С искренней благодарностью | Many thanks

Джеймс Поттер навсегда запомнил тот день, когда впервые увидел Гермиону Грейнджер.   Это случилось на третьей неделе его пятого курса. Вместе с Сириусом он сварил слизь, меняющую цвет и сливающуюся с любыми поверхностями. Они собирались разлить её по подземельям в надежде, что Нюниус — или любой другой слизеринец, Джеймс не был особенно разборчив — поскользнётся, упадёт и, возможно, испортит учебники или даже сделанное за лето задание. Джеймсу нравилось думать об этом как о тёплом приёме для их хладнокровных друзей. Отличное начало учебного года.   Уговорив Ремуса и Питера присоединиться, они, сгорбившись, устроились в одном из коридоров, держа при себе ведро со слизью. Все четверо склонились над Картой Мародёров, внимательно изучая её и прокладывая маршрут так, чтобы не угодить в собственную ловушку. И именно тогда они услышали это.   Ветер — позже они не раз задавались вопросом, как вообще в подземельях мог быть ветер — яростно завывал за углом. Джеймс и Сириус вцепились в холодные, неровные камни стены и осторожно выглянули из-за поворота. Ремус торопливо собирал припасы, пока Питер, оцепенев от страха, пытался успокоиться.   Яркая вспышка на мгновение залила коридор светом — и из ниоткуда появилась девушка. А затем всё погрузилось в пугающую тишину. Ветер стих, и она, обессилев, бесшумно упала на каменный пол.   — Питер, за Дамблдором, — коротко скомандовал Джеймс, не раздумывая.   Он первым шагнул к ней. Сириус и Ремус последовали за ним, а Питер уже мчался вверх, к выходу из подземелий. Подойдя ближе, Джеймс услышал, как девушка что-то бормочет, едва шевеля губами.   — Возьми себя в руки, Грейнджер, — шептала она. — Ты нужна ему. Ты должна идти.   Она застонала и попыталась перевернуться на бок. Ей удалось немного приподняться, но ладонь соскользнула с камня, покрытого чем-то тёмным — слишком похожим на кровь, — и она снова обмякла, ударившись о пол.   — Эй, тише, — негромко сказал Джеймс, осторожно поднимая её и прижимая к себе.   Всё было куда серьёзнее, чем показалось в начале. Это не походило на чью-то шутку. Девушка истекала кровью и выглядела так, будто только что вырвалась из настоящей схватки за жизнь.   Их взгляды встретились. Стеклянные карие глаза уставились прямо в его голубые. На её губах дрогнула слабая улыбка.   — Гарри, — выдохнула она. — Я знала, что ты придёшь. Я знала.   — Гарри? — прошептал Сириус за спиной Джеймса. — Кто это?   — Прости меня, Гарри… — продолжала она. — Я пыталась, но они… они… — она с усилием попыталась приподнять голову. — Я не смогла их победить. Их было слишком много. Прости.   Голова бессильно откинулась назад. Девушка снова пробормотала слова извинения и закрыла глаза.   — Эй, не смей засыпать, — быстро сказал Джеймс, слегка похлопывая её по щеке. — Давай же, открой глаза. Ты должна понимать: я здесь слишком популярен, и моей репутации серьёзно навредит, если ты решишь уснуть у меня на руках прямо сейчас. Так что держись. Оставайся в сознании… эм, Грейнджер. Тебя ведь зовут Грейнджер, да?   Он оглядел её, пытаясь понять, чем может помочь, и с неприятной досадой понял, что ничем. Пусть Джеймс и умел трансфигурировать конечности практически во что угодно, исцеление никогда не было его сильной стороной.   Девушка была неестественно худой, словно не ела нормально уже много месяцев. Кожа — пугающе бледная, особенно под глазами, где залегли тёмные тени. Мантия была пропитана кровью, рюкзак — в таком же состоянии. В одной руке она всё ещё крепко сжимала изрядно потрёпанную волшебную палочку. Другая была странно вывернута — вероятно, сломана. Левую бровь пересекала глубокая рваная рана, опасно близко подходившая к глазу.   Джеймс вытащил из кармана носовой платок и прижал его к ране, надеясь хоть немного остановить кровь, прежде чем подоспеет помощь.   — Эй, давай же, очнись, — тихо сказал он, — поговори со мной. Тебя ведь зовут Грейнджер, верно?   — Не думаю, что она тебя слышит, Сохатый, — мягко заметил Ремус.   Сириус стоял рядом непривычно молчаливый.   — С ней всё будет в порядке, — пробормотал Джеймс.   Он никогда раньше не видел, как умирают люди, и не собирался это менять. Он не собирался позволить этой ведьме умереть у него на руках.   Он снова взглянул на неё, надеясь, что она откроет глаза. Разумом Джеймс понимал, что она без сознания, но пепельная бледность её лица и количество вытекшей крови создавали пугающее ощущение, будто она уже мертва.   — Ремус, позови мадам Помфри. Сириус, проверь, что задержало Дамблдора и Питера, — приказал он.   Никто не сдвинулся с места. Оба продолжали смотреть на девушку.   — Сейчас же!   Удивлённые его резкостью, они сорвались с места.   — Сейчас мне придётся осмотреть твою руку, хорошо? — негромко сказал Джеймс, больше для себя, чем для неё. — Я хочу понять, что могу для тебя сделать.   Он продолжал что-то бормотать себе под нос — и никогда бы в этом не признался. В глубине души Джеймс был уверен, что двигать её руку не стоит, но девушка слишком сильно истекала кровью, и он подозревал, что на спине у неё может быть глубокая рана. Если бы только удалось сдвинуть рюкзак, он смог бы осмотреть её как следует. Но для этого пришлось бы тронуть руку.   И тогда он заметил фотографию, которую она отчаянно сжимала в пальцах, словно спасательный круг.   Медленно и осторожно Джеймс высвободил фотографию из её ослабевшей руки и убрал в карман, намереваясь вернуть позже. Судя по всему, она была для неё очень важна, и ему не хотелось, чтобы снимок потерялся по дороге в Больничное крыло. Сломанная рука могла в любой момент разжаться.   Громкий топот бегущих шагов привлёк его внимание. Все — друзья, директор и мадам Помфри — мчались по коридору. Дамблдор оказался самым проворным: за считаные секунды он был уже рядом, размахивая волшебной палочкой и бормоча заклинания.   — Мы должны немедленно доставить её в Больничное крыло, — подвёл итог он.   Мадам Помфри, с трудом переводя дыхание после бега, тут же наколдовала носилки.   — Благодарю вас всех за помощь, — сказал Дамблдор, обращаясь к студентам. — Ваша быстрая реакция заслуживает по пятьдесят очков каждому. Сейчас вы можете вернуться в свои гостиные, но я хотел бы поговорить с вами об этом инциденте позже, когда у меня появится время. А сейчас, мистер Поттер, позвольте…   Он мягко забрал ведьму из рук Джеймса и осторожно уложил её на носилки. Спустя несколько мгновений они исчезли.   Ещё несколько секунд после того, как Дамблдор и мадам Помфри вместе с девушкой покинули подземелья, Джеймс сидел неподвижно, уставившись на свои ладони, испачканные кровью. Он слышал, как друзья что-то говорят ему, но их голоса сливались в неразборчивый гул.   Внезапно на его плечи легли чьи-то руки, и он обнаружил, что стоит на ногах. Сириус и Ремус поддерживали его с двух сторон, а Питер шёл следом, неся все их припасы.   Они куда-то шли. Друзья продолжали говорить с ним, но Джеймс не мог сосредоточиться ни на одном слове. Кто была эта девушка? Что с ней произошло? Как она в таком состоянии оказалась в подземельях?   И кто такой этот Гарри? Был ли он ответственен за её раны?   Если бы Джеймс узнал, что это так, он бы хорошенько с ним разобрался — мать всегда говорила, что бить ведьм нельзя. Хотя… нет. Девушка испытала облегчение, приняв его за Гарри. Значит, тот был ни при чём.   Тогда кто?   — Сюда, Джеймс, — привлёк его внимание Ремус. — А то ты выглядишь так, будто это тебе сейчас нужнее всех.   Джеймс поднял голову и обнаружил себя стоящим перед дверями в Ванную старост.   — Мы подождём здесь и проследим, чтобы тебя никто не беспокоил, пока ты… эм, приводишь себя в порядок. Пароль — «Фортуна».   Двери медленно распахнулись, и Джеймс вошёл внутрь, оставив друзей ждать снаружи.   Он пользовался Ванной старост не впервые. Раньше ему приходилось уговаривать Лунатика поделиться Привилегией Лучшего Друга, но, пожалуй, впервые он не испытывал от этого ни малейшего удовольствия.   Он рассеянно вымыл руки. Затем тяжело опустился на пол и вспомнил о фотографии. Достав её из кармана, он наконец позволил себе узнать, какое сокровище ведьма так отчаянно берегла. Если бы Джеймс был хоть немного менее мужественным, он бы тут же потерял сознание.   На снимке стояли трое подростков — скорее даже детей. Рыжий мальчишка с кривоватой улыбкой; рядом с ним — та самая ведьма, которую он обнаружил в подземельях. Она широко улыбалась, демонстрируя выступающие передние зубы, которых Джеймс раньше не заметил. Между ними стоял ещё один мальчик — и его вид поразил Джеймса сильнее всего.   Мальчик ухмылялся точно так же, как и сам Джеймс на презентации новой метлы. Он был его точной копией — за двумя исключениями: зелёные глаза (глаза Лили, в этом Джеймс готов был поклясться) и шрам на лбу.   Дрожа, Джеймс перевернул фотографию, надеясь найти что-нибудь на обороте. Там обнаружилась надпись:   Гермиона Джин Грейнджер, Гарри Джеймс Поттер и Рональд Биллиус Уизли Весна 1994, третий курс.   Этот мальчик был его сыном.   А эта девочка — Гермиона — знала его. Знает его. Она назвала Джеймса именем его сына, просто перепутав их.   Джеймс сдавленно рассмеялся, ощущая себя более живым, чем когда-либо прежде. Даже мысль о том, как Нюниус поскользнётся на изобретённой им слизи, не приносила столько радости.   Его сын. Сын Лили. Их с Лили сын.   Он действительно смог добиться Прекрасной Лили. Более того — создать с ней семью. Сына. Наверняка у них были и другие дети, просто они не попали на эту фотографию. Может быть, их была целая дюжина… хотя нет, не настолько много.   Джеймс не сдержал улыбки, погружаясь в мечты. Огромный дом. Лили — беременная, стоящая в дверях. Трое, а может, даже четверо детей, носящихся по двору. И, разумеется, толпы поклонников, преследующих его и восхваляющих его выдающиеся квиддичные таланты.   А потом он заметил крошечное пятнышко крови на уголке фотографии — и вернулся в реальность. Он снова вспомнил о Гермионе Грейнджер, ведьме, которая знала его сына в будущем. Ведьме, которая сейчас полумёртвая лежала в Больничном крыле.   Улыбка померкла.   Джеймс стёр кровь пальцем, убрал фотографию обратно в карман и поднялся, чтобы снова вымыть руки.   Мысли закружились с новой силой. Должен ли он рассказать друзьям о путешественнице во времени? Первым порывом было выскочить из ванной и размахивать фотографией у них перед носом, рассказывая о дюжине детей, которые у него будут с Лили. Вторым — спрятать этот секрет как можно глубже.   Конечно, они бы рассмеялись. Они всегда смеялись, когда он говорил о Лили.   Лучшим решением было вообще не упоминать Гермиону. Если бы кто-то подслушал — если бы слухи о путешествии во времени дошли до Волдеморта, самопровозглашённого Тёмного Лорда, — девушка оказалась бы в смертельной опасности.   Джеймс твёрдо решил: он станет хорошим отцом и отправит Гермиону обратно к своему сыну. В конце концов, если его сын был популярен среди девушек, это лишь льстило бы ему самому, верно?   Он подумал, что она вполне могла бы быть во вкусе Гарри — если тот хоть немного был похож на него. Гермиона была вполне ничего, но не ослепительно красивой. Не такой, как Лили. Ничего личного — просто сыну он желал только самого лучшего. Возможно, она куда лучше подошла бы тому рыжему.   Высушив руки быстрым заклинанием, Джеймс неторопливо вышел в коридор, где его ждали друзья. Те удивились, увидев его так скоро — они ожидали, что он примет ванну.   Джеймс лишь улыбнулся и направился в гостиную, надеясь проскользнуть незамеченным мимо остальных гриффиндорцев. Друзья попытались расспросить его о внезапной перемене в настроении, когда они наконец оказались в спальне, но он только улыбнулся в ответ и поспешно переоделся в чистую одежду.   Позже, когда друзья уснули, он снова достал фотографию, помедлил мгновение и сунул её под подушку.  

***

  На следующее утро, ещё до завтрака, Мародёры сидели в кабинете директора, излагая свою версию событий, произошедших в подземельях.   — Так кто она, профессор? — задал вопрос, волновавший всех, Сириус, когда они закончили рассказ.   — Её зовут Гермиона Грейнджер, — начал Дамблдор. — Боюсь, это довольно печальная история. Похоже, она стала одной из жертв надвигающейся войны. Волдеморт лишил её дома, и она попыталась найти убежище здесь, в Хогвартсе. К сожалению, при использовании портключа она допустила несколько ошибок, что привело к неудачному расщеплению при перемещении.   Он сделал паузу.   — Я надеюсь, вы сохраните это в тайне. Мисс Грейнджер пережила тяжёлую утрату, и было бы совершенно недопустимо использовать против неё информацию, полученную здесь. Я уверен, что всё услышанное останется между нами, — заключил он.   Друзья выглядели мрачными, но Джеймс почувствовал, как уголок его рта едва заметно дёрнулся. Он машинально коснулся фотографии, которую тем утром положил в карман.   Волдеморт… вот уж действительно. Этот мерзавец, скорее всего, давно был мёртв к тому времени, откуда прибыла ведьма. Теперь он служил всего лишь удобным объяснением. Джеймс ловко оттолкнул от себя мысль о том, в каком состоянии она появилась в подземельях.   — Есть ли что-то, что вы хотели бы добавить, мистер Поттер? — неожиданно спросил Дамблдор. Его взгляд при этом мгновенно стал острым.   — Нет, сэр, — ответил Джеймс. — Я просто хотел узнать, когда она сможет покинуть Больничное крыло.   Он мысленно похвалил себя за то, как изящно выкрутился.   — К завтрашнему утру мисс Грейнджер будет полностью здорова и сможет приступить к занятиям. Сегодня за ужином я объявлю о её прибытии, но до тех пор прошу вас хранить молчание. А теперь вы свободны.   Они вышли из кабинета, негромко обсуждая услышанное. Лишь Джеймс шёл следом в полном молчании, изо всех сил стараясь стереть с лица улыбку.   Так и вышло. Вечером того же дня Дамблдор объявил о новой студентке седьмого курса, которая с завтрашнего дня присоединится к занятиям. Джеймс слегка расстроился из-за разницы в возрасте и того, что у них не совпадали уроки, но быстро пришёл к выводу, что так даже лучше. Он не хотел ставить бедную девочку в неловкое положение, затмевая её на каждом занятии.   К его ужасу оказалось, что опасения его были напрасны.   На следующее утро Гермиона почти незаметно вошла в Большой зал. Выглядела она вполне неплохо — если не считать шрама над глазом, рассёкшего бровь надвое. Уже к вечеру по школе поползли слухи о её гениальности. Она безошибочно отвечала на все вопросы и выполняла любое заклинание с первой попытки.   Джеймс был уверен, что это лишь потому, что она прибыла из будущего и успела пройти всё это раньше.   Кроме того, у неё совершенно не получалось не выделяться. К концу недели он узнал, что её пригласили на все вечеринки Клуба Слизней. Она стала лучшей ученицей Слизнорта и маленькой любимицей Макгонагалл. В одиночку она заработала Гриффиндору около семидесяти очков.   Преподаватели хвалили её развёрнутые ответы, студенты — мастерство владения волшебной палочкой. За месяц она успела провести несколько воскресных собраний в библиотеке — «Штаб подготовки», как окрестили их младшие ученики. Гермиона охотно помогала всем, кто хотел улучшить сочинения или никак не мог освоить заклинания.   Обычно Джеймс брал как минимум галлеон за помощь с домашними заданиями, но на её фоне он выглядел откровенно корыстным.   От Сириуса — а тот, в свою очередь, узнал это от своей нынешней девушки, шестикурсницы, — Джеймс услышал, что Грейнджер сумела наколдовать телесного Патронуса прямо на уроке Защиты от Тёмных сил. Якобы профессор устроил быстрый тест с боггартом, который принял облик смеркута. Гермиона зашла, чтобы передать сообщение, и тут же вызвала Патронуса, «защищая» студентку.   Джеймс был склонен считать, что она просто хвасталась. Если она и надеялась слиться с толпой, то потерпела сокрушительное поражение.   При этом она ни разу не взглянула на него — не говоря уже о том, чтобы поблагодарить за спасённую жизнь. Это его раздражало. Она перестала ему нравиться, независимо от того, дружила ли с его сыном или нет. Он даже заявил друзьям, что она высокомерная снобка и неблагодарная до грубости.   Неделю спустя Джеймс пожалел о своих словах.   Однажды утром, ещё до завтрака, в спальню влетела сова и уронила на кровать Ремуса посылку. Внутри оказались семь маленьких флаконов с зельем и короткая записка.   Мистер Лунатик,   Я знаю о ваших трудностях с маленькой пушистой проблемой, поэтому отправляю вам зелье, способное смягчить наиболее неприятные симптомы. Каждый флакон следует выпивать раз в день в течение следующей недели. Я приложила достаточное количество для этого месяца.   С уважением, Хранитель   Джеймс мгновенно узнал почерк Гермионы Грейнджер — тот самый, что видел на обороте фотографии, к которой возвращался всякий раз, когда выдавалась свободная минута. Ему нравилось знать будущее.   — Да ладно тебе, Лунатик! — подбодрил он. — Какая жизнь без капли риска? Думаю, это и правда может тебе помочь.   Остальные отнеслись к неизвестному Хранителю с куда большим скепсисом, но Джеймс, зная, что за этим именем стоит путешествующая во времени Гермиона Грейнджер, сумел их убедить. На это ушёл почти целый день, но к следующему вечеру он всё же заставил Ремуса осушить первый флакон, несмотря на жалобы на отвратительный вкус.   Неделю спустя они были поражены результатом: Лунатик, находясь в облике оборотня, нацарапал на полу Визжащей хижины сообщение о том, что держит себя под контролем. А утром рассказал, что тело болит куда меньше, чем обычно.   Все четверо решили, что Хранитель — настоящий дар небес.   Чувствуя себя более уверенным в собственной жизни, чем когда-либо прежде, Джеймс позволил себе немного расслабиться. Он даже сбавил обороты в попытках завоевать Прекрасную Лили. Лунатик, в каком-то смысле, держал под контролем свою маленькую пушистую проблему. Сириус был в своей лучшей форме и придумывал одну гениальную шутку за другой. Питер неожиданно начал лучше учиться — благодаря репетитору, имя которого он предпочёл не называть.   Что до самого Джеймса, его будущее с Лили было предопределено. Об этом свидетельствовала фотография, которую он повсюду носил с собой. Всё было именно так, как должно быть, — и всё шло своим чередом.   И всё же Гермиона Грейнджер вела себя странно.   Ходили слухи, что в приступе ярости — якобы после того, как она пригласила на свидание какого-то когтевранца и получила отказ, чему Джеймс не знал, верить или нет, — она сожгла старый Исчезательный шкаф дотла. Ущерб оказался непоправимым. После этого многие начали её сторониться.   Но больше всего его тревожило другое: Гермиона периодически исчезала. Полностью. Он не мог найти её даже на Карте Мародёров. Ещё тревожнее было то, что иногда, когда она пропадала, исчезал и Дамблдор.   Однажды, проверяя карту, Джеймс заметил, что Гермиона и директор внезапно появились в женском туалете на втором этаже. Когда он спросил об этом Плаксу Миртл, та, хихикая, рассказала, что слышала, как Дамблдор что-то шипел. Когда она решилась подлететь поближе, их уже не было. Миртл попыталась самостоятельно выяснить, что происходит, но когда вернулась, эти двое уже покидали туалет — в мокрых, перепачканных мантиях и с чем-то, подозрительно похожим на бивни маленьких слонов.   В следующий раз они объявились из ниоткуда на седьмом этаже. Позже, проводя собственное расследование, Джеймс спросил у гобелена Варнавы Безумного, не видел ли тот чего-нибудь необычного, но мужчина ответил, что был слишком занят попытками обучить троллей балету и не обращал внимания на происходящее в коридоре.   У Грейнджер были и странные пищевые привычки. Завтраки она почти всегда пропускала — разве что изредка сидела за столом с книгой, не прикасаясь к еде. Обеды игнорировала полностью, даже не появляясь в Большом зале. Ужин был интереснее: она приходила каждый вечер, но ела так мало, что это бросалось в глаза (а Джеймс мог утверждать это с уверенностью — наблюдение за ней стало его привычкой).   Поговаривали, что у неё какое-то маггловское расстройство пищевого поведения, но Джеймс считал иначе. Скорее, она просто не привыкла есть. Будто еда никогда не была для неё чем-то обязательным.   За неделю до рождественских каникул Джеймсу наконец удалось поговорить с Гермионой Грейнджер.   Она сидела в Запретной секции библиотеки, сгорбившись над листом пергамента. Но она не работала. Она просто обхватила голову руками и слепо смотрела куда-то поверх строчек. Вид у неё был несчастный.   Джеймса задело, что одна из приближённых его будущего сына выглядела столь разбитой, и он решил её подбодрить.   — Ты Грейнджер, не так ли? — буднично спросил он, неторопливо подходя к столу.   — Как будто ты не знал этого до сегодняшнего дня, — холодно ответила она, резко выпрямляясь на стуле.   Джеймс застыл от удивления. Разве она не должна была… ну, хотя бы быть вежливой?   — Чего ты хочешь? — требовательно спросила она тем же тоном.   Он едва сдержал резкий ответ. Уже хотелось напомнить ей, кто именно спас ей жизнь. Он действительно начал злиться. Наверняка, будь она одной из фрейлин его сына, проявила бы куда больше уважения.   — Я просто хотел узнать, почему ты выглядишь такой грустной. Разве это плохо?   — Ты придурок, — терпеливо объяснила она. — Конечно, плохо. Какой бы ни была причина твоего внезапного беспокойства, она, я уверена, исключительно эгоистична. Пожалуйста, уйди.   Кем эта ведьма себя возомнила?   Она не была красивой — с этим спутанным гнездом на голове и уродливым шрамом, рассёкшим бровь надвое. Он ожидал, что она будет умной. Но разве умный человек не понимает, когда ему делают одолжение?   Он уж точно не собирался замолвить за неё словечко перед Гарри, когда придёт время.   На мгновение Джеймс задумался, не сделала ли его версия из будущего чего-то такого, что заставило бы её так его ненавидеть, но тут же отбросил эту мысль. Сейчас не время отвлекаться. Это был их первый настоящий разговор, и если он хотел узнать больше о своём сыне, ему придётся проявить терпение.   — Я не придурок, — процедил он сквозь стиснутые зубы.   — Конечно, придурок, — невозмутимо ответила она. — Ты устраиваешь жестокие розыгрыши над людьми, которые не сделали тебе ничего плохого, исключительно ради собственного удовольствия. Это не имеет ничего общего с поступками хорошего человека. Напротив, это признаки презренного человека. А «придурок», по определению, и есть презренный человек. Следовательно, используя дедуктивный метод рассуждения, можно заключить, что ты — придурок.   Джеймс уставился на неё.   На одно короткое мгновение он допустил мысль, что она может быть права. Но затем внутренний голос быстро напомнил ему, что эта девчонка — всего лишь ходячая энциклопедия из будущего.   Он усмехнулся.   — Мерлин, неудивительно, что у тебя нет друзей. Ты — настоящий ночной кошмар.   Её реакция оказалась ещё более неожиданной.   Сначала ему показалось, что она расплакалась — так сильно задрожали её плечи. Но затем он услышал тихое хихиканье. Оно переросло в смех, а потом — в громкий, искренний хохот. В уголках её глаз выступили слёзы радости.   Он только что её оскорбил. А она смеялась.   — Мне… мне это было нужно, — выдохнула она, всё ещё улыбаясь. — Ты… ты говорил совсем как…   Гарри, — подумал Джеймс.   — Рон!   — Рон? — нахмурился он. Он не хотел звучать как Рон. Он хотел, чтобы она сказала «Гарри». Он хотел, чтобы его сын был похож на него.   Улыбка Гермионы слегка померкла.   — Да. Рон. Он был моим другом.   — Твоим лучшим другом? — вежливо уточнил Джеймс. Возможно, если она успокоится, он сможет услышать что-нибудь о Гарри.   — Нет, — мягко ответила она. — Моего лучшего друга звали Гарри.   Джеймс поднял на неё взгляд. Она снова смотрела на пергамент перед собой.   — Расскажи мне о нём, — попросил он. И мысленно похвалил себя за то, что голос прозвучал ровно.   — Что?   — Расскажи мне об этом своём Гарри, — Джеймс сел напротив. — Ты скучаешь по нему. Говори. Это может помочь. Скажи, что тебе в нём нравится больше всего.   Это был лучший шанс узнать о будущем.   Гермиона на мгновение растерялась, а затем ошеломлённо ответила:   — Больше всего мне нравится Гарри! — Её щёки вспыхнули румянцем. — То есть… мне нравится, какой он человек. Он очень внимательный — по-своему, конечно. Он не мастер слов и больше человек дела, но он делает хорошие вещи. И я это вижу…   Она вдруг нахмурилась.   — Да какое тебе вообще дело?   Джеймс нахмурился в ответ.   — Я просто пытаюсь быть добрым, — процедил он, раздражённый тем, что она усложняет всё больше, чем нужно.   — Я это понимаю, — ответила она. — Но зачем тебе быть добрым? Что ты с этого получишь?   — Ничего, — легко соврал Джеймс. — Я просто пытаюсь тебе помочь, а ты упрямишься.   Гермиона наклонилась вперёд, её взгляд был напряжённым.   — Знаешь, в чём твоя проблема? — сказала она. — Ты никак не можешь определиться, кем хочешь быть: хорошим парнем или придурком. Ты не можешь оставаться и тем, и другим одновременно. Больше всего раздражает именно твоя нерешительность. Тебе нужно решить, хочешь ли ты стать мужчиной, на которого можно положиться, или тем, к кому приходят за шутками — и ничем большим. И от себя добавлю: Лили заслуживает первого, а не второго.   Она сделала паузу, а затем продолжила тем же твёрдым тоном:   — И знаешь, что ещё? Не стоит ждать от людей, что они будут меняться ради тебя. Если тебе кто-то небезразличен, если ты действительно кого-то любишь, — это ты должен захотеть измениться ради них.   Взмахом палочки она заставила книги и прочие принадлежности аккуратно влететь в школьную сумку.   — Подумай об этом на досуге.   Он сидел в ошеломлённом молчании, пока она не поднялась со стула.   — Ты так и не сказала, почему ты грустишь, — наконец выдавил он.   Гермиона посмотрела на него пустым, усталым взглядом.   — Я потеряла кое-что ценное, — мягко сказала она. — Фотографию, на которой были я и мои друзья. Она напоминала мне о счастливых временах. Думаю, я потеряла её, когда… покинула свой старый дом.   Не проронив больше ни слова, она повернулась и ушла.   Джеймс смотрел ей вслед, не решаясь пойти за ней. Лишь спустя некоторое время он вырвался из мыслей и направился в гостиную. Ему предстояло многое обдумать — о Гермионе Грейнджер, о Лили Эванс, о самом себе и о собственном будущем.   Его кольнуло чувство вины из-за фотографии. Технически он украл её у Гермионы. Он знал, что должен вернуть снимок, но не мог заставить себя с ним расстаться. Это была его связь с будущим. Он нуждался в ней — так он убеждал себя, — а она нет. Для неё это всего лишь напоминание о прошлой жизни, к которой она не могла вернуться. Смотреть на фотографию было бы больно. И неважно, что именно уверенность в её утрате и была причиной её грусти.   Потом была Лили.   Джеймс вынужден был признать, что Гермиона, вероятно, была права. Лили вовсе не играла в недотрогу — ей действительно не нравились некоторые его поступки. Дело было даже не в розыгрышах: Лили не возражала против них, и какие-то, как она сама признавалась, находила смешными. Но ей было невыносимо, когда из-за них страдали люди. Она тысячу раз объясняла ему разницу между смущением и унижением.   И это, в свою очередь, приводило его к мыслям о самом себе.   Если Лили заслуживала лучшего, значит, ему нужно было стать лучше. Гермиона в разговоре с ним не скрывала враждебности — и ему было интересно, почему. Что произошло в будущем, что настроило её против него? Он даже представить не мог, что когда-нибудь ранил Прекрасную Лили. Джеймс отложил эти мысли на потом. Сейчас ему следовало сосредоточиться на настоящем.   Ему нужно было измениться.   Нужно было перестать устраивать так много розыгрышей — особенно зная, что ими можно ранить. Следовало уделять больше внимания учёбе. Пусть мечты о славе квиддичной звезды и грели его самолюбие, шансы были не на его стороне. По крайней мере, стоило задуматься о запасном варианте.   И, более того, если он хотел, чтобы его отношения с Лили развивались так, как в его мечтах, ему нужно было начать узнавать её как личность. Конечно, он знал, что она красива и умна и по какой-то непостижимой для него причине защищает Нюниуса, но было куда больше вещей, которые он хотел понять. Чтобы стать мужчиной, которого она заслуживает, он должен был знать её лучше — и уже отталкиваясь от этого, стать таким человеком.   На следующий день он был близок к тому, чтобы подойти к Грейнджер и поблагодарить её за совет, в котором, как оказалось, действительно нуждался. Но юношеская гордость не позволила ему этого сделать.