Право на обыденность

Влажные от пота волосы были неприятными на ощупь и постоянно выскальзывали, но Шизуо продолжал настойчиво сжимать их и слегка скручивать, вдавливая чужой затылок в подушку. Единственное касание, которое заслуживал этот ублюдок. Тело под ним не жаловалась, но и не было покорным. Такая неудобная поза должна была заставить блоху молчать, но, кажется, только больше дразнила его ужасный характер. Сдавленная усмешка, стон, ругательство. Он цеплялся руками за простынь, до скрежета ткани и онемения суставов. Изгибался, то пытаясь отдалиться, сбежать, то сильнее прижаться, ощутив жар чужой скользкой кожи, её влажность и шероховатость. Его бросало из крайности в крайность – это его давно надоевшая им обоим игра в гордость. Шизуо не наклонялся к нему близко, не поддерживал руками, старался не думать о нем и не наблюдать за чужой реакцией. Подобное отстранение во время секса ощущалось, как нечто неестественное, но для Шизуо это было единственным способом не вовлекаться эмоционально, концентрируясь на однотипных движениях, на голой потребности тела. Жадном, похотливом, сгорающем от ярости и требующем разрядки напряжения. Чистая плоть, импульс, нервное напряжение, находящее быстрое расслабление. Да, под ним не человек, а лишь помойка для всего внутреннего убожества, которое пугало его самого: он свалит в кучу всю свою вину, горечь, ненависть и злость. Изая точно не подурнеет с этого – в нём говна ещё больше, ему не привыкать. Да, надо признать, блоха был прав. Это куда лучше бестолковых догонялок, сломанных ограждений и криков очевидцев. Особенно потому, что теперь насекомое было обездвижено, схвачено, унижено: то, чего так не хватало во время их обыденных погонь по Икебукуро, которые обычно ни к чему не приводили из-за прыткости насекомого. Но здесь, в постели, Изая был лишён возможности скрыться за поворотом, исчезнуть в переулке, раствориться в толпе. Он был в руках, до тошноты близко, где его запах смешивался с другими выделениями их тел. Настолько, что иногда было сложно различить, где заканчивался один и начинался другой. Вместо взаимных колкостей лишь звуки ударов плоть о плоть, болевое шипение, редкие стоны и тихие проклятия. Совершенно новый уровень их бессмертной ненависти, – это, кажется, разрушает их ещё быстрее, чем драки. По мере приближения оргазма грудь наполнялась гадким, вязким чувством отвращения. И Шизуо с радостью принял бы его, если бы оно было к тому, чьи колени сейчас слабо дрожали под ним от усталости мышц и собственного, плохо скрываемого удовольствия. Нет. Шизуо было противно от себя самого. Нестерпимо, мучительно: хотелось выть волком, напиться у Саймона и уснуть. Но он здесь, снова в этой сладкой пытке, которую так боишься и так ждёшь. Отчаяние от отсутствия выбора, от недостатка сил его совершить, переступить через себя и прекратить погружаться в дерьмо, когда ты в нем уже по шею и начинаешь захлёбываться. Стыд жёг горло, бурля лавой в районе солнечного сплетения. Скручивание внутренностей, лёгкое головокружение, укус губы до крови, почти вырванные чужие волосы. Он причиняет боль и себе, и ему: и чем страшнее осознание, тем сильнее разрушительный порыв. Желание дойти до конца – и смерть здесь не самый худший вариант. Как всё до этого докатилось? Сначала ему нравилась подаренная их странной сделкой неконтролируемая жестокость, вседозволенность, возможность вернуть блохе должок. Удивительно, что инициатором был именно Изая: самолично подписался на боль? На него непохоже. Возможно, надо было думать раньше, ведь блоха никогда не делал что-то просто так. Этот гадёныш определенно решил свести их обоих в могилу. Да, нездоровым, обходным путем: слом проходил где-то на гораздо более тонком уровне, чем раны, порезы и переломы. Смерть не в прямом столкновении, а похожая на болезнь – медленная, извращённая, сводящая с ума и разлагающая. Всё, как он любит. И почему до Шизуо так поздно дошло? В их ночах не было мягкости, нежности, трогательности: механика тел и нарастающее желание умереть, потому что от этой грязи невозможно больше отмыться, – она уже въелась в простыни, кожу, кости и кровь. Шизуо ни разу не посмотрел вслед уходящему мужчине, не попытался заговорить с ним. Лишь отстранённо курил, высматривая в окне намёк на звезды в пустом небе Токио. Никаких взглядов – только шум торопливых сборов за спиной: лязганье пряжки ремня, звук молнии на брюках. Это не должно было ничего значить. Болезненная месть, безумная сделка, общая тяга к саморазрушению за счёт другого. Так и должно было быть: пустота, мерзость, горечь на языке. Однако с каждой совместной ночью это гадкое чувство неправильности происходящего стремительно нарастало: сначала, как лёгкое раздражение, а позже – как желание причинить себе вред, прекратить эти мучительные встречи, забыть их, словно ночной кошмар, липкий и отзывающийся мурашками по коже. Зато им можно было себя наказывать, когда вину становилось невозможно терпеть. Вину за темные синяки на бледной коже, за дрожь в костлявых ногах, за редкие всхлипы, заглушаемые фальшивыми стонами, за своё малодушие, когда нет сил остановиться и не вжимать чужой затылок во влажные от пота и слёз подушки, потому что его взгляд непременно напомнит о собственной подлости, низости, бесчеловечности, монструозности. Бездна, которая затягивает всё глубже. Удушье, боль, тошнота, бессилие. Надо прекратить. Я больше так не могу. Эти мысли давили на него весь день, усиливаясь с заходом солнца. Каждый час, каждая минута приближали к неотвратимой встрече: не только с ним, но и с самим собой. С фактом того, насколько он прогнил, как сильно его разъел чужой яд. Недопустимо, глупо, самоуверенно. Блоха знал, как проникнуть на чужое поле непрошенным гостем: Шизуо, как дурак, повёлся на провокацию и снова стал заложником собственных необузданных демонов. Он убьёт их обоих – это уже ясно, как день. Стоит остановиться, а лучше забыть о чужом существовании вовсе. Так будет правильно. Раньше блоха бегал от него. Теперь Шизуо отдал бы всё, чтобы тот навсегда забыл к нему дорогу. Слишком поздно. Он придёт и сегодня, как приходил всегда. Бесшумно, ни слова, торопливо стягивая брюки ещё на пороге. Не требуя, но и не отдавая, он шёл в руки, неласковые, жестокие. И терпеливо сносил всё, что они ему предлагали: пренебрежение, отвращение, надругательство. Взамен он получал гадкое наслаждение, улыбчивое самоуничижение, горько-сладкий вкус победы, потому что быть карающим инструментом не так уж паршиво. Ножи или ногти, японский мачете или изгиб бедра. Его тело – холодное оружие, разящее наконец-то прямо в цель. Шкура монстра непробиваема, зато его сердце… Хах. Довольно уязвимая точка, здесь главное – выдержка и следование сценарию. Не так быстро, как драка, но куда действеннее, опаснее, интереснее. За это выражение лица, за эти резкие, болезненные ощущения можно было потерпеть, покрепче стиснув зубы. Он нечеловечески вынослив, ему плевать на приличия, его сердце всё пропустит мимо, не оставляя следов присутствия Шизуо. Даже смешно, насколько они подходят друг другу. План-игра, план-месть, план-уничтожение. Убийство изнутри: монстр сам себя истощит, пока играется, не понимая, что сам давно стал игрушкой. Но как и всегда, когда дело касалось Шизуо, непредсказуемость разрушила продуманный до мелочей план Изаи. То, что мужчина не мог предвидеть: его сердце в обход традиции начало с каждой ночью удерживать остаток их близости. Остатки копились, срастались и в какой-то момент оформились в чувство. Изая и раньше часто думал о Шизуо, но делать его объектом своего желания, самого сильного личного мотива, означало что произошло нечто непоправимое, неправильное, невыносимое. Что-то родилось в Изае без его ведома и разрешения, как и бывает с людьми. Да, только он не мог быть человеком в обычном понимании: как же тогда он сможет полюбить всё человечество? Для этого нужно быть нечеловеком. Без страстей и привязанностей, слепых пятен и случайностей. Но одно нелепое, тупое одноклеточное, выходящее за рамки логики и при этом поразительно проницательное, смогло завладеть его вниманием, затмив собой всю человеческую пестроту. Непозволимая субъективность, неразумное влечение, слепая страсть. И к кому? Как Изая сам себя загнал в ловушку? Попытка отомстить обернулась бумерангом: изводящим, но и дарящим сверхсилы ради того, чтобы возбужденный и потому нуждающийся Шизуо просто был рядом, кожа к коже, кость к кости. А это было непросто: кто, кроме него, вообще смог бы вынести экстремальный секс с этим животным на постоянной основе? Только какой-нибудь заядлый мазохист и… Орихара Изая. Чем ещё Изая смог бы его привязать, подчинить? Это было очевидным решением. Но таким недальновидным. Поясницу ломило, желудок за частые промытия наказывал тошнотой и отсутствием аппетита, коленные суставы иногда подводили, и Изая стал чаще опираться о столешницы, заменил рабочее кресло на модель с откидным механизмом и скрывал за ароматом кофе запах мази от синяков. Это не было в тягость: Изая расценивал это, как приключение, забаву, испытание. Мужчина не чувствовал себя несчастным, не жалел себя и сохранял бодрость, но излишне напряженную, дрожащую, как его улыбка, от которой в последнее время Намие отводила взгляд. Он не питал иллюзий относительно того, какие последствия могут быть от связи со зверем. Изая был уверен: мало кто остался бы в живых и в здравом уме при его обстоятельствах. Даже здесь он находил повод для сомнительной гордости, будто дрессировщик, демонстрирующий глубокий порез, оставленный любимым тигром. И до какого-то момента неудобное чувство привязанности не создавало проблем: Изая скрывал вещи и похуже. Лишь ещё одна тяжелая, но интересная задача, проверка на самоконтроль. Всё шло бы своим чередом, если бы Изая не захотел большего. Не начал желать сделать тигра человеком, своим человеком. Вместо ошейника в своей руке он хотел найти чужую ладонь. И неважно, будет она сжимать его до слёз боли или ласкать. Главное, что она есть. И за это он готов отдать всё. Забавно, как раньше Изая ухватился бы за любой, даже призрачный шанс утвердить Шизуо в статусе монстра, а сейчас часть его хотела самого нормального из человеческих желаний – быть любимым другим человеком. Не так, как собака любит хозяина: безответно и преданно. Нет, Изая хотел, чтобы Шизуо полюбил его таким, какой он есть. Не отворачиваясь, не прощая, не жалея, не щадя. Со всеми шипами, лезвиями, копьями улыбок и льдом взгляда. Со всей поглощающей тьмой и всем немногочисленным светом. Без идеализации и попытки исправить. Полностью, без остатка. Так, как никто в жизни не сможет, кроме того, кто, иронично, преодолевает рамки возможного. Человеческое под запретом, тогда нечеловеческое сможет утолить аппетит? Парадокс в том, что Шизуо, не зная о Изае ничего, знал о нём непозволительно много. И если Шинра отказался в пользу монстра, может, другой монстр сможет его принять? Стоило хотя бы попытаться. Изая всегда сможет обернуть свой позор в злую шутку.

***

В эту ночь всё было, как во множество ночей до этого. Всё, кроме них двоих. Шизуо, больше не в силах быть безразличным, цеплялся взглядом за изуродованные им части чужого тела, и вина горела на щеках, в груди и горле комком бессильного гнева на самого себя. Изая же не спешил раздеваться и медлил, почти застенчиво отворачиваясь от Шизуо, наверное, впервые ощущая его живой интерес к своему телу. Обычно между ними происходила вспышка, взрыв. Быстро, больно, страшно. Заламывание рук, лицо в простынь, пару движений по члену рукой и болезненный вход, сжатие, маленькая борьба, но следом всегда общая тишина жадных до толчков тел. Сегодня вспышка не произошла: они не были ослеплены злобой, желанием отыграться, навредить. Никто не спешил сбрасывать напряжение, никто не искал выхода раздражению, обиде, ненависти. Жажда наказания прошла. Теперь нестерпимо хотелось поощрения, ласки, любви. Но кто её даст и откуда возьмёт? Тот, кто не желая этого, разрушает? Или тот, кто желая разрушать, невольно создаёт новое? Первым расстояние сократил Изая. Не дождавшись привычного нападения, он осмелел и приблизился к сидящему на краю кровати Шизуо. Тот, звучно цокнув языком, уже потянулся за руками мужчины, чтобы заломить их и уложить того лицом вниз, но Изая вывернулся из захвата и навис над напряжённым Шизуо, стараясь заглянуть тому в лицо. Мужчина, начав с выпирающих тазовых костей, прошёл цепким взглядом по плоскому животу, ключицам, тонкой шее и, наконец, встретился с чужим горящим в темноте взглядом. Впервые. – Сегодня глаза в глаза, Шизу-чан? Шизуо невольно сглотнул, по его телу пробежала мелкая дрожь, заставившая чуть сморгнуть просыпающееся вожделение. Иное, чем раньше: не обезличенное, а к конкретному телу, лицу, человеку. На месте блохи не мог быть кто-то другой: осознание этого повергло Шизуо в шок, лишив его возможности сопротивляться, заткнуть мужчину, повалить и взять то, что от него требовалось. Изая же был распалён тем, что его шалость удалась и за ней не последовало привычной агрессии. Он, опираясь на колено, приблизился к мужчине, но тут же оказался повален на кровать. Больше не задыхаясь в постельном белье, Изая разгорячённо смотрел на Шизуо в упор, пока тот, шумно дыша, держал его руки в захвате над головой. Колени больше не тряслись от необходимости стоять и выдерживать чужой напор, теперь они мягко обхватили чужие бедра, поднявшись вверх, к пояснице. Узнал бы Шизуо, что Изая обладает такой кошачьей гибкостью, если бы не сегодняшний вечер? Чёрт, это заводило ещё больше. Процесс пошёл плавнее, мягче, осторожнее. Они слушали неровное дыхание друг друга, готовясь к началу. Шизуо больше не мог избежать того, что он знал и до этого: как Изая болезненно жмурился, когда Шизуо резко, немилосердно входил в него почти на полную длину; как тот удовлетворённо закусывал губу, когда их взаимные движения в редкие моменты синхронизировались; насколько Изая, на самом деле, громко стонет, что-то бессвязно мурчит или недовольно шипит, если его не заглушать. И самое главное: как горят алой зарёй его тёмные глаза, когда они встречаются с тягучим мёдом в глазах Шизуо. Это стало самым поразительным и дорогим открытием. Наслаждение начало настигать куда стремительнее, ярче, насыщеннее. Капли пота со лба ударялась о чужие ключицы, катясь по ним к плечам. Их хотелось слизнуть, поймать, запечатать на чужом теле языком, сделав их меткой, клеймом. Изая видел это и дразняще ухмылялся, но это не злило, только глубже затягивало в то, что разверзлось между ними. Долгое падение, почти полёт, невесомость. Чужие губы, сухие от частых прерывистых вздохов, манили, обещая сахарный вкус. И хоть Изая ненавидел сладости, он был не против поморщиться от их приторности, если это был Шизуо. Движение вышло импульсивным, порывистым. Изая, чувствуя общий финал, хотел закрепить его: что-то внутри него требовало этого простого акта близости, который ранее был для него чем-то запретным, невообразимым, недосягаемым. В первый раз он не остановил себя от чисто человеческого порыва поцеловать того, кого любишь. Шизуо было не до этого, но когда его губы были в опасной близости от чужих, он, мало разбираясь и отдаваясь рефлексам, отвернулся, чтобы избежать поцелуя. Не сказать, что он был так уж против: тело отреагировало само, исходя из прошлого опыта, занятое тем, что происходило в другой его части. И правда: через пару ритмичных движений Шизуо кончил так, что искры на мгновенье ослепили его и он тряхнул головой, словно контуженный. Тело под ним начало извиваться, просясь наружу, и Шизуо не стал этому препятствовать. Ситуация стала ощущаться, как нечто неправильное, только когда входная дверь звучно хлопнула, а знакомый запах начал оседать на коже, медленно выветриваясь. Следующей ночью Изая не пришёл. Как и ночью после. Первым чувством было облегчение. Затем – раздражение, негодование, растерянность. И, наконец, ощущение острой нехватки чужого тепла, запаха, вида. Желание увидеть и прикоснуться. Вернуть то, что стало частью тебя. Холодные ночи проходили в попытке ублажить себя, но руки и ярких воспоминаний было недостаточно, хотелось вернуться в тюрьму под именем Орихара Изая, снова стать заложником его взгляда, увязнуть в нём не только телом, но и сердцем. Пустота чувств с ним стала привлекательнее одиночества. К приятному быстро привыкаешь, подсаживаешься, хочешь всё больше. Так легко. Так незаметно. Ненасытное животное. Так бы Изая его назвал?

***

Было неудивительно найти себя в один из особенно паршивых вечеров у его двери. Шизуо стоял, засунув руки в карманы, и размышлял, как ему лучше открыть дверь: вынести ногой или выломать замок? Что из этого создаст меньше шума и проблем с законом? Когда выбор был сделан и рука уже потянулась к дверному механизму, за его спиной прозвучал знакомый голос: – Может, лучше ключами, как нормальные люди? Шизуо медленно обернулся. Изая стоял, недовольно склонив голову набок. На его лице была смесь из усталости, искреннего разочарования и напускного безразличия. Шизуо, задетый этим, отошёл и тихо ответил: – Вперёд. Ты бы всё равно мне не открыл. Изая и правда не торопился открывать дверь, но идти сейчас в другую квартиру или развивать конфликт, доводя его до драки, было слишком непривлекательной альтернативой. Зайдя внутрь, Изая попытался резко закрыть дверь, но ожидаемо крепкая рука Шизуо не дала этому случиться. Изая вздохнул, утратив последнюю надежду отвязаться этим вечером от мужчины. Он скрестил руки на груди, с вызовом посмотрев на Шизуо, когда был сбит с толку тем, как мужчина аккуратно снимал обувь, не выходя за пространства коврика в прихожей. Подобная вежливость выдавала в Шизуо вину или, по крайней мере, смирение, наблюдение за которым для Изаи было роскошью. Это невольно расслабило мужчину, но злости за испорченный вечер не сняло. – Почему ты перестал приходить? Шизуо кинул это в спину Изае, сбежавшему на кухню. Мужчина хотел как можно дальше находиться сейчас от спальни, поэтому ноги сами повели его в противоположном направлении, несмотря на то, что после тяжёлого дня нестерпимо хотелось лечь и заснуть. Прижавшись копчиком к краю столешницы, он оперся руками по обе стороны от себя и только сейчас удосужился ответить: – Я разочарован, что ты не смог сделать настолько очевидный вывод: я больше не заинтересован в нашей сделке. Достаточно исчерпывающе? Где выход, ты уже знаешь. Начав заваривать чай во френч-прессе, Изая тем самым завершил разговор. Однако этого не сделал Шизуо, неловко стоявший у стула, на который он так и не решился сесть. Всё-таки его правда никто не приглашал. – Почему? Изая усмехнулся, наливая чай в чашку и бросив взгляд на Шизуо через плечо. – Секс с тобой просто ужасен, Шизу-чан. Откровенность Изаи отозвалась в Шизуо стыдом: кончики его ушей еле заметно покраснели. Прочистив горло, он постарался придать голосу твёрдость, но тот предательски треснул: – Почему? Изая, не донеся чашку до губ, раздражённо вернул посуду на место так, что из неё слегка вылилось содержимое. Однако через мгновенье на его лице уже была улыбка. Совсем ненастоящая. – Почему то, почему это… Хах. Даже в школе ты не задавал так много вопросов. – Изая… Шизуо мог ещё долго раскачивать Изаю и подыгрывать ему в попытке переключить внимание, но желание получить конкретные ответы на конкретные вопросы выдало в нем прежний гнев, который, если не напугал Изаю, то точно охладил и заставил уняться. Впустив в замкнутое пространство зверя, Изая уже подписал себе смертный приговор. Оставалось лишь отбиваться словами, что раздражало ещё больше. – Подозреваю, что я у тебя первый. Шизуо промолчал, не зная, что мог бы на это ответить. Это так очевидно? Изая же улыбнулся, пряча губы за чашкой. – У тебя всё на лице написано. – Ну и? Будешь передавать великие знания или как? Ты, видимо, сама опытность. – Даю подсказку: секс – это про двух партнёров. Когда удовольствие получает лишь один, то это уже разновидность мастурбации. – Ну и к чему это? До той ночи нас всё устраивало. Изая потерял остатки самоконтроля, его злость проникла наружу сквозь острую улыбку. – Я великодушно тебе подсказываю, а ты даже не пытаешься думать. Что ж, тогда остаётся лишь напутствие: пожалуйста, Шизу-чан, когда в следующий раз найдешь того, кто сжалится лечь с тобой в постель, постарайся не облажаться, – Изая ухмыльнулся, сузив глаза. Его худшее выражение презрения. – О, я придумал вариант получше: никогда больше ни с кем не трахайся. Тебе запрещено подходить к людям. Вена на лбу Шизуо предупредительно вздулась, Изая уже косо ухмыльнулся, предчувствуя триумф, но Шизуо неожиданно сделал глубокий вдох, прохрустев шеей. Ярость растворилась в воздухе, взрыва не произошло. Теперь улыбался уже Шизуо: нахально, проницательно. – И поэтому ты приходил каждую ночь? Потому что я хреново тебя трахал? Ты сам себе противоречишь, Изая, потому что, как обычно, выбираешь быть последним говнюком. Изая был сбит с толку, его плечи опустились, а взгляд выдавал удивление. Шизуо тихо усмехнулся. Правда, замешательство продлилось всего несколько секунд, после чего Изая вздохнул и покачал головой, в очередной раз возводя между ними глухую стену. – Даже такое короткое общение с тобой сделало меня глупее, ты и правда годишься только для чего-то низменного, но – хах! – даже там ты просто отвратителен. На этом, пожалуй, остановимся. Ужасного тебе вечера, ведь мой ты уже испортил. Изая отвернулся, вытирая чай, который выплеснулся из чашки. Он ждал чего угодно: от яростного крика до резкого удара стулом, но знал, что рефлексы его не подведут и он вовремя увернётся. Тело, словно натянутый нерв, в ожидании угрозы, – рука уже незаметно тянулась за ножом. Тогда Шизуо станет прежним: возненавидит, уйдёт, забудет об их ночах, разрушит их воспоминания и облегчит жизнь обоим. А Изая возьмёт передышку, чтобы уничтожить неудобные чувства, восстановиться и стать прежним – неуязвимым, бесстрастным, одиноким. Всё вернётся на свои места, и Изая сможет переиграть партию. Он спасает их обоих, тактично отступает, откладывает ход. Лишь бы другой игрок сыграл по правилам. Давай же, монстр, действуй. Но вместо боли, дистанции, гнева Изая вздрогнул от чужой близости, которая, возможно, ранила сильнее тяжёлого кулака. Шизуо подошел сзади, осторожно, как будто боялся спугнуть. Чуть прижался, заключил Изаю в ловушку, положив руки на столешницу по бокам от него, склонился к его затылку, следом к уху. Горячее дыхание, дурманящий запах чужого тела, возрождающий воспоминания всех совместных ночей, нарастающее возбуждение, от которого задрожали ресницы, а по телу прошли мелкие электрические разряды. Изая отодвинулся, но пространства было катастрофически мало, и это лишь создало ненужное трение: низ живота сладко потянуло, узел удовольствия начал тягуче закручиваться, мешая думать о чём-то, кроме страстного желания податься навстречу близости. Долгий перерыв после стабильного секса очень жестоко потребовал заплатить за все неслучившиеся встречи. Изая сжался, чуть повернувшись лицом к Шизуо. Надо срочно прекратить, дальше выхода уже не будет, это предел, переходная черта, обрыв. Шаг – и непроглядная глубина чувств, в которой отражается мёд чужих глаз. Нельзя этого допустить, игры кончились, дальше неведомое ему поле чувств и эмоций, которые будет невозможно контролировать. Один раз в своей жизни, в средней школе, он позволил другому человеку стать для него чем-то важным, что принесло лишь боль. Повторять не хотелось до смерти, всё существо сопротивлялось, сердце заходилось в паническом ужасе. Изая, сглотнув, попытался соорудить улыбку и выдавить из себя колкость, но Шизуо склонился ещё ближе, тихо прорычав: – Покажи мне, как надо. И тогда ты больше не захочешь уйти. Возмущённый и слегка смущённый Изая обрадовался возможности задеть мужчину словом, смех уже подступил к горлу, но Шизуо, может, почувствовав желание Изаи сбежать, не дал этому случиться. Он прикоснулся к чужим губам своими: неумело, но уверенно. Изая застыл: пораженный, злой, радостный. Ему хотелось выхватить нож и вонзить его зверю в сердце, но руки потянулись совсем не к оружию – к чужой шее. Обхватили, обнимая, приближая. Губы раскрылись навстречу: жарко, вкусно, влажно. Хотелось ещё, глубже, проникая туда, куда раньше не было дозволено, где раньше была одна лишь фантазия. Сплестись, впитаться, дальше, сильнее. Жажда слияния в единое целое: язык прошёлся по зубам и небу, колени подогнулись, голова приятно опустела. Шизуо наклонился чуть ниже, чувствуя, что Изае приходится до него тянуться. Воздуха уже не хватало, но никто из них не отстранялся, возвращаясь вновь и вновь к влажным, быстрым поцелуям, утягивающим в более хищные, глубокие, страстные. Приятно и больно, хорошо и болезненно плохо. Тошнило и лихорадочно трясло, но, кажется, от экстаза, внутренней дрожи и возбужденности. Руки Шизуо потянулись к чужой талии, скользнули, вызывая мурашки, – нарушили неприкосновенность, так плавно, трепетно. Раньше Шизуо побрезговал бы, сейчас же он не смог назвать бы чего-то более желанного. Чужое тело тут же отозвалось: такое удивительно знакомое, понятное, притягательное, хоть и ни разу им так и не тронутое. Надо было нарушить этот запрет раньше. Изая на мгновенье оторвался, хватая воздух. Шизуо подхватил его на уровне колен, не переворачивая, понёс туда, где должна была быть спальня. Изая не сопротивлялся, что-то шептал и смеялся, но Шизуо сейчас не слышал ничего, кроме шума собственной крови в ушах. Она ревела от незнакомого раньше удовольствия, кипела от ликования, прилила к щекам, к паху. Тело пылало и отказывалось ждать: хотелось поскорее насытиться, утолить неизвестный голод. Шизуо донёс мужчину до постели, но дальше растерянно опустил его на пол и отошёл. Тут его запал подхватил Изая, принявшийся то расстегивать чужую жилетку, то вытягивать ремень из своих брюк. До этого Шизуо максимум стягивал брюки до колен, не считая нужным тратить время. Но, оказывается, это имело смысл: нагота усиливала притяжение. Нечего скрывать, нечего прятать. Только они, их тела и всё, что между ними. Конечно, ни Изая, ни Шизуо не были беззащитны, даже будучи абсолютно голыми, но холод квартиры приятно струился по горячей коже, подталкивая к жару чужого тела. Чёрт, блоха и правда куда опытнее. Изая, намеренно демонстрируя свою гибкость, улегся на бок, Шизуо не заставил себя ждать. Пройтись глазами по чужому телу стало недостаточным: кожа требовала прикосновений, призывно блестела в свете, проникающим через окно. Шизуо не видел выражения лица блохи, но мог поспорить, что тот нетерпеливо облизывал губы и слегка улыбался, не в силах утаивать своё желание. Прикосновение. К бедру, вдоль талии, по ребрам, к предплечью, круговыми движениями задерживаясь на ключицах. Дрожь и вовремя не заглушенный стон на выдохе. Шизуо понравился этот звук: он вовлекался в процесс всё больше, гадая, какие ещё звуки может издавать Изая, когда вместо синяков на его коже застывает влага чужих поцелуев. Блоха выгибался в пояснице, ища кожей сильные руки и горячее дыхание, совсем не случайно прижимаясь ягодицами к члену Шизуо. Распалить мужчину было несложно, но теперь похоть отдавала не только вниз, но и кружила голову так, что, казалось, можно ослепнуть от резкой искрящейся вспышки, из-за которой постоянно хотелось зажмуриться. Это не вызывало страданий, как удушье или боль. Скорее, кружило голову от опьянения, переполненности, неги. Минута, когда первая ложка пудинга тает на языке. Только здесь этот пудинг был бесконечным: им невозможно было насытиться, его было слишком много и сразу, разбегались руки, выделялась вязкая голодная слюна. Хотелось поскорее закончить есть, но, на самом деле, никогда не заканчивать трапезу. Шизуо потянулся к бёдрам Изаи, притягивая его к себе, но тот слегка отстранился, тут же стараясь развеять недоумение и даже лёгкое раздражение Шизуо. Тяжело и быстро дыша, Изая убрал волосы, прилипшие к щекам, и потянулся к прикроватной тумбочке, выудив оттуда небольшой бутылёк. Шизуо недобро зарычал, то ли торопя, то ли предупреждая о том, что он себя сдерживать не собирается. Изая рассмеялся, удивительно искренне, переливчато. Что ж, он ещё в первые ночи понял, что Шизуо не из тех, кто потратит время на то, чтобы надеть презерватив, что уж говорить о смазке. И раз уж Шизуо сегодня такой покладистый, стоит попытать удачу и облегчить себе жизнь. Видя, что его пояснения всё равно не дойдут до адресата, Изая, выдавив немного вязкой, приятно пахнущей жидкости, опустил руку вниз. За его движением проследил и Шизуо и тут же пожалел об этом: томление стало просто невыносимым, так издеваться мог только блоха. Изая сам старался не портить общий настрой, пройдясь после небольшой подготовки по члену Шизуо рукой: он знал, что больше всё равно не успеет. И правда: Шизуо с рыком прижался к Изае, наконец войдя внутрь. Однако в этот раз получилось плавнее, проще, приятнее. Без усилий и напора, без чужого шипения и выступающих слёз, без вреда и боли, – взамен громкий, довольный стон. Иногда стоит слушаться чёртово насекомое Скорость нарастала, пот смешался в острый аромат двух разнеженных тел. Шизуо прижимал к себе тощее тело, иногда замедляясь и целуя выпирающий позвоночник, позвонок за позвонком, наслаждаясь чужим захлёбывающимся дыханием. Изая трепетал от ласки, таял в руках, как сладкая вата, которую хотелось слизывать с пальцев до последнего сахарного кусочка. Время акта парадоксально удлинилось с учетом значительного повышения интенсивности, потому что хотелось растянуть удовольствие, не отнимая рук от партнёра. Но Изая отстранился и прижал Шизуо спиной к кровати, ловко того оседлав: ему нужно было хотя бы ненадолго почувствовать себя ведущим. Казалось, блоха ничуть не устал, а только сейчас словил нужную волну удовольствия: его глаза лихорадочно блестели, слюна стекала из уголка рта, а черты лица приобрели притягательную мягкость, вызывающую в Шизуо желание защитить, уберечь, не задумываясь, отдать всю свою накопленную за годы одиночества любовь. – Тебе нравится? Изая рассмеялся ноткам осторожного любопытства в голосе Шизуо, которому правда было важно знать ответ. Вместо слов, Изая оставил влажную дорожку языком на груди Шизуо, от ключиц почти до пупка, после чего устроился поудобнее и, найдя рукой член Шизуо, плавно насадился на него, чуть прогнувшись в спине. Шизуо подобное зрелище окончательно перегрело мозг: он перестал думать, анализировать и хоть что-то понимать, полностью перейдя в режим поглощения хаотичного и неоднородного потока готового вот-вот взорваться внутри него вулкана. Но в этот раз это была не ярость. О нет. Что-то гораздо более самозабвенное, почти блаженное, несомненно чувственное, но в то же время бесконечное далекое от тела. Изая-таки свёл его с ума, но теперь это ощущалось невероятно правильным, нужным, долгожданным. Шизуо боялся причинить вред себе и ему, это стало очевидным ещё в тот момент, когда он сам пришёл к блохе за порцией ласки. Что-то безвозвратно изменилось в их отношениях, что-то перешло в новую фазу. Ненависть обернулась любовью. Теперь они не бежали друг от друга, а шли навстречу. Теперь Изая не был повёрнут спиной в попытках скрыться за поворотом, он смотрел прямо в глаза, будучи непростительно близко, принимая Шизуо в себя, не убегая от невысказанных желаний и не отвергая их союз. Почему они раньше не решались? Что останавливало их? Трусость или принципиальность? Ненависть или страх любить? Изая явно наслаждался происходящим, чересчур изящно выгибаясь, будто на камеру или перед залом, полным людей, – сейчас в его голове очевидно разыгрывался лучшее из его представлений. Он наконец-то завладел врагом, самым сильнейшим человеком. И пока мужчина упивался происходящим, видя в этом только одному ему понятное очарование, мозги Шизуо плавились, а его руки сжимали чужие бёдра, притягивая ближе, делая толчки глубже и резче. Они оба были близки к пику, оба ускорились, перенапрягая тела друг друга, достигнув наслаждения через боль, но разрядка была быстрой, и мимолётное страдание тут же окупилось вдвое. Шизуо с полурыком кончил внутрь Изаи, а тот, простонав чужое имя, почти сразу кончил тому на живот и звонко рассмеялся, запрокинув голову назад. Минуту они просто тяжело дыша, восстанавливали дыхание: Шизуо улыбался, ласково, нежно, как безумно счастливый человек; Изая убирал волосы со лба, вытирал пот и слюну, почти смущённо, пряча лицо и всё ещё еле слышно хихикая. – Я могу остаться? Шизуо аккуратно притянул всё ещё не смотрящего на него мужчину ближе к себе, заключив того в объятия. Изая, затихший и не ожидавший такой резкой смены настроения, слегка поморщился, ощущая, что становится ещё более грязным и липким, но не отстранился. – Мне всё равно. Как хочешь. Изая уткнулся носом в чужое плечо, противореча своему безразличному тону. Шизуо цокнул странной попытке Изаи обесценить их близость, но решил проигнорировать её и нежно поцеловал того в висок. Изая фыркнул, сжавшись, как от удара. – Скажи, что больше не уйдёшь от меня. Никогда. Изая отстранился. Его выражение лица было смесью из недоверия, боли и надежды. Шизуо сочувственно провёл по щеке Изаи, стараясь придать тому уверенности, но мужчина отмахнулся от руки и встал, по виду ища своё бельё. Шизуо вздохнул, поняв, что снова не успел остановить блоху от побега в себя. – А что ещё тебе сказать, Шизу-чан? Ждёшь пламенных признаний? Благодарности? Восторга? – он обернулся, беззастенчиво, больше не смущаясь наготы и своей уязвимости. – Ты слишком много о себе возомнил, раз думаешь, что можешь так просто привязать меня к себе. Одна ночь не стоит моей свободы. – Изая, ты сам уже привязан. Ты сам ждёшь от меня этих слов. Так какого черта ты снова даёшь заднюю, идиота кусок? Изая дотянулся до своих брюк, вытащив из кармана нож и направив его на Шизуо. Шизуо помрачнел, его взгляд налился злобной горечью. Почему Изая постоянно портит трогательные моменты, уничтожает добро, топчет чужие чувства? Потому что боится? Потому что трус? Или правда не способен на что-то искреннее, хорошее? Как убедить его, что он больше не один в своём дерьме? Шизуо сделал шаг и получил достаточно глубокий порез на груди. Изая улыбнулся, криво, смакуя попытку вернуть собственную гордость, которую никто не отнимал. Шизуо же продолжал приближаться, получая раны на руках, ключице, животе. Когда Изая замахнулся на чужое лицо, Шизуо сжал его запястье и потянул мужчину на себя, поймав чужие губы. Изая завертелся, почти хныча, желая оторваться, но не находя в себе сил. Шизуо никогда не видел его таким беззащитным и загнанным в угол: его движения стали более осторожными, внимательными. Изая снова хочет его спровоцировать, заставить избить себя и уйти, хлопнув дверью. Но хрен там, теперь он пойдёт до конца. Раньше это зрелище точно раззадорило бы его, заставило позлорадствовать, умножить насилие. Сейчас же это отозвалось уколом в области сердца, тяжестью в груди, стремлением помочь. Невероятно, как быстро всё может измениться. Шизуо целовал его щёки, губы, нос, глаза, уши. Всё, до чего успевал дотянуться, пока Изая отворачивался, извивался, пытаясь отстранить его лицо свободной рукой. Зато он больше не пытался задействовать нож. – Я не брошу тебя, идиот. Я буду продолжать эти игры столько, сколько захочешь. Слышишь? Изая закрыл глаза и опустил голову, пряча лицо. Шизуо терпеливо ждал, отпустив его. Изая был разбит, необычно молчалив и серьёзен. Через время он еле слышно шмыгнул. Шизуо знал, что Изая сейчас плакал и не хотел этого показывать, поэтому решил ему подыграть, беря ответственность за только что сказанное. – На, простынешь. Шизуо накрыл того одеялом, сняв с Изаи необходимость придумывать оправдания. Это его ожидаемо расслабило: Изая, закутавшись в одеяло по нос, рухнул обратно на кровать. Шизуо, снисходительно улыбнувшись, лег рядом и приобнял плотный тканевый кокон с дрожащим телом внутри. – Я буду рядом, придурок. Спи спокойно. – Сдохни. Умри. Знать тебя не хочу… Шизуо проигнорировал довольно жестокие слова, придвинув мужчину к себе ещё ближе. Ему не надо было смотреть на лицо Изаи, чтобы знать о его сведённых в смущении бровях и лёгкой улыбке. Теперь они поделят горе и счастье на двоих.

***

Мужчина откинулся на спинку стула, разглядывая фотографии на телефоне, который не был предназначен для деловой переписки и был из разряда “личных”. Вот сонное лицо мужчины, не подозревающего, что его снимают; вот его член, большой и эрегированный из-за раннего времени суток, в которое был сделан кадр; потом селфи в чужой белой рубашке, затем селфи на фоне спящего мужчины… Завершалась данная фотосессия смазанным кадром, где можно было разглядеть разъярённое выражение лица Шизуо и исчезающую улыбку Изаи. – Ты сегодня до противного радостный. Случилось что-то хорошее? Изая отвлёкся на неожиданно раздавшийся женский голос, на мгновенье выглядя пойманным с поличным. Но это было лишь мгновение – вот он уже провокационно улыбался, незаметно блокируя экран. – Намие-сан, аккуратнее со словами. Ещё немного, и я подумаю, что тебе не наплевать на меня. Намие лишь фыркнула в ответ на этот очевидный перевод темы. Это означало только одно: у Изаи правда произошло нечто хорошее, и это что-то не покажут по новостям, иначе он бы ещё с утра интриговал её странными, бессвязными фразами вне контекста. Неужели у этого безумца появилась личная жизнь? Невероятно. Возможно, даже такие странные люди, как он, способны находить своё обыденное счастье в этом чудаковатом месте. Если смогла даллахан, почему не сможет Орихара Изая?