Второе сердце

Перемирие, которое заключилось в тишине, оказалось тонким, как первый зимний лед. Оно не разрушило стену, но позволило им иногда переглядываться поверх неё. Робин перестала отпрыгивать от каждого прикосновения, как от огня. Теперь, когда Нэнси обнимала её сзади, она замирала на секунду, позволяя теплу рук обвить её талию, прежде чем аккуратно выскользнуть под предлогом «поставить чайник» или «посмотреть, не идёт ли дождь». Это был прогресс. Мучительный, минимальный, но прогресс. Однако страх не исчез. Он лишь мутировал, стал более изощрённым. Если раньше она боялась разоблачения, то теперь её терзал новый кошмар: а что, если Нэнси уже всё поняла? Что, если её осторожность, её грустные взгляды, её вопрос «Ты пахнешь по-другому» — не вопросы, а утверждение? Может, она уже знает и просто ждёт, когда Робин созреет для разговора? Эта мысль сводила с ума. Она заставляла Бакли анализировать каждое слово, каждый жест Нэнси, искать в них скрытые смыслы и намёки. Она жила в состоянии перманентного паралича: сказать боялась, а молчать становилось всё невыносимее. Симптомы, между тем, набирали силу. Утренняя тошнота стала верной, беспощадной "подружкой". Однажды Робин не успела добежать до ванной. Приступ застал её врасплох на кухне, когда Уиллер как раз собиралась выйти. Услышав звуки из-за двери, Нэнси замерла, её рука застыла на ручке. — Робин? Ты в порядке? — Да, да, — прокричала Робин, споласкивая лицо и пытаясь перевести дух. — Просто… йогурт немного пропал, кажется, съела вчера. Всё в порядке! За дверью наступила тишина. Слишком долгая. Потом тихие шаги стали отдаляться. Альфа ничего не сказала. Но в тот вечер она принесла домой имбирный чай и сухие крекеры, молча поставив их перед Робин на стол. Этот жест без слов был одновременно актом невероятной заботы и безмолвным обвинением. «Я вижу, что тебе плохо. Я помогаю. Но почему ты не скажешь мне правду?» *** Смена в «Ахой» тянулась бесконечно. Для Робин время спёрлось, превратившись в вязкую, тягучую жижу, где каждый взбитый латте и вытертый стол казались отдельным, изматывающим испытанием. Тошнота отступила, сменившись глухой, изнурительной слабостью, оседающей в костях. Она механически выполняла действия, её сознание было разделено: часть следила за руками, другая — непрерывно крутила карусель страха и вины. Особенно вины. После той ночи и рыданий на плече у Макс, она дала себе слово. Сказать. Скоро. Но «скоро» никак не наступало, обрастая новыми отговорками. Порядком надоедало, но что-то ей попросту не давало сделать это. Когда очередной приступ дурноты заставил её схватиться за холодную стальную стойку, Стив, не спрашивая, жестом указал на дверь в подсобку. Она кивнула, не в силах вымолвить слова благодарности, и пошатнулась в убежище, где пахло пылью и зелёным чаем. Она опустилась на старый ящик из-под сиропов, уткнулась лицом в колени и просто дышала, борясь с головокружением. Здесь, в полумраке, ей было проще. Здесь не было глаз Нэнси — тех самых, в которых за последние дни поселилась не просто тревога, а какая-то новая, тихая, исследующая глубина. *** В зале Стив, взбивая молоко, мысленно считал секунды. Он знал, что Робин не просто «не в себе». Она была на грани срыва. И когда Харрингтон поднял голову и увидел Нэнси Уиллер, его сердце упало. Она пришла не как клиент. Она пришла к нему с целью. Уиллер выглядела иначе. Не растрёпанной, но… сбросившей маску. На ней не было лёгкого макияжа, волосы были распущены, на лице читалась не усталость, а та самая стальная, холодная концентрация, которую Стив видел у неё в самые критические моменты. Она обвела взглядом зал, и её глаза, острые и быстрые, мгновенно зафиксировали отсутствие Робин, а затем — прицельно устремились на него. Не отвечая на приветственные кивки знакомых за столиками, она прошла прямо к стойке, упираясь в него руками. — Стив. Где она? — её голос был низким, ровным, но в нём чувстовалось напряжение. — В подсобке, — честно ответил он, отставляя питчер. — Ей нехорошо. Даю ей пару минут прийти в себя. Нэнси кивнула, не отводя взгляда. Её пальцы слегка постукивали по стойке — единственный признак внутреннего волнения. — Это продолжается слишком долго, — сказала она, почти не разжимая губ. — Месяц? Больше? Робин отдаляется с каждым днём. Она почти не даёт мне прикоснуться. Её воротит от моего запаха, Стив. От моего. Она спит, отвернувшись, будто я проказа. — Нэнси сделала паузу, её глаза сверлили его. — И ты знаешь. Ты всегда знаешь, что с ней. Это было не обвинение. Это была констатация. Стив почувствовал, как подступает беспомощность. Он хотел защитить Робин, её тайну, но ложь Нэнси уже не обманывала. — Нэнси, я… не могу. — Я не прошу тебя предать её доверие, — быстро сказала она, как будто угадав его мысли. — Я прошу тебя помочь ей. Потому что я больше не могу смотреть, как она разрушается на моих глазах, думая, что я причина этого. И учитывая, что я звонила своей матери... Стив замер, почувствовав, как земля уходит из-под ног. Карен Уиллер, со своим искусным знанием многого, укоренённым в пониманиях динамик взглядом, была последним человеком, к кому он ожидал бы обращения Нэнси. — Зачем? — выдохнул он. — Чтобы узнать информацию. Я сказала, что пишу статью. Об изменении психофизиологии омег, переживших глубокий травматический опыт. Описала симптомы очень… детально. Изменение обонятельных предпочтений, утренние недомогания, немотивированные страхи, отторжение феромонов партнёров, эмоциональный фон. — Нэнси говорила методично, как зачитывала сводку фактов. — Мама выслушала. Долго молчала. Потом сказала: «Нэнси, дорогая, ты описываешь не последствия травмы. Ты описываешь классическую картину беременности у омеги на ранних сроках. Организм меняется. Инстинкты путаются. Она может даже не осознавать». — Голос Нэнси на мгновение дрогнул, но она взяла себя в руки. — А потом она спросила: «Это про твою… про Робин?» И посоветовала быть осторожной и не давить. Сказала, что в таком состоянии омега может совершить необдуманные поступки. От страха или подобных эмоций. Тишина, повисшая после её слов, была тяжёлой. Даже шипение пара из крана эспрессо-машины казалось сейчас неуместным. Омега смотрел на Нэнси, на её бледное, решительное лицо, и понимал: игра кончилась. По крайней мере, для одного из игроков. — Так это правда? — спросила она наконец, и в этом вопросе уже не было сомнений. Был лишь последний, формальный запрос на подтверждение. Стив опустил глаза, кивнул раз, потирая затылок. — Да. Правда. Она… она знает. С самого начала. И она в ужасе, Нэнси. В абсолютном, паническом ужасе. Она боится, что ты увидишь в этом конец всему. Что ты останешься только из чувства долга. Что она станет обузой. По этой причины Робин умолчала. Он ждал всплеска эмоций. Слёз, гнева, чего угодно. Но Нэнси лишь закрыла глаза, глубоко, с усилием вдохнула, будто готовясь к погружению. Когда она открыла их, в них не было ничего, кроме ясности. — Хорошо. — Хорошо? — не понял Стив такой реакции своей бывшей. — Хорошо, что я знаю. Теперь я могу действовать. — Ты пойдёшь к ней сейчас? Скажешь? — в голосе Стива прозвучала надежда. Может, этот кошмар наконец закончится. Но Нэнси покачала головой. Медленно, твёрдо. — Нет. — Что? Нэнси, она же… — Она должна сказать мне сама, — перебила она. Голос её был тихим, но в нём звучала непоколебимая сталь. — Если я войду туда сейчас и выложу всё, это будет не освобождение. Это её напугает. Она будет как загнанный в угол зверёк. Она должна сделать сама. Добровольно. Иначе доверия не будет. Никогда. Харрингтон смотрел на неё, поражённый. Он мог ожидать чего угодно, но точно не этого, но с другой стороны, возможно Нэнси может быть права. — Но как? Она же будет тянуть. — Я знаю, — Уиллер кивнула. — Поэтому я не буду просто ждать. Я буду… осаждать её любовью. Я уберу с её пути всё, что мешает ей открыться мне. Она боится, что я откажусь от учёбы? Я буду говорить о планах на будущее *с ней*, а не вместо неё. Она боится, что станет обузой? Я буду показывать ей каждый день, что она — моё всё, а не проблема. Она боится моего прикосновения? — Нэнси на мгновение сжала губы. — Я научусь прикасаться так, чтобы не пугать. Я буду ждать. Но я не буду бездействовать. Она обернулась, взглянула на дверь в подсобку, будто могла видеть сквозь неё сгорбленную фигуру Робин. — Ты поможешь мне, Стив? — А что я могу сделать? — он развёл руками. — Быть на связи. Если ей станет физически плохо — позвони мне прежде, чем кому-либо ещё. Если она захочет говорить — слушай. И… мягко направляй её ко мне. Не подталкивай, не дави. Просто будь рядом. И наблюдай. Сообщай, если что-то пойдёт совсем не так. Ты её лучший друг. Ты видишь то, чего не вижу я. Стив почувствовал странное облегчение, смешанное с новой порцией тревоги. Они вступали в сговор. Но не против Робин. *За* неё. — Хорошо, — согласился парень. — Я в деле. Но, Нэнси… это адски рискованно. Что, если она так и не решится? Что, если страх окажется сильнее? Нэнси повернулась к нему, и в её глазах, наконец, вспыхнул тот самый огонь, который Стив помнил по самым тёмным временам — бесстрашный, почти фанатичный. — Тогда я буду ждать дольше. Потому что альтернатива — потерять её сейчас, из-за этого недоверия, — для меня неприемлемо. Я не позволю страху украсть у нас это. Ни её страху. И уж тем более не своему. — Она стала медленно уходить, и не оборачиваясь сказала напоследок. — И спасибо. За то, что оберегал её, когда я не могла. Стив остался один в ароматном царстве кофе и выпечки, с головой, гудевшей от осознания масштаба происходящего. Робин, запертая в своём страхе, и Нэнси, начинающая самую тонкую и сложную осаду в истории — осаду без оружия, с единственным снарядом — безусловным терпением. Он вздохнул, подошёл к двери в подсобку и приоткрыл её. Робин сидела в той же позе, но теперь просто смотрела в стену пустым взглядом. — Эй, — тихо позвал Стив. — Как ты? — Жива, — буркнула она, не оборачиваясь. — Слушай… может, тебе домой? Я один управлюсь. — Нет. Лучше я тут. Чем дома… — она не договорила, но Стив понял. Дома была Нэнси. И её молчаливое, всё более проницательное присутствие. — Она заходила, — осторожно сообщил Стив, следя за её реакцией. Робин вздрогнула и резко обернулась, глаза полные паники. — Что? Когда? Что она сказала? — Ничего особенного. Спрашивала, где ты. Я сказал, что ты неважно себя чувствуешь. Она… принесла тебе вот это. — Стив соврал на ходу, схватив со стойки бутылку имбирного лимонада, которую Нэнси не приносила. Но жест казался правдоподобным. — Велела передать. Сказала… — он сделал паузу для эффекта, — что надеется, тебе станет легче. Робин взяла бутылку, рассматривая её, как неопознанный объект. На её лице боролись недоверие и какая-то тёплая, болезненная надежда. — И всё? Больше ничего? — Больше ничего, — честно сказал Стив. — Просто позаботилась. Робин опустила взгляд на бутылку, её пальцы сжали пластик. — Спасибо, — прошептала она, но было неясно, кому — ему или отсутствующей Нэнси. *** С этого дня в их доме началась волна заботы и терпения. Нэнси не сказала ни слова о подозрениях, но её поведение изменилось кардинально. Исчезли все резкие запахи — духи, ароматические свечи. На кухне воцарились простые, нейтральные блюда: куриный бульон, тушёные овощи, пресные крекеры, имбирный чай, который появлялся как по волшебству, когда Робин бледнела. Нэнси перестала пытаться обнимать её внезапно или целовать в шею. Вместо этого она стала прикасаться иначе: мягко клала руку на плечо, проходя мимо; осторожно поправляла прядь волос; её объятия стали предсказуемыми — она сначала спрашивала: «Можно?» — и ждала кивка. Сначала Робин сжималась от этих слов, но потом стала кивать — не всегда, но чаще. Нэнси также начала вслух строить планы, в которые включала Робин как активного участника. — Я думаю о стажировке в Индианаполисе, — говорила она за ужином, отодвигая тарелку с чесноком подальше. — Но это будет сложно с ежедневными поездками. Может, стоит рассмотреть вариант съёма небольшой квартирки на пару дней в неделю? А ты могла бы приезжать, когда захочешь. Или мы искали бы что-то вместе, поближе к моей редакции и к какому-нибудь… я не знаю, книжному магазину или студии? — Она смотрела на Робин не требовательно, а заинтересованно, как будто действительно ждала её мнения. Однажды вечером Уиллер принесла домой не книгу о журналистике, а толстый том о современной архитектуре маленьких, умных домов. — Смотри, — сказала она, усаживаясь рядом на диван на почтительном, но не холодном расстоянии. — Можно построить такое, где будет и мой кабинет, и твоя мастерская для разбора старых проигрывателей, и… — она перелистнула страницу, — даже отдельная комната, которую можно использовать под что угодно. Библиотеку. Или… детскую. Она произнесла последнее слово так же спокойно, как все предыдущие, не акцентируя, не задерживая на Робин взгляд. Просто как один из вариантов. Бакли, слушавшая, затаив дыхание, почувствовала, как сердце упало куда-то в пятки, а потом медленно, болезненно поднялось обратно, наполняясь диким, немыслимым чувством надежды. Детскую. Она сказала это так легко. Но самой главной переменой стало не что-то сделанное, а чего-то не сделанное. Нэнси перестала спрашивать. Не спрашивала: «Что с тобой?», «Ты заболела?», «Мы в порядке?». Она просто была. Была рядом. Читала вслух, когда Робин лежала с закрытыми глазами, борясь с мигренью. Молча сидела с ней в темноте гостиной, когда та не могла уснуть. Её присутствие перестало быть вопросительным знаком. Оно стало утверждением. Твёрдым, как скала: «Я здесь. Что бы ни было. Я никуда не ухожу». Для Робин это было одновременно спасением и новой, более изощрённой пыткой. Каждый такой жест, каждое несказанное слово Нэнси било в её броню, не раскалывая её, но создавая бесчисленные трещины. Она видела, как Нэнси, эта гордая, целеустремлённая альфа, буквально перестраивает мир вокруг неё, подстраивается под её невысказанные нужды. И делала она это не с видом мученицы, а с той же самой любовью, что и раньше, только теперь более осознанной, более… преднамеренной. Робин всё чаще ловила себя на том, что смотрит на Нэнси не со страхом, а с изумлением, благодарностью и растущим, всепоглощающим чувством стыда. Стыда за то, что не доверяет такому человеку. За то, что заставляет её гадать и подстраиваться. За то, что её страх оказался сильнее веры в их любовь. Однажды ночью, лежа рядом с уже спящей Нэнси, которая теперь спала, повернувшись к ней, а не спиной, Робин положила руку на свой живот. Там уже был лёгкий, но явный изгиб, скрытый под одеялом. — Я почти готова, — прошептала она в темноту, глядя в потолок. — Почти. Дай мне ещё немного времени, чтобы набраться храбрости. Она не знала, что Нэнси не спит. Что её альфа слышит каждый шёпот, видит каждый её неловкий жест, и что её терпеливое сердце бьётся в унисон с её страхом — не в противостоянии, а в готовности поймать его, когда он наконец вырвется на свободу. Тактика продолжалась. И страх медленно, неотвратимо отступал — не под натиском, а под тихим, неумолимым напором абсолютной любви.