Кто кого

Ночь на базе была подозрительно спокойной, натянутой, как струна перед щипком. Даже Зона, эта вечно дышащая угрозой сущность, казалось, решила отступить — притихла, затаилась в липкой мгле за периметром. Она не давила, а наблюдала. С усмешкой. Как будто знала, что люди внутри её стальных и бетонных стен способны на куда более изощрённые формы безумия, чем любой её аномальный выверт. Фауст сидел на ящике из-под патронов у потрескивающего костра, превратившегося в груду углей. Он методично, с почти хирургической точностью, чистил свой боевой нож длинным, скользящим движением тряпки по клинку. Слишком сосредоточенно. Слишком монотонно. Это был ритуал, медитация человека, отчаянно пытающегося загнать обратно в клетку роящиеся мысли. Именно поэтому фраза, прозвучавшая из темноты, прозвучала как выстрел. — Ты выглядишь как тот, кому срочно нужен отпуск на тропическом острове и нормальный, человеческий поцелуй. Без последующего удара ножом в печень, — голос Бродяги, низкий, с характерной хрипотцой, разрезал тишину. Фауст даже не дрогнул. Только палец на миллиметр сильнее прижал лезвие. — Я это вслух сказал? — уточнил Бродяга, материализуясь из тени и опускаясь на корточки напротив, через костёр. Его лицо, изборождённое шрамами и улыбкой, озарялось дрожащим светом. Фауст, наконец, поднял глаза. В них не было злости — только глубокая, костная усталость, та, что копится годами в местах, где каждый день может стать последним. — К сожалению, да. — Тогда повторю, чтобы закрепить материал, — Бродяга откинулся назад, упершись ладонями в холодную, утоптанную землю. Он растянулся, как большой хищный кот, демонстрируя полное отсутствие страха. — У тебя, дружище, лицо человека, которого либо давно не целовали по-настоящему, либо целовали очень, очень неправильно. С привкусом пыли и разочарования. Фауст фыркнул, коротко, почти неслышно. Но нож в его руке замер. Острие замерло, направленное не в сторону Бродяги, а в сторону — это было важно. — Ты сейчас нарываешься на демонстрацию того, как выглядит «неправильно». — Я вообще этим живу, — парировал Бродяга, и его глаза блеснули в отблесках огня. — Нарываюсь, выковыриваюсь, снова нарываюсь. Цикл. Он подался вперёд — не резко, а с обманчивой медлительностью, откровенно изучая расстояние между ними. Это была проверка границ на прочность, натянутых между ними летами знакомства, совместных вылазок и невысказанного напряжения. Фауст не отпрянул. Он просто смотрел. Его взгляд был всё так же устал, но уголки губ — те самые, что обычно были поджаты в тонкую, неодобрительную линию, — предательски, против его воли, дёрнулись. — И что, по-твоему эксперному мнению, решит эту надуманную проблему? — спросил он, и голос его звучал чуть ниже, чуть тише. Бродяга наклонил голову набок, изображая учёного, рассматривающего редкий экспонат. Его взгляд скользнул по высоким скулам Фауста, тени под глазами, упрямому подбородку. — Предлагаю экспериментальный метод. Быстро, бесплатно и без гарантии результата. Побочные эффекты могут включать лёгкое головокружение и временную потерю сарказма. — Звучит как примитивная ловушка, — процедил Фауст, но его пальцы разжались, и нож, со звонким, финальным звуком, лег на ящик рядом с бедром. Это движение было красноречивее любых слов. Капитуляция. Или вызов. — А ты разве не любишь ловушки? — Бродяга улыбнулся, и в этой улыбке было что-то тёплое и опасное одновременно. — Весь твой арсенал — одни сплошные ловушки. Фауст закатил глаза, сделав вид, что это его раздражает. Но он не отошёл. Не встал. — Один раз, — сказал он отточенно, четко, как отдаёт приказ. — И ты отстанешь. Навсегда. — Конечно, — слишком быстро, почти по-детски согласился Бродяга, и это само по себе было признаком лжи. Он наклонился первым. Медленно, давая Фаусту все шансы отодвинуться, выругаться, схватить нож. Тот замер, будто статуя, лишь его глаза, широко открытые, следили за каждым миллиметром сокращающегося расстояния. Их губы встретились. Первый поцелуй был коротким. Неприлично, насмешливо коротким. Сухое, лёгкое прикосновение, почти невинное — если бы не ток, что пронзил обоих от этого мимолётного контакта. Если бы не то, как мгновенно изменилось пространство между ними, наполнившись густым, плотным ожиданием. Фауст не отстранился. Он выдохнул — резко, почти сердито — и его рука, быстрая и цепкая, впилась в грубую ткань куртки Бродяги. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть. — Эй, — выдохнул Бродяга в полусмехе, губы касаясь уголка его рта. — Это уже не по договору, сталкер. — Я пересмотрел условия, — хрипло проговорил Фауст, и в его голосе впервые за вечер прорвалось что-то кроме усталости. Вызов. Голод. Второй поцелуй стёр все условности. Он не был нежным. Он был ответом. Выяснением отношений губами, языком, зубами. Фауст набросился, как на аномалию, которую нужно обезвредить, а Бродяга ответил ему с такой же яростной готовностью, захватив его лицо руками, большие пальцы грубо провели по скулам. Они сошлись вплотную, так что между ними не осталось ни сантиметра лишнего пространства, только жар двух тел, пыльная ткань, стук сердца о ребра. Костёр с громким треском выбросил сноп искр, будто одобряя, празднуя. Когда они оторвались, оба дышали неровно, как после пробежки под выстрелами. Губы Фауста были покрасневшими, влажными. В его обычно холодных глазах плясали отражения пламени и что-то ещё, более тёмное. — Ну? — Бродяга вытер тыльной стороной ладони рот, усмешка не сходила с его лица, но и в его дыхании слышалась прерывистость. — Отпустило? Хоть на грамм? Фауст прищурился, изучая его с новым, пристальным интересом. — Теперь я начинаю понимать, почему ты, такое безнадёжное дерьмо, до сих пор живоё. — Харизма, дорогой, — театрально пожал плечами Бродяга. — И, как выяснилось, правильные поцелуи. Фауст коротко, беззвучно хмыкнул. Он поднялся с ящика, движения были плавными, хищными. Проходя мимо Бродяги, он на мгновение остановился и легко, почти нежно, ткнул его согнутым пальцем в грудную клетку, прямо над сердцем. — Не зазнавайся. — Поздно, — Бродяга бросил ему вдогонку, не оборачиваясь, глядя на потухающие угли. — Уже зазнался. Безвозвратно. Ночь вокруг снова казалась обычной, зловещей и тихой. Но воздух стал гуще. И чуть теплее, чем должен был быть. Молчание длилось минуты две. Фауст будто растворился в темноте у вагончика, но Бродяга знал — он где-то рядом, наблюдает. Эта мысль щекотала нервы приятнее самого поцелуя. Он потянулся, позвонки хрустнули, и он уже собирался подняться, чтобы идти на свою койку, когда из тени, прямо за его спиной, раздался голос: — Гарантий нет. Побочные эффекты. Бродяга не вздрогнул. Просто медленно обернулся. Фауст стоял, прислонившись плечом к ржавой стене бытовки, его лицо было наполовину в тени. — Я к ним готов. Как и к отмене гарантийного обслуживания в любой момент, — парировал Бродяга. Фауст оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд, в полосу света от прожектора. В его руках не было ножа. Это было важно. — Ты говорил «экспериментальный метод». Один поцелуй — слабый эксперимент. Недостаточно данных. — О, — протянул Бродяга, и по его телу пробежал знакомый, сладкий холодок азарта. — Требуется повторение опыта? Для чистоты результатов? — Требуется расширение методики, — поправил его Фауст, и его голос приобрёл тот низкий, бархатистый оттенок, который Бродяга слышал от него лишь пару раз за все годы — обычно перед тем, как всё шло под откос самым восхитительным образом. Фауст закрыл оставшееся между ними расстояние. На сей раз он был инициатором. Его руки поднялись, одна легла на шею Бродяги, пальцы вцепились в короткие, колючие волосы на затылке, другая упёрлась ладонью в стену за его головой, запирая. Поцелуй снова был не вопросом, а утверждением. Более глубоким, медленным, исследующим. Язык Фауста провёл по нижней губе Бродяги, требуя, и тот открылся ему со стоном, который тут же был проглочен. Руки Бродяги скользнули под потрёпанную куртку Фауста, нащупав тонкую ткань футболки, а под ней — горячую, упругую кожу, шрамы, рёбра. Он потянул его ближе, и Фауст наклонился, всем телом прижимая Бродягу к стене. Трение брезента о брезент, стук зуба о зуб, учащённое дыхание — всё смешалось в один нарастающий гул в ушах. — Внутри, — выговорил наконец Фауст, отрываясь, его губы были сантиметрах в двух, дыхание обжигало. — Здесь… слишком открыто. Они почти вползли в ближайший вагончик, служивший складом и иногда спальней. Дверь захлопнулась, и мир сузился до размеров комнаты, пропахшей машинным маслом, пылью и металлом. Единственный фонарь на аккумуляторе отбрасывал резкие тени. Больше не было нужды в словах. Словно сработал какой-то тумблер, слетели последние ограничения. Куртки, пояса с разгрузкой, тяжёлые ботинки — всё летело на пол с глухими стуками. Действия были не нежными, а прагматичными, жадными, как будто они боялись, что эта хрупкая, внезапная реальность рассыплется. Футболка Фауста зацепилась за голову, и Бродяга на мгновение замер, увидев старую, страшноватую гравировку шрамов на его торсе и животе. Он прикоснулся губами к самому заметному — длинному, грубому рубцу на ребре. — Не надо жалости, — сипло предупредил Фауст. — Это не жалость, — пробормотал Бродяга, проводя языком вдоль шрама. — Я изучаю тебя. Фауст фыркнул, но его живот вздрогнул под прикосновением. Его собственные руки уже стягивали с Бродяги толстовку, затем — тёмную майку. Он внимательно, оценивающе оглядел его торс, покрытый старыми царапинами и синяками, и провёл ладонью от ключицы вниз, к поясу штанов. — Карта тоже не самая простая, — заметил он. — Зато интересная, — Бродяга поймал его руку и прижал ладонь к своей груди, к бешено колотящемуся сердцу. — Чувствуешь? Побочный эффект. Головокружение. Фауст ответил поцелуем, от которого у Бродяги потемнело в глазах. Они рухнули на разложенный на полу спальник, и мир перевернулся. Теперь Фауст был сверху, опираясь на локти, его колено нежно, но настойчиво раздвинуло бёдра Бродяги. Тот подался навстречу, ощущая, как через два слоя грубой ткани отчаянно твердеет его собственное желание и отвечает ему такое же — горячее, требовательное. — Стой, — прошептал Бродяга, когда Фауст начал тереться о него, вызывающе, медленно. — Пусть… пусть я. Он ловко перевернул их, оказавшись сверху. Его глаза в полумраке горели решимостью. Не говоря ни слова, он пополз вниз по телу Фауста, оставляя влажные, горячие поцелуи на животе, на внутренней стороне бёдер, заставляя мускулы там дёргаться и напрягаться. Фауст закинул голову назад, издав горловой, сдавленный звук, когда губы Бродяги коснулись линии пояса его камуфляжных штанов. Бродяга не стал тянуть. Расстегнул пуговицу, молнию, помог Фаусту освободиться от стягивающей ткани. И взял его в рот. Не с показной страстью, а с сосредоточенным, почти дерзким мастерством. Одной рукой он придерживал его за бедро, другой стимулировал основание, а губы и язык работали — то нежно, то почти грубо, точно зная, когда добавить давления, когда замедлиться. Фауст ахнул, его пальцы вцепились в спальник. Всё его тело напряглось в одной длинной, содрогающейся дуге. Он пытался сдержаться, сохранить контроль — это читалось в каждом мускуле, в сжатых челюстях. Но Бродяга был безжалостен. Он поглощал его целиком, глубже, подстроив ритм под учащённое, срывающееся дыхание над собой. — Бродяга, стой, чёрт… — это было больше похоже на стон, на мольбу, чем на приказ. Бродяга только глотал глубже, отвечая вибрацией в горле. Контроль Фауста треснул. Его рука потянулась вниз, запуталась в волосах Бродяги, не отталкивая, а просто держась, как за якорь. Низкий, протяжный стон вырвался из его груди, и он кончил, судорожно, отдаваясь волне, которую больше не мог сдерживать. Бродяга отстранился, сглатывая, грубо вытирая рот тыльной стороной ладони. Он смотрел на Фауста сверху. Тот лежал с закрытыми глазами, грудная клетка резко вздымалась. Он выглядел опустошённым, уязвимым и невероятно красивым в этом жёстком свете фонаря. — И… как данные? — хрипло спросил Бродяга, его собственное возбуждение было болезненно явным, давя на швы штанов. Фауст медленно открыл глаза. В них не было усталости. Была чистая, неразбавленная ярость желания. И какая-то тёмная благодарность. — Недостаточно, — прошептал он и двинулся с неожиданной силой, снова меняясь с Бродягой местами. — Теперь моя очередь собирать данные. Его рука потянулась к поясу Бродяги, но тот остановил его. — Подожди. Там… у меня в кармане куртки. В маленьком боковом. Конд… Фауст перебил его, прижав большим пальцем к его губам. — Нет, — сказал он просто, тихо, но так, что спорить было невозможно. Его взгляд был прямым, честным в своей безрассудности. — Не сегодня. Сегодня — без. Без защиты, по-настоящему. Это был безумный риск. Глупость на грани самоубийства в мире, где любая царапина могла нести заразу. Но в этом «нет» было столько доверия, столько отчаянной жажды настоящего контакта, что у Бродяги перехватило дыхание. — Сумасшедший, — выдохнул он, но это звучало как «да». Фауст снова поцеловал его, и в этом поцелуе был вкус соли, кожи и абсолютного согласия. Он стащил с Бродяги всё остальное, и когда его пальцы, смазанные тем, что ещё оставалось у него на животе, нашли цель и начали готовить, Бродяга застонал, впиваясь ногтями в его спину. — Фауст… — он было попытался что-то сказать, предупредить, но тот уже входил в него — медленно, неумолимо, заполняя его одним длинным, жгучим движением. Боль была острой, яркой, но почти сразу растворилась в чудовищном, всепоглощающем удовольствии. Не было ничего, кроме этого: тяжести тела Фауста на нём, его дыхания в ухо, его рук, сцепившихся с его руками, его взгляда, который он не отрывал от его лица, наблюдая за каждой эмоцией. Они двигались в унисон, найдя ритм быстро, без лишних слов. Это не была нежная любовь. Это был поединок, слияние, побег. Каждый толчок был вызовом Зоне, смерти, одиночеству. Фауст опустил голову, прижался лбом к плечу Бродяги, и его движения стали резче, глубже, отчаяннее. Бродяга обхватил его ногами, подтягивая ближе, принимая всё, отвечая каждым движением таза. — Смотри на меня, — прохрипел Фауст. Бродяга открыл глаза, которые сам не заметил, как закрыл. И увидел в его взгляде не усталость, а огонь. Живую, горящую жизнь. Это был тот самый «нормальный поцелуй», вывернутый наизнанку и доведённый до абсолюта. Ничего нормального в этом не было. Это была чистая, концентрированная аномалия на двоих. Когда Фауст снова кончил, на этот раз глубоко внутри него, это было со сдавленным криком, который Бродяга почувствовал грудью, а не услышал ухом. Его собственный оргазм нахлынул следом, почти мгновенно, вырвавшись волной белого огня, смывшей все мысли. Они лежали, сплетённые, тяжело дыша, в тишине, нарушаемой только их усилиями наполнить лёгкие воздухом. Пот стекал по вискам, смешиваясь. Фауст не торопился выходить, оставаясь внутри, его вес был необременительным, а желанным. Прошло несколько минут. Первым заговорил Бродяга, голос его был разбитым, но довольным. — Ну что, учёный? Данные собраны? Выводы? Фауст медленно поднял голову. Он посмотрел на Бродягу, на его разгорячённое, улыбающееся лицо, на сияющие глаза. Потом он опустился и положил короткий, сухой поцелуй ему на скулу. — Вывод: эксперимент удался. Побочные эффекты… — он сделал паузу, — терпимы. Бродяга рассмеялся, тихо, счастливо. — Только «терпимы»? Я планировал «сногсшибательны». — Не зазнавайся, — повторил Фауст свои слова, но теперь в них не было и тени угрозы. Была усталость, но другая — приятная, тягучая, насыщенная. Он всё же отстранился и опустился рядом, на спину, протянув руку. Бродяга перекатился на бок и пристроился у него под мышкой, голова на плече. Они лежали, глядя в потолок, покрытый ржавыми подтёками. Ночь за стенами вагончика оставалась Зоной — опасной, холодной, мёртвой. Но здесь, внутри, на вонючем спальнике, пахло кожей, сексом и жизнью. Было тепло. Невыносимо, рискованно, по-человечески тепло. — Завтра будет похмелье, — тихо сказал Фауст в темноту. — Моральное, физическое и, возможно, радиационное, — согласился Бродяга, прижимаясь ближе. — Но зато сегодня… сегодня было хорошо. Фауст ничего не ответил. Только его рука, лежавшая на груди Бродяги, слегка сжала его плечо. И этого было достаточно. Эксперимент, вопреки всем правилам и гарантиям, удался на славу.