БЕЛБАЛТЛАГ

Весна Весна 1932 года пришла на границу Карелии, как и ожидалось, кусачим и трескучим холодом, что пробирал до дрожи тела здешних заключенных еще хлеще, чем в конце декабря, так как повышенная влажность и ветер со стороны Балтийского не давали передышки не только людям, но и природе, потому и едва дожившие до марта молодые побеги деревьев погибали также просто, как лесные обитатели, которые не успели отрастить достаточно жира, шерсти и запастись нужным количеством еды. Снег под ногами уже таял, но не успевал сделать это достаточно быстро, чтобы ночной мороз не превращал его в липкую грязь, которая прилипала к сапогам и расходилась на тонкие трещины, и лед, который был настолько вездесущ, что нередко кто-то из пробегавших впопыхах поскальзывался и зарабатывал новую травму, только успев выйти из переполненного и скудного лазарета. В воздухе стоял запах сырой земли, удивительной свежести, щипавшей нос и легкие иглами ледяных уколов, сосновой смолы и гари от костров, которыми грелись в любое время суток и неустанно разжигали, стоило надзирателю очередной бригады затушить один или несколько, совершенно этим игнорируя то, что сидящие в лагере пытались хоть как-то согреться. Деревянные бараки, что были шаткими и, казалось, могут свалиться от любого более сильного порыва ветра, всё также, как и зимой, казались сплошь серыми и мёртвыми, разве что теперь поблёскивая на солнце мокрой и местами треснутой древесиной. Даже солнце не спасало: оно едва проступало сквозь сосновые верхушки, давая лишь слабую иллюзию дня и возможности отогреть окоченевшие пальцы тех, кто ещё не успел их отморозить до черных и бесчувственных пятен со слезавшей с них кожей, а всё тот же снег, грязь и лед превращали пространство между бараками в трясину. Лагерь всегда просыпался с шумом: крики работников в идеальных шинелях с толстым слоем пальто поверх, скрип их сапог по вязкой колее, когда они пытались растормошить спящую бесплатную силу для труда, едва ли отличавшуюся для них от свиней на убой, а затем и глухие удары топоров по лесу, где эти самые "животные" вырубали деревья под такие же суровые и резкие комментарии. Весна давала надежду, но настолько жалкую и мизерную, что ее, казалось, и не было. Разве что законченные оптимисты еще имели в себе силы верить, но таких осталось мало. Редкие берёзки, пробивавшиеся сквозь землю, выглядели как не смешная шутка над людьми, чьи силы иссякали быстрее, чем спички в карманах прохудившейся серой куртки, ведь заветные палочки с покрытыми серой кончиками выдавались раз в месяц по два коробка каждому. Приносимый к лагерю запах солоноватой воды и мерзлой земли лишь усиливал уныние, заставляя заключенных с опаской озираться, зажигая очередную папиросу, которых тоже было в дефиците, и перешептываться скрипучим от вечных болезней голосом о том, что скоро и лёд начнет таять, неделя-две и всё; вместе с ним исчезнет и последняя иллюзорность хоть какого-то послабления режима, ведь в теплые сезоны и рабочий день был дольше, и отдыха меньше, зимой хоть греться разрешали на полчаса больше, прежде чем гнать их обратно на стройку всаживать себе под ногти противные и глубокие занозы, гниющие с неимоверной болью в нервных окончаниях, в самом нутре израненных пальцев, месяцами, так как веской причины для помощи местных медиков их управители не видели. Так что, в какой-то степени, холод притуплял страдания. Снаружи бараки казались даже лучше, чем были внутри: сыро, тесно, вонь пота и терпких корок с прочими выделениями на телах мужской составляющей сидельцев, так как всех здесь делили по полу в момент распределения по прибытию, поэтому встреча с женщиной была ещё более неожиданным удовольствием, и сейчас даже речи не идет о каких-то отношениях и даже вечерних рандеву с переходом в горизонтальные плоскости на пару минут. Солома под телами постепенно становилась такой же мерзкой на запах и местами поменявшей цвет, просевшей под форму головы или фигуры её обладателя, когда она была запихнута в наволочку или накрыта тонкой тканью, отчего колола бока даже сквозь слои одежды, а капли талой воды пробивались сквозь дырки в крыши, которые жители верхних полок кроватей, если их можно так назвать, затыкали своими носками и бельем, отчего становилось ещё больше смрада. Тем не менее люди здесь, внутри и за пределами, всё равно старались жить: кто-то тихо тараторил молитву, зажмурив глаза и отвернувшись просевшим в скулах лицом от центра, кто-то пытался смеяться, несмотря на надрывистые звуки, исходившие из перекошенного рта, этим отбрасывая ужас реальности куда-то в сторону, до лучшего времени, будто оно наступит и станет легче справляться. Иногда на горизонте в момент усердной и изнурительной работы до немоты в плечах и кистях слышался крик птиц, дающий возможность на пару секунд взглянуть в небо и ощутить щемящее в груди чувство того, что где-то лучше и жизнь их все ещё продолжается, несмотря на страдания, что могли прерваться только лапами смерти или освобождением, но сидевших здесь с малым сроком тут почти не было, единицы таких счастливчиков. Хотя вряд ли те вышли бы отсюда прежними, без этого затравленного взгляда и зияющими шрамами на фалангах или ещё где, от систематических побоев и строительства. БЕЛБАЛТЛАГ в это время года был одновременно живым и мёртвым: земля старалась начать дышать после десятка сантиметров снега и сковывающих ледяных корост, а редкие лиственные деревья, высушенные по самое не могу и корнями ищущие в этой каше из земли и луж вокруг себя что-то питательное, старались пустить почки, пока люди продолжали бороться с собой и друг с другом, шаря по остаткам своей моральной и физической составляющей силы дожить, ну, для начала, хотя бы до следующего понедельника и потому никому некогда смотреть на немую борьбу того же леса и восхищаться его стойкостью, когда ты можешь только винить себя за чрезмерную мягкотелость. Но ведь все неженки на деле уже мертвы — зачем искать новые поводы для подтверждения своей слабости? А может… это место и правда ломает? 4 марта 1932 Сегодня должен был прибыть новый крупный этап, что было известно уже давно, но сейчас ощущалось куда сильнее, когда туда-сюда сновали члены караула, охраны и начальники лагпунктов, одни из самых мерзких псов этой системы, но далеко не самых страшных, так что достаточно было некоторым заключенным при их виде вытянуться по струнке и те самодовольно ухмылялись, идя дальше по делам, так как вышестоящие твари в фуражках дали им указания подготовить двор и разобраться с тем, чтобы карцеры были готовы, если кто-то решит оборзеть, а лазареты снабжены хоть чем-то из медикаментов, чтобы прибывшие, которые уже успели чем-то заболеть, тут же не передохли от этого недуга, создавая всем лишние проблемы. Конечно, никаких проверок и быть не могло, даже если людей с излишним рвением и жестокостью наказывали или кто-то вдруг неожиданно, судя по официальным документам, отдавал концы, но и щекотать нервы ОГПУ не стоило. Для уже устоявшихся "жителей" лагеря, дробивших в данный момент бревна и морозивших руки, копая твердую и застывшую от зимы землю, этот день был сродни празднику: все смотрители в основном заняты, отвлекаются на переговоры друг с другом и шпыняют меньше, так ещё и перерыв обеденный будет длиннее в связи с тем, что новых несчастных надо будет кому-то приструнить и затем довести до их бараков, объяснив правила более доходчиво и на незаменимой практике путем мудохания кого-то особенно языкастого толстой палкой по ребрам и хребту с последующим "курортом" в одиночке, куда он точно больше на захочет, и остальным передаст, что там с ним происходило. Весьма действенно, так что здесь явно работали мастера дрессировки, но, увы, не диких животных, а когда-то бывших интеллигентов и зажиточных, так как здесь чаще всего сидели именно по политическим статьям, что добавляло ситуации комичности, ведь строить было бы подстать истинным уркам: убийцам, ворам и насильникам, а не тем, кто в большинстве своём предпочитал держать в руках книгу, заместо трупов и ящиков с чем-то украденным со склада. Бригада № 7 Бесконечно длинная и далекая группа людей стояла посреди ямы, больше напоминавшей ров, что также был выкопан ими за год, посреди голого участка смешанного, но преимущественно хвойного леса, что предусмотрительно был вырублен тут до этого: возможно кем-то из других бригад, возможно все же власти постарались внести свою мизерную лепту. Смысла этот вопрос в себе не имел, потому никто и не интересовался. — Гражданин начальник, а кто сегодня этап принимает? — раздалось в монотонном шуме ударов и треске чужих орудий, когда седой и усатый мужчина оторвался от копания, вонзив лопату в грязь под собой, после одну ногу ставя на железную ее часть и обе кисти кладя на конец черенка с виноватым, но крайне любопытствующим видом уставившись выцветшими от старости глазами на такого же усатого, но более розовощекого, молодого и пышущего жизнью бригадира в темно-сером кительке, с губ которого небрежно свисала папироса и неизбежно чей холодный и отстраненный взгляд привлек вопрос. — Всё знать надо, а? Копай давай, без разговоров. — рявкнул офицер, но без какого-то раздражения, словно и сам хотел с кем-то потрещать об этом событии, раз уж и его пока не привлекли к общей суматохе, — Известно кто. Товарищи Керчин, Рубин и Троцкая. — небрежно махнул он рукой, поправляя свою кожаную перчатку с подкладом, что скомкалась на ладони, так как видимо скаталась с локтя. — А гражданин Слуцкой с гражданкой Дыбенко? Уже который этап не слышно о них. Более важные дела имеются? — приподнял голову уже парниша неподалеку с широкой улыбкой, красившей его осунувшееся за месяцы проведенные здесь лицо, явно давая понять подтекст сказанного с некоторым сарказмом, на что старичок пихнул его в плечо, чтоб тот прекращал, словив тут же от юноши такое выражение, будто ничего вопиющего не сказал. — Я те поклоунадничаю! — нахмурил густые брови надзиратель, уже готовясь сделать шаг в сторону этого дерзящего идиота, чтобы эту тупую усмешку натянуть куда подальше, но тут же был окликнут со спины одним из своих знакомых офицеров, издавая звук «тьфу» и отбрасывая сигарету, пошел к нему. — Не ёрничай, он может и не как Слуцкой, но тоже совесть имей, а то потом получишь вместо супа сапог по почкам на ужин. — предупредил седовласый мужчина, вновь принимаясь за работу. Поезд. Лагерь близко Сколько часов он трясся на полу поезда не сосчитать, он сбился после второго, настолько нечего было делать: все либо играли во что-то типо слов, либо спали, так как этапы для многих были гораздо более долгими и изнурительными, чем для него, ибо кого-то держали в дороге последние несколько суток, почти не кормя, а его просто подняли спозаранку, стукнули по затылку за излишнюю нерасторопность и посадили прямиком сюда из „Крестов" без лишних объяснений. Ну и правильно, кому надо перед ним отчитываться, когда к душегубам и то снисходительности было больше, чем к "предателю" Родины, коим его называли и чуть ли не прямым текстом также в деле написали, хотя он ничего ужасного, в его понимании картины мира, не сделал, но у большевиков, пришедших к власти, мысли на этот счет были иные. Еще пару минут и он тихо хмыкнул, помотав головой, которая то и дело клонилась в сон, но тот просто не мог заставить себя отдохнуть, особенно когда везде были раскинуты в небрежном положении дремлющие попутчики, что и встать и пройтись возможности не было, так ещё и в незнакомой обстановке, чей факт накладывался на его детскую и глупую привычку уметь засыпать только в известных до боли местах. Он только-только привык к той тесной камере кирпичного сооружения прошлой своей темницы, но вот, снова переведен куда-то, где, как понял по еле слышным разговорам конвоира, нужно больше рук для работы. Уткнувшись лбом в стенку, парень дернул плечом, когда на него вновь норовил повалиться грузный и дурно пахнущий мужик в грязной рубашке, за что винить незнакомца было также нельзя, но он же как-то умудрялся соблюдать чистоту и опрятность своей единственной одежды, так что напрашивалась мысль, будто другие и не пытались. В общем, поморщив нос, он просто сдвинулся чуть дальше вбок, вновь корча гримасу недовольства, стоило суставам и мышцам протестующе заныть, а таз и бедра с поясницей он вовсе уже не чувствовал: от неизменного положения там произошел отток крови, обещавший затем ему нелепую походку по прибытию, которая также не красила гнетущее ожидание неизбежного. Оставалось верить, что сходу он не получит какое-нибудь возмутительное прозвище или, дай бог, цензурное, учитывая разношерстный контингент его сосидельцев. Спустя, казалось, бесконечность, колеса завизжали и вагон пару раз дернулся, останавливаясь и с мертвой тишиной следующую минуту стоя на рельсах, пока снаружи не раздался громкий стук какого-то железного прута о металический лист, который был приварен к внешней поверхности их транспорта ещё с Гражданской войны, и крик, сразу после чего распахнулись двери и, он готов был поклясться, что люди в военном чуть ли не запрыгнули внутрь, хватая кого попало из тех, кто не успел ещё подняться, за шкирку или грудки, с особой силой выталкивая наружу, отчего кто-то даже, похоже, упал с небольшой высоты меж поездом и платформой, что донеслось до уха в формате нескольких приглушенных хлопков с параллельными болезненными стонами. Не хотелось быть частью этого эксперимента над человеческой реакцией и возможностью приземлиться неудачно темечком на твердую землю, поэтому, как только мог, парень быстро поднялся, опираясь о стену и чуть пошатываясь, побрел к толпе, кучкующейся с гамом на выходе. Морозный и такой долгожданный своей свежестью воздух ударил в лицо, заставив даже задохнуться на пару мгновений, как это было, если бы его тонущего вытащили на берег, а до ноздрей, раздувающихся в жадном желании выветрить из легких ту омерзительную духоту, что сопровождала его всю дорогу, донесся хвойный аромат, вынуждая сглотнуть при воспоминании того, как матушка в гимназические его годы поила сына какой-то микстурой с похожими нотками, когда тот приезжал на редкие выходные в отчий дом. Быстро оглянувшись и потерев предплечья широкими и жилистыми ладонями, русоволосый преодолел ступени в два скачка, ощущая давящую и колючую судорогу в лодыжках и гудение вверх по тело до талии, что было ожидаемо, но он заставил себя шагать с остальными до телег, закрытых настилом, так как машина в этой слякоти бы увязла, следующие полчаса везя через город под подозрительные и крайне злобные взгляды приставленных к ним охранников с ружьями, что без слов говорили о надобности сидеть смирно. — Я слышал, — шепнул, не поворачиваясь и не отводя глаз от дороги, какой-то блондин рядом, которого он видел первый раз, — что в одном из вагонов кого-то застрелили. Поэтому и была та остановка. — потер собеседник лицо руками, что заставило присмотреться к его покрасневшим векам и синякам в области над щеками, как и у него самого. — Было за что? — вопрос был скорее риторическим и по-странному смиренным, будто в это проще было поверить, чем вновь искать в себе порядочность сопереживать. — А есть что-то ценнее человеческой жизни, чтобы взамен на это право иметь отнять её? — возмущенно пропищал незнакомец, тут же утыкаясь носом под пиджак, напоминая птицу, желающую спрятать голову под крыло, чтобы не мешали. — Не думаю. — сжал пальцы на коленях парень, опуская глаза и слегка сжимая челюсти, отчего стал выглядеть несколько задумчивым, но на деле думать энергии не было, разве что пытаться. — Андрей. Андрей Ермак. — высунулось вдруг обратно лицо блондина, косясь на парня и теперь его рассматривая. — Тебя за фамилию сюда? За особый пыл? — попытался отшутиться он, но тут же откашлялся, будто в горле что-то застряло, когда он посчитал это замечание неуместным в данной обстановке, тем более при разговора с таким нервным, — Николай Бестужев. — кивнул слабо и подал бы для пожатия руку, но резкие движения сейчас было опасно со смотрящим в паре метров от него, так что, обошелся тем, чем смог. — И это ты-то мне за фамилию говорить будешь? Ха. — улыбнулся слабо Андрей, также в ответ мыча в знак некоторой признательности знакомству. Всего ничего и вновь движение прекратилось, а люди, сгоняемые с тележек, колонией теперь направлялись ко входу на огороженную территорию лагеря, больше похожего на жуткую крепость времен древней Руси, что была на его памяти нарисована в школьных учебниках, только более крепкая, пугающая, из темных и пятнистых местами кирпичей и с надписью поверх «БЕЛМОРСТРОЙ. Путь к бесклассовому обществу», заставляя невольно нахмурить темные брови и тут же дернуться от холода, не имея под рукой даже куртки, так как с самого схода с поезда им ничего не предоставили, желая тем, судя по всему, проверить выдержку организма новоприбывших. При входе на территорию приёмки становилось видно лучше, но оттого не краше: серые каменные корпуса, строгие и без каких-либо украшений, кроме как той деревянной вывески с буквами, выведенными белой и чуть покоцанной краской, тянулись вдоль прямых, вымеренных и коротеньких дворов, постепенно кончавшихся и выходивших в огромное пространство с балками, наметками чего-то похожего на будущие здания и глубокими дырами в земле вдали и по всему периметру. Узкие высокие окна с решётками, по ощущениям и с виду, пропускали в себя лишь слабый свет, а скрипучие ворота высокого забора, стоявшего особняком и через который они вышли сюда, на лагпункт, отдавались в воздухе протяжным скрипом при закрытии, когда последнего бедолагу завели и поставили в шеренгу строя. Крыши же были наклонные и чуть кривые, черепичные или так только казалось, с простыми водостоками по бокам и вниз, а башни охраны на углах всей территории имели по огромной арке с каждой стороны, чтобы обзор непременно просматривался всюду, без каких-либо слепых зон. И вправду тюрьма. Откуда-то сбоку послышалось глухое цоканье копыт и скрипучие шаги двух пар ног, давая время выпрямиться сквозь защемленные позвонки и дрожь в теле от минусовой температуры, повернув взор прямо перед собой, чтобы раньше времени не глазеть. Белая лошадь в бурое яблочко появилась в поле зрения первой, а на ней восседал темноволосый мужчина лет сорока, гордо вскинув подбородок и хищно скалясь в фантомном веселье во все 32 идеальных зуба, пока взгляд с таким же едким прищуром скользил по головам, не смотря ни на кого в частности, а только пробегаясь и цепляясь за масштаб. — Товарищи прибывшие. Добро пожаловать. Мерзнете? Не предусмотрели, что вас так много. По спискам было всего сто. Исправимся, не серчайте, выдадим теплую одежду позже. Будем знакомы, Керчин Леонид Афанасьевич. — тягучим и с легкой издевкой в голосе протянул этот самый всадник, в котором теперь безошибочно угадывался глава этого ада, начальник исправительного лагеря. — По порядку рассчитайсь! — раздался громкий женский голос, отчего глаза неожиданно приковались к фигуре среднего роста и с рыжеватыми волосами, чья макушка была скрыта за фуражкой с красной звездой, а руки были вальяжно заведены за выпрямленную спину, пока сама девушка с нечитаемым выражением наблюдала за тем, как законченные немедленно начали пересчет. — Девяносто второй! — из всех сил и осипший местами вымолвил Николай, не имея счастья устоять перед соблазном изучить со своей позиции этих троих и задаться вопросом, как такая молодая особа тут очутилась, так ещё и смогла достаточно высоко продвинуться, чтобы обладать привилегией отчасти управлять ходом этапа. Да, к слову, троих, с другой стороны коня вырос высокий парень, примерно его ровесник или чуть старше, с несколько уставшим взглядом, куда более жестким выражением лица и особой сталью в голосе, когда тот начал объяснять правила, чередуясь в этом с той самой рыжей надзирательницей. — Представлюсь: Рубин Федор Григорьевич. Старший член политотдела. А теперь слушаем и внимаем. Каждому из вас будет присвоена бригада для проведения дальнейших работ. Номер бригады совпадает с номером вашего барака. — отчеканил Федор, шмыгая носом и утирая его рукавом, отчего тот только больше покраснел, после косясь в сторону, на коллегу, которую видеть за животным не мог. — Троцкая ***. Начальник оперативного отдела. — не стала она себя утруждать дальнейшими формальностями и не пыталась, как Керчин даже показаться милой, тут же с нарочитой грубостью в певучем голосе приступила к делу изъяснений, — У каждой группы есть свой смотритель, а у него в подчинении ещё трое работников охраны, так что неповиновение будет иметь последствия мгновенно. — смерила всех темными глазами, будто ища во всех стоящих перед собой прибывших понимание и осознание её слов со скрытым предупреждением, — Работы над постройкой канала важны. Во благо страны, во благо будущего, во благо всеобщего спокойствия и уверенности в завтрашнем дне. Поэтому все бригады начинают трудиться с 7 утра до 20 часов вечера. Перерывы каждые два часа по 40 минут в связи с погодными условиями. Завтрак в 6 обед в 14, ужин в 21 час. С наступлением тепла график пересматривается. — повела плечом, резко дергая головой, чтобы отодвинуть от щеки непослушную и вьющуюся прядь. — Сейчас вас поровну распределят по десяти бригадам и проведут к баракам. Товарищи больные, заранее предупредите об этом. Вас, в случае действительных осложнений по здоровью, сопроводят в лазарет. Надеюсь, ваше пребывание будет легким. — добавил Рубин, и вся эта компания медленным и выверенным шагом ретировалась прочь, давая новым заключенным лишь проводить их спины взорами.