жизнь-то, может и перемолоть.       Не суй в жернова ни пальца.       — Лечиться прикатил? — постучал себе по кончику носа Лёвка.       — Я не торчок.       А щипком — прихватил свой.       — Так я не про это. Хворь-то разна бывает.       — Здоровый я.       — Вижу-вижу… Ты ежели обманешь да порожек переступишь, — кивнул он Эдику под ноги, — обратно не воротишься.       — Ты колдун, что ль?       — Знахарствую помаленьку, — мигнул Лёвка глазами.       — Тут и лечить-то некого. Вся деревня сандальнулась.       — Да нет… приезжают мужики навроде тя. Грят — бросить хотца.       — Ясно. Мне бы комнату снять.       — Три доллара.       — Доллара? — хохотнул Эдик.       — А на хрен мне твои рублики. Ток вона Яшке на закусь, — мотнул Лёвка головой влево.       Мекнула коза.       — А чё дорого так?       — Так ты ж, поди, не на день.       Эдик огляделся.       Сосняк молчал. Даже кукушки больше не слыхать.       В уши лезла тишина       выковыривала гудение       дышать стало тяжелее.       Глянул — Лёвка придавил его взглядом.       Словно повидал всякое. За сотни       сколько тебе?       лет.       — Ладно, — закопошился за пазухой кожанки Эдик. — Тачку только пригоню.       — Давай-давай, — навалился Лёвка грудью на калитку.       Идти тяжело — будто увяз в болоте.       Придавил взглядом?

* * *

      Яшкой оказался чёрный козёл.       Так Лёвка сказал. Эдик проверять не стал.       Много чего ещё — следом.       Показал ему дом — доставшийся, оказалось, от бабки.       Вместе с ним — портрет Сталина, потёртый пионерский значок       Лёвкин?       галстук свекольного цвета       Лёвкин?       да сервант.       — По шкафам не лазий, — сказал он, ключом отворив отсыревшую дверь на веранду. — Ну и кумекай — ты гость, а не хозяин.       — Можно и не грубить.       — Ты своим браткам так поуказывай. А вообще… — Он примолк, застыв в дверях. — Уже начесал язык вволю. Да?       — Ты ж вроде знахарь, а не провидец.       — Да у тя всё на лице написано, Эдь.       Я не называл тебе своего имени.       Бабка передала?       Слух не уловил…       Может, подбросила кукушка, как яйцо — в чужое гнездо.       — Давно один-то живёшь? — спросил Эдик, зайдя на веранду со спортивной сумкой.       Скрипнул пол — ветер залепетал в щелях.       Ветер ли?       — Давненько. Как бабка померла. А до этого с вуем моим, дядькой по матери то бишь, управлялись, — вздохнул Лёвка, — пока не потонул.       — Потонул? — обернулся к нему Эдик.       — Ага, в болоте Лешачьем вон, — вновь кивнул куда-то влево Лёвка. — За клюквой так-то трезвым пилякать надобно, особливо в замошье. Да и вообще в лес… Лес пьяных не любит. А он вот…       Он пощёлкал себе по горлу.       Тоненькое, как у девицы.       Или у Яшки.       Пригляделся — не оброс ли рогами       полутьма сумерек путала       моргнул.       — Ты отдыхай с дорожки-то, Эдь. Умаялся, поди.       Дверь веранды за ним прикрылась — только качнулся на окошке кружавчатый тюль.       Я не называл тебе своего имени.

* * *

      Он тихий.       Под стать дому.       Эдик — тоже старался не шуметь       не шуршать       затаиться.       Ночью иной раз       может, не надо ширяться?       ему чудились шаги.       Не человечьи. Топот копыт.       Меканье?       Только снаружи — на заднем дворе, где Яшка щипал траву, кланяясь бороздкам грядок.       — А на хрена ты козла держишь? — как-то за обедом спросил Эдик. — С него молока-то не сдоишь.       — А он мне заместо собаки. У него даже клыки есть.       — Да ну.       — Сам глянь.       Эдик не стал — вопросы заев щавелевым супом.       Здесь тихо — и не слыхать       ни на третий день, ни на пятый       рычания волков.       Засыпая к утру, всё поглядывал в окно — не приведёт ли их занявшаяся заря, словно пастушка — стадо.       Здесь Лёвка. Здесь Яшка.       У одного — травы. У другого — клыки заместо зубов.       Проверять Эдик не стал.       А травы — повидал и нащупал. Скрутки таились под потолком кухоньки, близ печи, — Эдик проскрёб как-то башкой.       С тех пор — пригинался, будто хаживал на поклон к князю.       Усажу тебя на трон.       Будем царствовать вместе?       Виделось       когда вдыхал чуму со стола веранды       он — богато ряжен, словно царский сынок, а Эдику на голову водружает маковку скипетра.       Будешь со мной вечно.       Будешь со мной вечным.       Слышь, Лёвк       живой там?       у меня столько валюты в карманах нет.       Щёку опалило — словно он стащил живьём кожу.       — Обдолбался?       Голос — как с поверхности Лешачьего болота.       Я утяну тебя с собой.       — Чтб-тя, — шикнул Лёвка. — Не напруди ток тут.       — Лё-ов…       — Смирно лежи. Не то Яшку кликну.       Шаги. Шаги. Шаги.       Всплеск?       Словно выбирался из трясины       пей       нахлебался вонючей воды       глотай       она заполнила лёгкие, словно пару грелок.       Мать такие в ноги клала в детстве.       Здесь тихо.       Заря занималась?       Нет. То кричал последний петух.       — Отошло? — спросили слева.       Эдик повернул голову — волосы Лёвки от солнца воспламенились рыжим.       Хорошенький-хорошенький, как жося.       Сколько тебе?       — Яшку-то позвал? — просипел Эдик.       — А чего, обещал?       Эдик кивнул.       Обещал же?       Услышал вздох       вот горемыка-то       почувствовал — холод на лице.       Он обтирал мокрым вафельным полотенцем.       — Сколько ты закинул? — спросил чуть слышно.       — Не знаю. Как обычно.       — Давно долбаешь-то?       — Да-прст-блуюсь.       А кто — нет?       Лёвка вгляделся в него.       Я — нет.       У тебя — скрутки трав.       На языке до сих пор горчило.       — А чё было-то? — спросил Эдик.       — Ушёл к се после обеда. Слышу — гадуешь. Ну метнулся проверить — а у тя тут этого говна-а… будь здоров разложено, — втянул Лёвка воздух сквозь зубы. Рот у него красивый — как у девчонки. — Да я сразу понял, Эдь. Таких за версту видать.       — По чему?       — По глазам. Ну и возгри у тя вон. Думаешь, за простуду сойдёт, что ль?       Он поднялся       запястья тонкие, как у девчонки       остановился — едва Эдик перехватил его руку.       Кожа — мягкая, как у девчонки.       Останься.       — Откисай давай, — бросил он — руку не выдернув. — Ведро припру ток.       Останься.       Губы пересохли — как с бодуна после поминок Мишки.       — Яшку кликну, — пригрозил Лёвка.       Теперь — всерьёз.       Хохотнув, Эдик отпустил его руку — и он вышел.       Запах — сладковатый. Как от девчонки.

* * *

      Пахло куриным бульоном.       Таким же, какой в детстве варила мать.       Такой же — чуть пересоленный.       — Войгай давай, — кивнул на стол Лёвка.       Накромсал хлеб, выставил пару блюдец снеди — малосольные огурцы и помидоры.       — О, закусон, — усмехнулся Эдик. — А водочку льём?       — Не водочка — самогон.       — А-а. В деревне типа другого не наливают.       — В селе, — поправил Лёвка, ткнув ему пальцем в переносицу, и сел на табурет. — Вишь — церковь? Село значит. Не служит в ней, правда, никто уже. А раньше — мой вуй был. Но петухи… петухи кричат исправно.       — А петухи-то при чём?       — Эдь, ты Гоголя читал?       — Ну да. «Панночка помэрла» или кто там.       Лёвка покивал, плеснув им по стопочке.       В тарелку — по две поварёшки супа.       Войгай давай.       Вроде как можно — коль хлебают из одной кастрюли.       Молчали — даже не чокались. Самогон чуть не прожёг язык.       Этот       пей-пей       тоже из одной бутылки.       — Слушай, — заговорил Эдик вполголоса, закусив колёсиком огурца, — а чё ты тут-то торчишь? Мог бы в город перебраться. Молодой всё-таки. Церковь церковью, а село твоё никому уже не усралось.       — Где родился, там и пригодился.       Он закинул ногу на ногу, сидя к столу боком.       Легче — представить с бокалом аперольчика в «Метелице»       войгай давай       чем в старой       дядькиной?       фуфайке.       — Да и на кой в город ехать? — хмыкнул Лёвка, вновь наполнив стопки. — Чтоб как ты стать?       — А я чем тебе плох?       — Торчишь. От братков бегаешь. Город тя сожрал, Эдь. Сожрал — ни рожек, ни ножек не осталось.       — Сожрал, говоришь.       — Ап сар, — улыбнулся он краешком рта.       Как девчонка.       — Чё?       — А как же, говорю.       — А-а, — глянул на него Эдик — в упор. После трёх ложек супа спросил: — Ты это типа чей, выходит, будешь-то?       — Я, Эдь, с цыганами полжизни жил, — захрустел Лёвка кругляшом огурца, шлёпнув им по языку. — Полжизни, веришь?       — А лет тебе сколько?       — Не много.       — Полжизни.       — Ага. Они торчали вон там, в перелеске, — мотнул он головой к окну. — Проездом вроде. Со своими кибитками. Всё как у поэта. «Шумною толпою поднялся табор кочевой с долины страшного ночлега…» Читал? Сказали, я ихний, — ну и…       Он присвистнул.       — Не похож, — заметил Эдик.       — Не похож. А потом с бабкой потолковал… Она и грит, что мамка моя с цыганом попуталась как-то.       — Видал его?       — Кого?       — Ну отца-то, цыгана.       — Да куда там, не… Лошадь его лягнула плотно. Он не заклинатель лошадей был. Сказки это всё цыганщины. — Лёвка поглядел в окно. За ним — притихли сумерки. — А вот что про мулло говорят — это да. Это быль.       — Мулло?       — Ага. Призраки. Я сам видал. Вот они, рома́-то, и решили, что я — ихний. Не гаджо́.       Вторыми стопками чокнулись.       Вообще-то не принято       помянуть бы Мишку…       но Эдик смолчал.       Только-только перестали дрожать руки, как у забулдыги.       А самогон хороший. Ядрёный.       — На травах, — кивнул Лёвка.       Будто выцепил костяшками утаённое слово.       Тебе ничего не стоит.       Ты ихний. Ты видел мулло.       А козла заговорил отрастить клыки.       — А это… — заговорил Эдик, — мать-то твоя где?       — Да померла. Давненько уж. Бабка грит, порча цыганщины её пожрала.       Как тебя — город.       Не осталось ни рожек, ни ножек.       — Мы когда её отпевали, — шмыгнул носом Лёвка — вытерся запястьем, точно дитя, — ворон в церковь влетел. Веришь? Ворон. Здоро-овый такой.       — И чего?       — Ничего. Лётает на ейную могилу. Хошь посмотреть?       — Да нет. После полудня-то не ходят.       — Ап сар, — улыбнулся Лёвка. — Городской…       Не осталось ни рожек, ни ножек.

* * *

      За окном — утреннее марево.       Эдик разлепил веки — словно с похмелья       ап сар       замер.       Не повторяй. Даже про себя.       Его словечки       май лаши э рят       даже на вкус как заклинания.       Призывают его, что дух.       Личико — бледное. Как у девчонки.       — Тебе чего, Лёвк? — прошептал Эдик.       Он не шевельнулся — лежал рядом, не моргая.       Почудилось бы — мёртвый       не здесь?       если бы не чуял тепло его дыхания подбородком.       Тепло тела       он нагой?       тоже.       — Слушай, — облизнул губы Эдик, — я ж не шлипарь. Не из этих. Так что…       Примолк — он запечатал рот поцелуем.       А теперь? Из этих?       Обрати меня — будто волколака.       У нас здесь будет логово       кожа — бледная, что сизая шерсть       внутри него — кости       если коснуться твоих — проклянёшь       а снаружи — не угасает полнолуние.       — Лёв…       — Заглядываешься?       Ап сар.       Замекал снаружи Яшка.       Эдик разлепил веки — словно с похмелья.       Потолок рябил.       Рядом — ни одного волоска сизой шерсти.       Заглядываешься?       Как на девчонку.

* * *

      Сны Эдик отгонял — закусывал сыпухами.       Не помогало. Они вертались — приносили мигрень       тяжесть в яйцах       что-то ещё — под самой кожей.       Словно       раз коснувшись       Лёвка начинил его своим колдовством, как чесноком — гуся на царский стол.       Покалывало. Зудело.       Даже баня не помогла.       — Бабка моя ворожила помаленьку, — как-то дождливым днём признался Лёвка, почёсывая Яшку за ушами. — Гадюча-трава, запья-трава, гломуша вон… Скрутки. Видал? Может, чегось и мне передалось… А чего за сны-то?       — Да козёл вот…       — А-а, Я-ашка, — хохотнул Лёвка, чмокнув козла меж рогов. — Это ж к мужской силе.       — Не понял.       — Бабу те надо. Если ты не из этих, — подмигнул он — то ли Эдику, то ли Яшке.       А ты?       Спрашивать       ни вслух, ни взглядом       не стал.       Его ответы — топкое замошье.       А пьяным в лес не суйся.

* * *

      Руки чесались.       Мишка ещё учил — ничего не брать из чужих.       Ну и где он теперь?       Эдик поднял взор к потолку — где вокруг лампочки Ильича вился мотылёк.       Руки чесались.       Не надо было пить ни глотка?       Сказки добрым молодцам не урок.       Шторка у окна дёрнулась — явила посиневшую ночь.       Оказалось, наружу глянул Лёвка, словно удостоверившись — никого.       Даже       бабу те надо       козёл не мекает.       Будь у меня рога       копыта       хвост       стал бы меня целовать между ними?       Вздрогнул — тепло тронуло плечо.       — Совсем хреново? — спросил Лёвка, глянув на него в упор.       Бывало лучше.       Руки чесались.       Утром — кровоточил нос.       — Мне в город надо смотаться, — поскрёб за ухом Эдик. — Пересечься там с одним бабаем.       — Он, что ль, толкает те?       — Ну типа.       — М-м. — Пододвинув стул — напротив, — он сел. — Хошь совет, Эдюш? Не ехай.       — Чего это?       — А тя там уже ждут. В городе-то.       — Кто?       — Да волки твои. Или как их там по-вашему кликушничают… Короче, сунешься — пришьют. Понял?       — Ты и гадать умеешь?       — Немного, — склонил голову к плечу Лёвка — обхватил его ладонь своими. В две — и то не уместилась. — Но это не гадание, а так… Большого ума не надобно. А что судьба у тя дырявая-корявая — это да. Это гадание.       — Ну и как выровнять-то?       Лёвка пожал плечами — увлёкшись, что ли, линиями на его ладони       они ничего не обещают       примолк       даже — логова костей полнолуния и       Эдик выдернул руку:       — Так, хорош, с меня…       — Хошь, подкрепиться дам, Эдь? — поднял он взор.       Глаза — горящие, как у зверя в чащобе.       Не ходи на его зов.       Даже если обещает логово-кости-полнолуние.       Мекнул козёл.       — Чё-эт-он-ночью… — пробормотал Эдик — шею вытянув в сторону окна.       — Бабу хочет. Так чего, хошь?       Бабу?       Тебя?       Я не из этих. Только заглядываюсь на тебя, как на девчонку.       — Да подкрепиться, ну, — хохотнул Лёвка — вскочил. Только коленочки кольнули Эдькины бёдра. — Рома́ мне тут оставили…       что, кроме словечек и крови?       Ждал его — словно ангела.       Демона?       Протягивай десницу.       Эдик припал к ней       тёплая       когда Лёвка вернулся.       — Рот открой, — шепнул он. — Заталкивай под губу. И не трогай языком.       Попробуй своим.       Эдик поддался       сладковатый землистый привкус       он затолкал шайбу глубже к десне.       Пальцы чесались.       Мекнул козёл.       Звуки             запахи                   голос       нарастали?       Словно кто-то выкрутил старенький приёмник.       И в кухоньке его       петухи не кричат       гоголя читал?       сделалось темнее.       Как в заброшенной церкви.       Десница у лица       тёплая       спасение — Эдик за неё уцепился.       Притих.       Ни слова             не говори — не скажу       ни вдоха             от него пахнет, как от девчонки       ни выдоха.       Мекнул козёл.       Да-какого-хера-ему-блядь-надо-а.       Шш-шш.       Змеи приползли?       Чудились по стенам — словно тина.       Нет. Это ты шипишь       шикаешь       на своём наречье.       Какого не понять мне, городскому.       Меня выпотрошили       понимаешь, козлёнок?       душу раздербанили — как дуршлаг теперь.       Что через неё процедишь?       — Вс-хршо, — пробормотал Лёвка.       Десницу возложил на Эдькин лоб.       Не дави — провалишься в ворох мыслей.       Ядовитые. Закусают.       Ты останешься здесь навеки             заклинал?       мы выроем логово             пока — только горячий рот языком       закопаем в нём не кости — луну             пока — только руки в волосах       и будем выть на весь лес             пока — только калёным дыханием в ухо.       Пальцы чесались.       — Тогда не робей, — услышал.       Ты не Лёвка. Ты — козлёнок.       Умещаешься в руках       будто на веранду несу на заклание       не стонешь — мекаешь.       Только что копытец нет.       На кровати Эдик ощупал ему стопы       на всякий случай       обнажил от вязаных носков.       Человечьи.       Перечёл       эдь       каждый пальчик — языком.       Всё-таки десять.       Чёрт с тобой.       С каких пор       ап сар       с ним знаешься?       Мекнул козёл.       Лёвка вздрогнул — всего-то от поцелуя       прижал к себе за плечи-руки-талию       будто       бабу те надо       давно не чуял человечьего тепла.       Звериное? Дьявольское?       В глазах огонь жёгся — словно и сам растопил под губой шайбочку.       В моих — такой же?       Ты       пальцы-руки-кожа чесались       обожжёшься, козлёнок.       Скажи только       громче       что ты мне дал?       Оно кипятило низ живота, как приворот, — и душило мысли-думы.       Оставило — пустырь.       Там глухо. Дышишь             стонешь                   зовёшь — лишь ты.       Будто животное — лоно да логово готовящее для помёта.       Эдик кусал его       шею-плечи-бока       всё — что успел обнажить от одежды.       Тело       белое — что козья кость       точило запах трав.       Собирал в горсти       съедал с живота       слизывал под маленьким членом и мошонкой.       Где волосы мягкие — как козий пух.       — Тих-тих-тихо…       Бормотал — что ворожея.       Глянешь — у него взгляд чаровницы.       Не колдуна. Не портуна. Не знахаря.       Поддавайся.       Вот такой — которому воспротивиться боязно.       Это только до первых петухов.       Эдик дал ему уложить себя на спину. Дал — раздеть донага.       Своё же тело чудилось липким — словно новорождённое.       Сев сверху, Лёвка наклонился       дал припасть к груди — где сосок налился, как млечный       пососать       накормиться       отпустить.       — Горемыка, — шепнул Лёвка со смехом.       Лёгкий — как у девчонки       Лёгкий — как девчонка.       Совсем       будто щепоть колдовства       не ощущался на бёдрах.       Что он есть       и какой — обелённый лунным светом       Эдик понял, когда елде стало тесно и горячо.       Сперва думал       скользко, как от слюны       его рот.       Дошло — когда Лёвка наклонился за поцелуем       потянулся сам — как за наградой?       глотал один за другим       пальцы чесались.       Отпустило — стоило облечь Лёвкины бёдра       тощие, как у девчонки       помять — вдруг хоть капля жирка ляжет на ладонь       вдруг       не поднимай взгляда.       Даже       лёвка       чтобы попросить поцелуев.       У него глаза светились             козьи?       рога взвились             козьи?       и даже — трепыхалась парочка ушей.       Козьи.       Яйца щекотал то ли пот — то ли хвост.       Козий.       Эдик потянулся рукой       ощупал — над всосавшей член до яиц дыркой       замер.       — А ну смирно лежи, — прошептал       проблеял?       ему Лёвка.       Не кричат первые петухи?       И даже не звонят церковные колокола.       В голове только       гууул       такой — будто там радиатор             в груди                   в животе                         в его пёклом нутре — докуда дотягивалась елда       пальцы чесались       это оттого что       сильнее сильнее сильнееээ бля-адь!       коснулся его.       Теперь — навеки проклятый.

* * *

      Крик       петушиный?       вонзился в тишину.       Эдик приоткрыл глаза. Рассвет только нагрянул.       Лучи солнца касались лица и живота.       Повернул голову.       Оказалось, Лёвка дышал в щёку. А голое колено — закинул Эдику до самых рёбер.       Ни ушей, ни рогов.       А хвост — остался?       Ап сар.       Эдик потянулся       руки чесались       замер.       Обагрены по локоть бурыми бороздами от клыков и липким — будто окунал в болотную тину.       Потёр друг о друга пальцы — хлопья крови осыпались, как ржавчина.       — Эдь, — послышался сонный голос слева, — ты зачем Яшку?       — А?..       — Я-ашку, — дитём протянул Лёвка, утирая лицо запястьем, — Яшк-ку зачем… голоручьем. А?       Козёл не мекал.