Красивейшая Дочь Глэма

      Утро добрым не бывает, говорят. Но в Доме Глэма — ещё как бывает. Просто потому, что понимание «доброго» у Детей Глэма совсем-совсем другое. Когда на полу стелется ковёр из дохлых после вечеринки тел, присыпанный конфетти, с перекошенной люстры свисает гирлянда леопардовых лифчиков, а из окна тянутся гнусавые стоны тех, кто в отходняке от экстази не может перестать заблёвывать бассейн — это утро всё ещё чертовски доброе. Добрее всех оно для Мэри. Он и в отходняке не корчится, и уже давно бродит по Дому свежий как весенний цветок, бодрый после душа, укутанный в любимый халат цвета экстаза — так зовут фирменный оттенок Розеллы Фелд, нежный розовый с лиловым подтоном (ах, человеческая карга выскочила замуж за Нового Бога, да ещё и хозяина Дома Глэма — и тут же возомнила себя гениальным дизайнером). На лице — маска с экстрактом улитковой слизи, во рту — ложка, а в руках — миска, овсянка в которой сдоблена свежей клубникой, мёдом, цукатами и кокосовыми дольками. По утрам пропасть в иерархии между теми, кто уже очнулся, и теми, кто ещё дрыхнет — колоссальная. Занять её верхушку, на самом деле, очень легко. Достаточно просто адекватно рассчитать дозу того, чем ночью нажираешься. Мэри порой кажется, что хитрости на это хватает только у него.              Он переступает через разморённые тела своими длинными-длинными ногами — самыми длинными в Доме с тех пор, как ему исполнилось тринадцать. Рассматривает эти тела всё равно что в музее. У одного чувака из задницы до сих пор торчит свеча — Мэри не уверен, кто это, ибо в Доме минимум семь Сыновей увлекаются ваксплеем. Кто-то, вон, валяется в осколках разбитого зеркала — словил, значит, в алкотрипе истерику. Кто-то уснул уткнувшись носом прямо в голые сиськи. И больше никого ожившего.              Ан нет. В зале с лазурными стенами — такого цвета кудри носит сама Госпожа Глэм вместо обыкновенных белых — сидит на полу кто-то, кто тоже проснулся. Мариан, судя по смуглой спине и змеиной тату на предплечье. Неудивительно. Он, пожалуй, самый изнеженный мальчик в Доме. Тоже никогда не употребляет лишнего, но не из-за принципов или холодного расчета — нет, просто от дозы больше, чем один бокал шампанского или пол таблеточки кислоты, его в лучшем случае мгновенно рвёт, а в худшем — накатывает психоз. В нём он обычно безобидный, но наглухо недееспособный — просто качается из стороны в сторону и повторяет, как заводной, имя своего кента: «Марсик, Марсик, Марсик, Марсик…» Когда-то это продлилось почти двое суток, из-за чего Мариан просрал аж три интервью.              Рядом с роялем, на диване с пальмовым узором, полулежит его чикуля, Глория. Из шмоток на ней только один скатанный чулок. Голый по пояс Мариан как раз занимается тем, что будит её тоже — своим языком между её костлявых ножек, которыми она обвила его шею.              — Доброе утречко, сладуси… — Мэри смахивает с рояля конфетти и ложится на него животом вниз.              — Мы не особо нуждаемся в зрителях, — отвлёкается Мариан, облизав губы. Он одновременно и смущён, и недоволен, отчего звучит тихо и заспанно.              — Это ты не нуждаешься в зрителях, мой нежный котик. А все остальные в Доме не то что нуждаются — они, ах, ни секундочки не могут без них прожить! — Он говорит со слегка набитым ртом, достав из него ложку и размахивая ею так же, как бизнесмены перед спонсорами размахивают ручкой. — А вообще, дорогуша, странненькие слова от того, кто собирается переться на Игры Святых.              — М-м… Уже даже Мэри об этом в курсе… — мурчит вялая, распаренная ласками Глория. — Пупсик, ну вот зачем оно тебе? Ты всего пару годиков назад принял глэм, а теперь лезешь в Дети Вечности — меняешь стихию чаще, чем трусики! Да и вообще… Соревноваться со сплошными академистами — это такая, блин, неклёвая цель! А мы глэмовцы — для нас нет большего позора, чем быть неклёвыми!              — Ох, ну-у-у… наш мальчик и не чистокровный глэмовец, Глори. — Мэри беззастенчиво играется с его локонами, присоединяясь к Глории, что малиновыми ноготками чешет его макушку. Мариан этим явно не особо доволен, но сказать вслух постесняется. Он очень терпеливый мальчик.               Из открытого окна дует уличным воздухом. Жарким, но зато не пахнущим сладким перегаром. Глория кусает пальчик и ленным взглядом сканирует своего бойфренда, с губ которого до сих пор не стёрлась чья-то красная помада — и ею он мажет её гладенький, как у Барби, лобок, влажные лепестки вокруг входа, чуть выше и чуть ниже, оставляя выразительные отпечатки.              — М-м-мх… Ты только что попал в место муладхары… — хихикает она. — Прикинь, пупсик, эта чакра считается самой основной! Она отвечает, типа, за все… м-м… базовые потребности… О-ох, Богиня, как хорошо-о…              — Получилась бы красивая татушечка, дорогуша, — комментирует Мэри. — Красный поцелуйчик. Парная к той, что у тебя, Мариан, на левой части попки…              — Эй, откуда ты про неё знаешь? — отвлекается опять Мариан.              — Сладусик, ну что ты? Как в Доме Глэма можно не знать, как выглядит чья-то попка? Это минимум, который требуется, чтобы быть клёвым.              Рядом возникает шорох перелистываемых страниц. Мэри закатывает глаза и едва не рычит от злости — он знает, кто это. Фауст. В Доме Глэма больше никто книжки не читает. Тем более вышедшие из-под пера каких-то Отпрысков Академизма. Он опять появился из ниоткуда, и теперь сидит на банкетке рояля, спиной к Мэри, оборачивается через плечо и заумно поправляет очки:              — На самом деле слово «клёвый» используется всеми вашими Собратьями для маскировки наличия неких догм, от которых ваш Дом так яро открещивается как от явления. Вы свято верите, что свободны от правил. Отрицаете утверждение, что абсолютная свобода невозможна как таковая. И то, что вы зовёте «свободой»…              — Дорогуша, завали ебальник, — цокает языком Мэри и сует в рот очередную ложку овсянки.              — …на самом деле всего лишь набор уже иных догм.              Фауст всегда возникал чертовски не вовремя, и пропадал так же внезапно, как и появлялся. Впервые Мэри его обнаружил ещё в глубоком детстве, когда едва научился считать до двадцати. Сразу же пожаловался на него мистеру Фелду, что вон, мол, в Дом пробрался какой-то задрот, ещё и издевается — то отговаривает выпить лишнюю газировку, то отчитывает за воровство кассеты с порнушкой, то нудит, что на самом деле Мэри не столько нравится переодеваться в девочку на каблуках, сколько нравится получать от мальчиков то же пошлое внимание, которое получают обычно девочки. Мистер Фелд же смотрел на него как на чокнутого, и тогда Мэри понял, что на самом деле Фауста видит только он.              Он так и не научился предугадывать, когда Фауст возникнет в следующий раз. Иногда кажется, что этот ушлёпок — просто следствие марок под языком, но периодически он вылазит даже когда Мэри полностью трезв. Или, по крайней мере, таковым себя считает. У Фауста всегда только одна функция — преподнести какой-то душный бред с важным видом. И выглядит он соответствующе — даже не как Дитя Академизма, а как обыкновенный людской задрот, в серой толстовке и с тупыми немодными очками на носу, что совсем не гармонируют формой с его лицом. В сериалах таких лохов всегда макают головой в унитаз.              Мэри, на самом деле, уже давно к нему привык. Стал воспринимать просто как вьющегося у уха комара, как слюни во время поцелуя или похмелье после тусы — что-то гаденькое, но неотъемлемое.              Вообще, если смотреть с точки зрения того, что все журналы в мире на самом деле выглядят одинаково, ведь печатаются все на одной и той же бумаге, просто по-разному разукрашенной, то можно сказать, что они с Фаустом тоже выглядят совершенно одинаково. И это, божечки, самое худшее. Они делят героиновую худобу и непропорциональный ей рост, родинку под нижним веком, восточноазиатский раствор в плане формы глаз, тембр голоса (если Мэри вдруг забывает его повышать, копируя мурлыканье Мэрилин Монро), и даже одинаковую прическу — чёрный боб с подвитой чёлкой, закрывающей один глаз. У Мэри — правый, а у Фауста — зеркально, левый. На это есть своя причина. У Богини Анлу во всех обликах, кроме разве что высшего — Анлу Вечной, — глаза такие же разноцветные, как и волосы. Только в негативе. Справа, где волосы гладкие и чёрные, глаз чистейший белый, а слева, где вьются платиновые кудри, он чёрный, как маслина на верхушке канапе. Вдобавок к этому у Неё есть и третий, на лбу — без зрачка и радужки, совершенно перламутрово-пустой, какие бывают у тех, кому зрение выжгло радиацией. Он, этот третий, воплощает в себе само искусство как таковое. Чёрный же воплощает могучее, возвышенное, клёвое божественное начало, а белый — приземлённое, тупое, совершенно неклёвое человеческое. Все Дети в этом плане созданы по Её подобию, разве что третий между бровей не носят — на него имеет право только верховная мамочка.              Именно поэтому Мэри закрывает чёлкой неклёвый глаз, а Фауст наоборот — клёвый. В целом, с годами до него дошло, что Фауст, скорее всего — просто материализовавшееся воплощение всего неклёвого, что в нём есть. Или, если говорить научнее, человеческого. В первую очередь такой человеческой гадости, как совесть. Какая к чёрту совесть у того, кто рождён быть селебрити? Мэри никогда не пытается размышлять, почему только у него среди всех Детей людское начало аж обрело отдельную форму. Он только знает, что Фауст его бесит до скрипа виниров. И что упаси Анлу уподобиться ему хоть в одной крошечной детальке. Человеческое в Новых Богах — это долбаный рак. Оно мешает сиять на полную даже тем, кто победил на Играх и носит Венец Идола на макушке. Его нужно либо постоянно залечивать химиотерапией (в целом, таблетки кислоты отлично сходят за химию), либо вырезать к чертям собачьим.              — Скучно с вами, сладуси, — зевает Мэри и прикрывает рот ладошкой. — Сколько ни посмотрю — вы всегда трахаетесь так ванильно… У меня вон запланирована работёнка, так что я собираюсь провести денёк более клёво. И с пользой!              — М-м? А что, сегодня есть съёмочки?.. — Глория приоткрывает левый глаз.              — У меня, в отличие от некоторых, работы хватает и без порнушечки. Пойду давать грандиозное шоу в «Эдеме». С новой программой. Сегодня туда должны прийти Ева и её мальчик…              — Хей! У этого мальчика, вообще-то, имя есть, — возмущается Мариан. Простой человек на его месте завёлся бы ещё на части с «её». Несмотря на то, что почему-то он стесняется звать Марселя своим бойфрендом, — так, мол, дружок с привилегиями, — вообще-то, Мариан делит его с Евой поровну. И именно он с ней, а не наоборот. С недавних пор ему приходится делиться даже этой смешной кличкой «Марсик», похожей на кошачью, — сам Марс от неё, кстати, просто очаровательно бесится, — потому что Ева услышала её от Мариана и тут же подхватила. Корешатся парни, причём, с самого детства. Сидели за одной партой и в том же дворе гоняли в футбол. По людским меркам этого уже достаточно, чтобы обвенчаться. Но собственничество не в природе у Новых Богов. Они черпают вдохновение из любви, они дышат любовью, они питаются любовью на завтрак, второй завтрак, обед, полдник, ужин и десерт. Проще выжить без шампанского по вечерам, чем без любви. А отвратительно немодная, скучная моногамия не позволит почерпнуть её в достаточных объёмах. Марселю, впрочем, тоже совершенно не жмёт то, как дружок за последние месяцы стал одержим своей Глорией.              — Агась. Но он, во-первых, это имя себе даже не выбирал — его ему подобрала земная мамуля. Так что стоит оно меньше, чем достоинство Сьюзи, когда мистер Фелд зовёт её ему отсосать. А во-вторых… — Ещё одна ложка овсянки в рот. — Пока он не собирается уходить к нам от своих вонючек рок-н-ролльщиков, как это уже сделала Ева, для меня он так и будет «её мальчик», «котик», «сладусик»…              — Чувак, Марсик в жизни не уйдёт к нам. Он даже своих Собратьев терпит с трудом. А ты помнишь вообще, какие человеческие предки ему достались?              — Ах, как тут забыть… — Мэри закатывает глаза. — Ха-а-ардманы. Дочь бывшего мэра и очкарик-интеллигент, которому она проплатила местечко в парламенте. А еще младший братик-шизофреник, их человеческий пиздюк. Если бы они не сделали из твоего Марсика такого паиньку, я бы уже давненько уломал его на секс. Такая шикарная спортивная попка пропадает зря…              — Ха, это кто тебе сказал, что пропадает? — Мариан ухмыляется не без гордости.              — При всём уважении, дорогуша, но мы с тобой совершенно на разных уровнях. — Он поднимается, оставив на рояле пустую миску. — Тебя самого, ах, ещё развращать и развращать…              Сонная Глория, издав недовольным мык, тянет своего бойфренда за волосы и вжимает в промежность губами:              — Мэри, пупсик, хватит его отвлекать… Я же уже почти-и-и…              — Всё-всё, Глори. Его ротик только твой.              Пора смывать маску. Ещё по пути в розовую ванную Фауст, плетясь следом с руками в карманах, начинает новый раунд гундежа:              — Ты пытаешься рушить патриархальные догмы, одеваясь в женское, однако при этом следуешь стандартному патриархальному паттерну, в котором секс — инструмент власти. На самом деле ты не хочешь Марселя. Ты хочешь самоутверждения за счёт соблазнения кого-то строптивого.              Мэри включает воду на полную, чтобы её плеск приглушил голос сбоку. Умывается. По ванной дремающие тела раскиданы так же густо, как и по коридору: заснувшие в молитве над сиреневым унитазом, голая парочка в ванне.              — Дорогуша, если в «Эдеме» ты хоть раз откроешь ебальник, я задушу тебя своим чулком, — говорит он, стирая ватным диском с ногтей потресканный лак цвета экстаза.              — Ты не сможешь. Иначе давно бы уже это сделал.              — Моё терпение не бесконечно.              — Ключевое здесь не терпение, а созависимость. Ты побрезгуешь убить в себе человека.              — Ах да, побрезгую. Такой лошочек недостоин того, чтобы рисковать из-за него маникюром.              — Ты снова врёшь сам себе.              — О, дорогуша, великолепный Мэри — далеко не самый худший пунктик в списке тех, кому я врал.              — Верно. Худший из них — это я.              — Ты худший во всём, Фауст. — Он подпиливает очищенные ногти и дует на них, убирая лишнее. — Никто не имеет права мешать мне сиять.       

***

      Новые Боги рождаются из лона самой Анлу исключительно по воле фатума. Такими, в каком виде они понадобятся миру. В новые времена нет работы труднее и слаще, чем быть ходячей иконой для молитв. У простых людей для этой роли никогда не хватит ни талантов, ни обаяния, ни метафорического чёрного глаза Богини Искусства. Но они всё ещё жаждут поклоняться себе подобным — не зря ведь послали нахрен Старых Богов, которые были от них так далеки. Поэтому у Детишек, несмотря на Мать-Богиню под боком, есть и земные родители. Не всегда, конечно. Бывают и те, кому уготовано вырасти по людским меркам сиротами, если отсутствие обычных смертных мамочки и папочки поможет их искусству расцвести всеми цветами радуги. У мистера Фелда, вон, их не было. Потому что у тех, с кем нянчились мамы, никогда не хватило бы яиц бесцеремонно отжать у главы Дома Венец и занять его место. У хозяйки Лукавого Нью-Йорка, величайшей в стране Дочери Джаза, родителей тоже не было (хотя газеты гласят, что была нищая и рано скопытившаяся бабуля). Потому что джаз — искусство улиц, и не принадлежит тем, кто с детства холен и сыт.              Дети Рок-н-Ролла, дрянные и опасные, и вовсе все без исключения рождались беспризорышами. Земную семью обрели только те, кто выжил двадцать лет назад, когда всех их вместе с Мамой-Богиней, Госпожой Рок-н-Ролл, прозванной верховной сукой, попытались истребить — Его Величество решил, что их искусство недостойно существования. Некоторые добрые люди их приютили. Не все, правда, смирились с тем, что в государстве, где рок-н-ролл — и поклонение ему тоже — нынче карается гильотиной, им придётся до гроба косить под людей. Или менять стихию. Кто-то предпочёл даже не пытаться и сразу сдохнуть. Хрена с два попрёшь против фатума.              Но если кому-то для искусства полезна будет мамина ласка — к этим родителям Анлу является лично, в Своей первородной форме, обнажённая и одуваемая лепестками лилий. Является и извещает, что вскоре подарит им Ребёнка. Желают они того или нет — их проблемы. На это тоже воля фатума. Ведь мириады величайших творцов становились таковыми именно из-за проблем с мамочкой или папочкой. А ещё лучше — обоими.              Некоторые смертные, впрочем, пытаются фатум перекроить на свою пользу. Если уж больно хотят, чтобы их ребёнком был Новый Бог, может, даже конкретной стихии — бросают монетку в фонтан, в котором плавают желторотые нарциссы и на верхушке которого мраморная, худорукая первородная Анлу вырезьблена беременной и обдуваемой ветрами. В столице такой построен на центральной площади, неподалёку от моста. Но фатум к пожеланиям далеко не всегда прислушивается. Особенно насчёт того, к какой стихии будет принадлежать Дитя. Иначе Детишки Глэма являлись бы на свет исключительно сиротами.              Мэри знает, как родился. Эта история ему привиделась однажды под экстази в удивительно подробном, выпуклом изложении, и он предпочитает думать, что это чистейшая правда. К тому же, она очень многое объясняет.              Экспозиция такова: его земными родителями были выбраны обыкновенный, бесхребетный, неклёвый военный врач — в видении у него был такой же, как у Мэри, разрез глаз, только родинка вместо нижнего века переплыла на подбородок — и его рыжая-конопатая жена. Кажется, папашу звали Леонидом, а его жену — Несса. По крайней мере, так её звал муженёк.               Анлу явилась к мамочке не в первородном облике, как обычно бывает. В их нищую многоэтажку ступила сама Госпожа Глэм, со своими кислотно-лазурными кудрями и малиновыми губами, в расшитом серебристыми пайетками жакете, слепя сияющим, как лампочка, нимбом — ступила в одновременной самый удачный и неудачный для этого момент. Тогда, когда Несса студила промежность, сидя на кафеле в ванной, с трудом держала сигарету в треморной руке и жадно курила над кровавым сгусточком, что вылез только что у неё между ног. Из этого сгустка должны были однажды вырасти две девочки-близняшки, две простые человеческие девочки — но гундёж докторов о возможном выкидыше, увы, оказался правдой. А Несса уже потратила все сбережения на платьица и коляски. Уже представляла, как они пойдут в первый класс, держась за ручки. Уже придумала для одной из них имя — Мэри.              Стоило первородной Анлу ступить в лужу крови Своими серебристыми ботфортами, обнимая младенца в пелёнке цвета фуксии — Несса вырвала его из рук Богини не раздумывая. Пусть даже он был один. Пусть даже это было безмозглое, шлюховатое Дитя Глэма. Богиня предложила ей не ждать долгие годы для того, чтобы снова попытаться стать мамочкой — от таких предложений не отказываются. Несса лихорадочно качала новообретённого младенца, пачкая окровавленными пальцами пелёнку, пожирала горящими глазами каждую его чёрточку — черты совсем не похожие на неё, но зато так похожие на Леонида — и сдавленно, с помехами смеялась:              — Раз из этой ебучей жижи не получилась моя Мэри… То получится из этой крохи… Правда, Мэри? Ты рада новой мамке?              Младенец радостно загулил. Ему пришлось по душе это имя. Безумно. Настолько, что стоило Нессе поднять глаза — и от Госпожи Глэм перед ней осталась только горстка глиттера, осыпавшая багровую лужу. Мать-Богиня исчезает, как только Её Дитя определяется с собственным именем. Что ж, Мэри определилась чертовски быстро.              Настолько быстро, что Мать-Богиня даже не успела известить Нессу о том, что в руках у неё не девочка, а мальчик.              Родители обнаружили это сами, при первой же смене подгузника. Увы, Несса пламенно мечтала именно о девочке. На случай, если УЗИ показало бы пацанёнка, она заранее разузнала контакты столичного детдома. Для Новых Богов, к счастью, обычно есть более уютные места.              В тот же вечер на пороге Дома Глэма оказалась ревущая корзина с пелёнкой цвета фуксии.

***

      Возможно, именно по этой причине существует Фауст. Земная мамочка просто изначально планировала двойню.              Гримёрка «Эдема». Стены обиты искусственным сиреневым пушком. Мэри перед зеркалом плотно бинтует лицо, оставляя прорези лишь для крашенных цветом экстаза губ — его персонаж по задумке только-только вылез из-под скальпеля пластического хирурга. А на трельяже, рядом с манекеном для парика, сидит Фауст. И даже сейчас ему что-то не так.              — Тебя предупреждали на прошлой неделе. Больше никаких пародий на Розеллу Фелд. Эта женщина всегда крайне болезненно переносит оскорбление своего достоинства.              — Ах, её проблемки. Я не собираюсь ничего переписывать или тем более отменять. Программка, которую я придумал — просто бомба… Даже Марс, наш вечно недовольный снобик, будет в экстазе… — Поверх зализанных волос он натягивает сеточку, а поверх неё — пышный седой парик, заранее подвитый плойкой. — К тому же, а что миссис Фелд? Глава Дома — её муж, а не эта старая дрянь.              — Не пытайся оспорить авторитет Розеллы в Доме. Это глупый самообман.              — М-м, авторитет… — Мэри закатывает глаза. — Роза может сколько угодно вешать на себя медальку дизайнера, притворяться ис-с-стинным творцом, подмазываться к Его Величеству, командовать нами, устраивать показы за счёт Фелда, и бла-бла-бла… Но это не изменит того, что она всего лишь человек. Ни один человечек, дорогуша, не умеет быть клёвым и делать искусство наравне с Новыми Богами. Ни-о-дин… — Он поправляет накладные сиськи и так наслаждается их видом в зеркале, что аж облизывается. — С чего бы её имечку быть таким неприкосновенным?              — Мистер Фелд уже лет десять не светился на экранах без жены под ручкой. В отличие от неё, между прочим. Признай — истинный хозяин Дома давно уже Розелла, а не её супруг. — Фауст поправляет очки на переносице. — В конце концов, он взял себе её фамилию.              — Дорогуша, фамилию он взял не из-за того, что ползает у её каблучков, а из банальнейшего желания понтануться перед Его Величеством. Фамилии сами по себе — привилегия исконно людишковая… А Новые Боги в глазах нашего царя — не более, чем придворные шуты. Или даже, ах, эскортники. Чтобы бомонд с тобой хоть капельку считался, ты должен изо всех сил косить под того, кто в их глазах высшая форма жизни — скучного, неклёвого, бездарного человечка…              — Это ничего не меняет. Ты снова отхватишь наказание.              — А кто узнает? В «Эдеме» все свои. Те кретины, которые, ах, до сих пор лижут Фелдам пятки, сейчас обдалбываются в Доме на их очередной отвратительно неклёвой вечеринке. Да и вообще, забыл? Я в доле с владельцем. Меня тут оберегают сильнее, чем Фелды свой Венец…              — Это тусовка глэмовцев. Любой здесь может оказаться крысой.              — Ой, дорогуша, закрой ротик.              Образ почти готов. Жемчужное ожерелье и скромненький костюм с пиджаком цвета экстаза — в таком совершенно неглэмовском фасоне ходят только к царю на аудиенцию, что Розелла в сценарии Мэри, собственно, и будет делать. Поверх костюма надета шуба из белоснежного кроличьего меха. С ней миссис Фелд неразлучна ещё больше, чем с цветом экстаза. Лента цвета фуксия через плечо «Мисс Столица». То единственное её достижение сорокалетней давности, которое Розелла вечно педалирует, ведь этой хиленькой связью с моделингом и, соответственно, фэшном получается кое-как придать значимости своему бренду. Моделинг — искусство нехитрое, поэтому чуть ли не единственное, в котором не-Бог ещё способен преуспеть. С ним справляются даже пудели, позирующие для рекламы корма.              — Последний штрих… — Мэри прячет глаза, выглядывающие между бинтов, за круглыми очками с жемчужными оправами. — Ах, нет-нет-нет, ещё нет…              Скривив губы, он шипит Фаусту «кыш» — своим сидением на трельяже тот мешает открыть выдвижной ящик. Фауст спрыгивает, пожав плечами. Внутри только пакетик экстази и розовая анальная пробка. Мэри, как оказывается, полез за вторым. Локтем он упирается в стол, а коленом — в леопардовую сидушку стула, чтобы в таком положении максимально легко, задрав юбку, вставить её между тощих, почти несуществующих ягодиц. Когда она входит целиком, Мэри выдыхает жеманный ах — такой громкий и выверенный, словно за ним уже наблюдает кто-то, для кого надо выжимать шоу:              — Вот теперь точно последний…              — Зачем тебе это?              — А вдруг мне с Марсом всё-таки перепадёт?.. — Язык по часовой стрелке пробегает по губам, и Мэри подмигивает себе-Розелле в зеркале.              Пора на сцену. Пора сиять.              Звон каблучков, игривый хаус-бит. Пурпурный цвет кулис и розовый неон смешиваются в мадженту. Они раздвигаются — на сцене-подиуме мужчинки в смокингах создают из своих тел трон, на котором, закинув ножки на чужую спину вместо пуфа, возвышается «миссис Фелд». В одной руке — бокал шампанского, в другой — мундштук с розовой сигаретой. Аплодисменты, пара ободряющих присвистываний — о да, детка, в «Эдеме» даже жопастых крошек на шестах не любят так, как пародии на эту каргу. Им важно не качество и даже не исполнитель, а сам их факт. Мэри поднимается и шагает к микрофонной стойке, напрягая верхнюю губу так же, как всегда делает Розелла. Сперва его лицо скучающее и брезгливое — насколько возможно заметить это под бинтами, — но потом, когда падает луч софита, он делает вид, словно заметил публику и, ахнув, карикатурно суетится:              — Ох, как я благодарна Его Величеству за приглашение! Величайший, величайший государственный муж, о котором могла бы мечтать наша цветущая страна! Какая честь, сахарок! Как бы мне хотелось лично поцеловать ему сейчас руку, чтобы Его Величество знал, как безмерно я его уважаю… Нет, одной руки недостаточно! Нужно и ноги, и щеки, и губы, и ниже, и…              — Снова шутки о том, что Розелла слаба перед влиятельными мужчинами? Глэм как стихия яростнее всех топит за сексуальную свободу. Использовать половые связи, чтобы пристыдить того, кто тебе неприятен — по меньшей мере лицемерно.              Фауста в поле зрения нет, но судя по звуку, он торчит прямо за спиной. Гондон. Мэри его игнорирует.              — М-м, но увы, Его Величество сейчас не с нами. Ну конечно! Он так преданно занимается госштучками, что на всякие там балы совершенно нет времени, не так ли? Ах, какая жалость, что мой муж, мой любимый сахарочек не смог прийти. Миссис Фелд впервые выбралась к Его Величеству без своего мистера Глэм… Какая жалость… — Мэри утирает слезу бумажкой — инструкцией к клофелину. — Ка-ка-я жа-лость…              Укуренные смешки в зале.              — Ты снова совершенно не старался над шутками, ибо нетрезвой публике понравится даже юмор пятиклашек. И какой ты после этого Новый Бог?              — Что? Глэму не место во дворце? Кто это сказал? Какая дрянь?! Ты, с уродливой рожей? В туфельках из позапрошлого сезона я бы на твоем месте вообще хлебальник не открывала! Ах, кхм… — Мэри робко прикрывает ладошкой рот. — То есть, я понимаю, у нашего Дома паскудная репутация, но я уверяю вас — даже Глэм может быть стихией приличной и осознанной! Не ровняйте всех по некоторым безрассудным звездулькам. Знаете, в молодости даже я была той ещё, хо-хо-хо, ветреной девицей… Но вы сами видите, Богиней клянусь — нынче я исключительно образцовая жена для своего чудесного мужчины! И мистер Фелд, мой сахарок, тоже давно уж остепенился и ни за чьими юбками не охотится. Несмотря на то, что Бог!              Шутки в этом как таковой нет, но слова звучат настолько вразрез с реальностью, что зрители прыскают и так.              — Что? Ах, да-да-да, сахарок, согласна с вами на все сто! То, что Новые Боги не созданы для моногамии — чушь собачья! Отмазки от всяких новомодных психологов, чтобы оправдывать распутство. Всё они могут! Просто не хотят! — фыркает «Розелла» и делает глоток шампанского. — Они слишком слабые на передок для того, чтобы познать это необъятное счастье семейной жизни…              — Миссис Фелд никогда не говорит так громко и экспрессивно. И не давит французский акцент. Ты не попадаешь в образ.              Фауста сегодня просто невыносимо много. Мэри к нему не прислушивается.              — Что-о-о? Стрип-клубы? Порностудии? — Он прижимает к груди ладонь. — Нет-нет-нет, наглая ложь! Наш Дом ни с чем из этого не связан — только модные дома и самые лучшие в стране салоны красоты! Да, обычно такие места содержатся глэмовцами. Но другими! Пропащими! Ободранцами! А у нас в Доме сплошные интеллигенты. Здесь даже никто не курит, потому что курение портит природную красоту! А для Глэма нет ничего важнее красоты. — Сразу же после этих слов «Розелла», одёрнув шубу на плечах, демонстративно закуривает сквозь мундштук. По «Эдему» снова прокатываются неоднородные визгливые смешки.              — Ты повторял шутку с курением в прошлый раз.              Мэри спускается в зал, сперва потоптавшись на месте и отыграв, словно брезгует спрыгивать с невысокой сцены на своих огромных каблуках. Жертвой его иммерсивного театра избирается Марсель. Как раз крайне удачно сидит с рукой Евы на плече и курит, развязно раскинув ноги в своих кожаных штанишках. Ох, эта рубашечка, натянутая на груди, эта звенящая золотом косуха, эти роскошные, по-благородному густые кудряшки, приглаженные помадкой… Розелла бы на такую цацу однозначно повелась. Сыновья Рок-н-Ролла все рождались с кривыми рожами, но только не он.              — Юноша, ну что это такое! Разве не слышали? Вы испортите свою волшебную красоту! — Мэри вешается на шею, по-игривому умостившись у Марселя на коленках, выдергивает из его рук сигарету и скуривает сам. От её горечи глотку теребит кашель — нахватался же повадок у своих рок-н-ролльных Собратьев, чёрт возьми, и начал курить ядрёную дрянь. В Доме такие курит только Мариан. — Кгх… Ай-яй-яй, сахарок…              Волоски кроличьей шубы дразнят ноздри Марселя и провоцируют на неприлично громкий, резкий как выстрел чих. Утерев нос, он тут же вспоминает о том, чтобы отпрянуть подальше:              — Фе, блядь! Не трись о меня своими костомахами, слышал, суповой ты набор?              Ах, как всегда. Упёртый мальчик напрочь отказывается подыгрывать. Поиграешься пальцем с его подвеской в форме обвитого змеем яблока (подарок от Евы) или кудряшкой, спадающей на лоб — врежет по руке. Погладишь вдоль скулы — сморщит свой изящный носик и нахмурит чертячьи бровки. Поёрзаешь бёдрами — будет под хмельной ржач Евы вжиматься в диван, морозясь, будто на нём сидит верхом огромный склизкий осьминог. Пару раз даже попытается скинуть с себя. Кличка «Марсик» ему идёт — потому что он и правда словно капризный домашний кот, не дающий себя погладить. Мэри, к счастью, знает, как с этим справляться — просто игнорировать. Контраст сопротивления и подкатов даст ещё более комичный эффект.              — Вы такой интересный юноша, сахарок… Обожаю молодую горячую кровь… С Вами так интересно беседовать! Расскажите мне о чём-нибудь. Чем Вы увлекаетесь? Футболом? Ах, я обожаю, о-бо-жаю футбол! Я пересмотрела все матчи Югославии за последний год! — Он жмётся к Марселю всем телом, как липучка, мажет по щеке сверкающей помадой цвета экстаза. — Мгх, расскажи-и-и, сахарочек, давай, расскажи мне про футбол…              — Ты вписал это в программу исключительно ради того, чтобы облапать Марселя.               Давно, сукин сын, не подавал голос. Мэри закатывает глаза — под очками этого всё равно не заметят.              По сценарию звучат фанфары — немножко с опозданием, поэтому Мэри пришлось ещё немного полобызаться, потянув время импровизацией. Знак, что на этот воображаемый бал прибыл воображаемый Его Величество.              — Ах! В-ваше Величество… Брысь, малолетняя дрянь! — «Розелла» вскакивает, показательно оттолкнув Марселя. Поправляет прическу — парик уже перекосился набок, но Мэри его на место не ставит, ведь жест чисто театральный — и вся изображает смятение, переминаясь на месте и поджимая ноги так, словно хочет в туалет. — Я, ох… Хи-хи… М-м… Вы прибыли так неожиданно. Я даже не успела приодеться соответствующе! Ох, сейчас… Мальчики-и-и, помогите!              Мэри принимается расстёгивать пиджак, нарочно делая вид, что неловко путается. На самом деле одежда как раз шита таким способом, чтобы её не составило труда мгновенно сорвать.              — Сейчас ты расчехлишь самый дешёвый приём. Чем твоё искусство весомее того, что в стрип-клубах создают простые люди?              — Цыц! — В этот раз он не сдержался. — Ты серьёзно думаешь, что я собрался брать голой попкой и всё? Дорогуша, ты за кого меня принимаешь?              — За того, кем ты и являешься.              — Мгрх…              Только в самый последний момент Мэри удаётся смыть с лица раздражение. К нему возвращаются мужчины в смокингах, и теперь в руках у них карнавальные веера из розовых перьев. Сперва они окружают «Розеллу», укутав её в их кокон, а затем, словно птички, разлетаются по сторонам — и торжественно, водя ладонями по выпирающим костям, в манящей позе Мэри демонстрирует новый лук. Чёрное латексное бельё, обтягивающее гротескного размера накладные сиськи.              — Думаю, м-м… Этот образ более подходящий для нашей встречи, Ваше Величество… Что? Ах, Вы считаете, это слишком вульгарно? Кмх, конечно! Полностью с Вами солидарна! Скромность, патриотизм и целомудрие нации — наш главный государственный приоритет, совершенно верно…              Возвращаются мужчинки, снова создают из вееров пёструю ширму. Барабанная дробь, дрожь перьев ей в такт — и «миссис Фелд» опять в новом образе. Теперь её нижнее бельё не из похабного латекса, а невинных рюш, вместо стринг — бабулины панталоны, и в области лобка, а также на обоих грудях вышито по огромному гербу царской династии — чёрно-белый, оплетённый алыми розами.              В «Эдеме» хлопают и ржут во весь голос. Недоволен такой кульминацией только Фауст за спиной:              — Не стоит гордиться разовой попыткой в сатиру, когда весь остальной перформанс напрочь лишён тонкости. Применение базовых драматургических приёмов — это минимум, требуемый от Нового Бога.              Мэри закатывает глаза. Вот она, цена трезвого утра — во время трипов и даже самого мучительного отходняка от них Фауст почти не вылазит. Стоило всё-таки перед выходом глотнуть лишнюю таблеточку.

***

      Нет, на самом деле выступление прошло первоклассно. Визжали и присвистывали все, и единственная погрешность в этой статистике — Фауст. Он сегодня прям-таки не отлипает. Всё равно что жвачка в волосах. От его ворчания у Мэри начал чесаться правый глаз и останавливаться не собирается, словно под веко попала ресница. Белок горячий и красный. Хочется уже вытащить глазное яблоко, проткнув ногтями, чтобы почесать его изнутри. И не вставлять, пожалуй, обратно. Всё равно от него одни проблемы.              Мэри даже не переодевается. Разве что снимает неудобные накладные сиськи и кроличью шубу меняет на свою любимую, цвета экстаза. Вот так вот, в потрёпанном парике Розеллы, он шагает между диванов и несёт Марселю с Евой поднос с самыми отпадными коктейлями, которые в «Эдеме» подают только гостям класса люкс.              Но вот незадача — каблуки переплетаются, очки слетают, а бокалы косятся и бьются, всё расплескав.              Он шлёпается лицом в пол. Сильно шлёпается — бинты под разбитым носом красятся в алый. Оборачивается на диванчик, выравнивает шалящее в расфокусе зрение и видит: малиновые тигровые перчатки, такой же расцветки лосины с низкой-низкой посадкой — даже пояс Аполлона не прячут, — маечка на одно плечо, и волосы-колючки ехидны с аквамариновыми кончиками, торчащие будто после двести двадцати вольт.              Ага. Тадео.              По всем законам школьных комедий он, чтобы подгадить популярной сучке, поставил Мэри подножку, и теперь, скрестив ноги, высокомерно потягивает коктейль через трубочку. Ох, Сын Рок-н-Ролла узнаётся не столько даже по их знаковому ошейнику — шипастая полоска кожи, подвесной крест из золота, и в его центре сияет ювелирный глаз, — сколько по волосам. Их розовый оттенок кошмарно грязный, ибо красился без предварительного осветления. Ну что за манеры?              Тадео сегодня снова с кислой миной. У него другой и не бывает — рок-н-ролльщик ведь. Один из тех немногих, кого двадцать лет назад по счастливой случайности не пристрелили. В Доме Глэма обитают и такие. Просто в крошечном количестве. Это их общий секретик — да, здесь рок-н-ролльщики не боятся, что кто-то их сдаст и отправит на гильотину. Так уж повелось испокон веков — Дети Глэма и Рок-н-Ролла бесят друг друга до усрачки, но всё равно держатся кучкой. По факту, конкретно Тадео и вовсе Дому принадлежит на полшишечки. Постоянно из него перебегает в эту вот общину рок-н-ролльщиков, где тусит Марс, и обратно. От родной стихии он не отказывается, хотя считает Собратьев пиздецки скучными, но в глэм тоже пытается вписываться — недавно, вон, специально облокол ботоксом губы и щёки. Глэмовцы обязаны быть красивыми, а в стихии рок-н-ролла, так уж вышло, только Марселю фатум подарил смазливую мордашку.              Мэри поднимается, надевает обратно очки — теперь там выбито правое (ах, дерьмо) стёклышко:              — Опять ты за своё, сладусик. Постоянно такой же колючий, как твои волосы. Ну вот зачем эта ерунда? В «Эдеме» мы должны купаться в блаженстве!              — Мгрх… — В ответ только обиженный рык.              Мэри ни капельки не раздражается. Он привык к этой кислой мине — Марс, в конце концов, такой же. Перманентно недовольный и против всех. Не зря же их Маму-Богиню казнили за то, что Она пуще чумы всем не нравилась.              Плевать. Для Мэри, особенно в приподнятом настроении, все Новые Боги в Доме свои.              Разгладив рюши, перепачканные в коктейле, он обходит Тадео на диване, приобнимает за шею и тискает за щеку:              — Нет-нет-нет, дорогуша, это не дело. Сейчас я, как друг, закажу тебе самый клёвый коктейль — клёвый, а не это спиртовое дерьмо! — а к нему самую клёвую стрипушечку. И ты до рассвета не будешь больше хмурить личико. Договорились?              Тадео грубо отмахивается:              — Популярные сучки мне не друзья.              — Ох, душечка, при всём уважении, тебе тогда не то что в «Эдеме» — во всём Доме никто не друг. Дети Глэма — они как клитор: созданы исключительно для кайфа… А злюк здесь не любят.              — Ха, ты чертовски прав. И это всё, лапуля, из-за тебя.              Опять он за своё. Год назад Мэри случайно ляпнул на тусовке, что Тадео — Сын Рок-н-Ролла. Узнал это от Марселя, вот и проболтался под экстази. Но наутро сплетницы Дома забыли из его рассказа абсолютно всё, кроме этого гаденького факта. Тадео свято верит, что именно из-за него все считают его здесь полным лузером.              — Ах, ну какой обидчивый… — Мэри цокает языком. — Сладусик, поверь на слово — то, что ты Сын Рок-н-Ролла, ни на чтошеньки не влияет. Вашему Марсику это, как видишь, совершенно не помешало быть клёвым. Хотя он даже не часть Дома. Даже не на полшишечки…              — У вашего Марсика богатые земные предки, — морщит нос Тадео. — Он куда ни сунется — везде, блядь, будет клёвым. Выступление, кстати, было полный отстой. Я думал, что под конец постарею от протухлости шуточек.              — У тебя о-о-очень слабенько получается портить мне настроение, — улыбается Мэри.              — Большая честь, лапуля — чтобы я ещё проёбывал ради тебя своё время.              Мэри смеётся без злости, просто позабавленный. Как упрямый пубертатник, ей-богу. Он подмигивает с воздушным поцелуем, чем бесит Тадео гораздо сильней любых грубостей:              — Сладкого вечера, малыш. Наслаждайся. — И уходит. Не беда, что без коктейлей.              Фауст удивительно заткнулся. Может, его приглушила закулисная эйфория. Остаётся надеяться, что на сегодня его экранное время исчерпано.              Ева с Марселем на своём диване выглядят как фэшн-пародия от именитого дизайнера на типичную южную парочку. Она — громкая, коренастая, широкогрудая рыжая стерва в экстремально коротких шортах и жилетке с бахромой, потягивающая клюквенный сидр сразу из бутылки. Он — понтовый золотой мальчик, пытающийся сочетать стиль бунтаря и аристократа. Татуированный, весь лощеный и сверхухоженный, почти скользкий от утренних кремов. Его косуха с закатанными рукавами вся звенит от золотых цепей и висюлек. Этому образу не хватает только того самого рок-н-ролльного ошейника, но Марсель — мальчик мнительный, поэтому надевает его только на территории общины. Боится гильотины так, будто мамочкино бабло в любом случае его не отмажет.              — Дела-дела… Ну что, сладусики, — говорит Мэри, заявляя ребятам своё прибытие, — может, хотя бы вы мне скажите правду? Как вам шоу?              — Правду? Хуйня полная, чувак, — отвечает Марс, не думая ни секунды, и поджигает сигарету.              — Нет-нет-нет, котик, это не правда. Это то, что вещает твоя рок-н-ролльная натура, которая ненавидит веселье. — Мэри садится боком на спинку дивана. — Лучше я спрошу Сестру Глэма. Ева, душечка, как тебе?              — Вообще заебись! — Ева показывает большой палец вверх. — Мы так ржали, что у меня чуть пирсинг с пизды не отлетел! И Марсик тоже ржал, отвечаю! Просто не признаётся.              Она весело толкает своего пацанчика в плечо и, клацнув языком, даёт Мэри пять. Другое дело. Ева — однозначно самая клёвая среди знакомых ему Отпрысков Рок-н-Ролла. Что бывших, что нынешних. Её с Марселем отношения держатся на том, что богатый сынуля всё стремится к её уровню крутости, а Ева… Кажется, Еву в нём подкупает только шикарная попка и то, как весело его драконить.              — Да с чего мне там вообще ржать! Тебе показалось, дура, — фыркает Марс, съежившись. — Я эту вашу Розу в глаза не видал. И на Дом Глэма мне насрать с высокой колокольни. В отличие от вас, ебучих глэмовских патриотов.              — Может, мы просто так пытаемся аккуратненько тебя переманить… — Мэри чешет длинными накладными ногтями его макушку. Тот пытается увернуться.              — Я вам не псина, что меня надо куда-то переманивать. Думаете, достаточно свистнуть — и я прибегу на задних лапках?              — Котик, ну вот зачем тебе эта община? Ваши рок-н-ролльные Собратья привыкли постоянно кривить в недовольстве моськи. И смотри — ты тоже заражаешься от них этой гадостью. А знаешь, что если много хмуриться, морщины появляются? Почему, думаешь, ваш Тадео весь в ботоксе? Малыш, ты и так непозволительно похож на своего неклёвого земного папочку. А с морщинами, ах, вас вообще будет не отличить…              — Вот только не надо меня пытаться напугать! — Марс отодвигается подальше от Мэри. — Нашел на что давить.              — У тебя же там даже друзяшек не осталось, — не унимается Мэри. — А в Доме — и Ева, и твой этот Мариан, и я…              — Вот именно из-за последнего я хрена с два к вам присоединюсь.              — Только из-за этого?..              — Если я скажу, что да, ты отвалишь от меня навсегда? — затянувшись, риторически спрашивает Марс. — Ясен пень, что есть и куча другого, не придирайся к словам.              Ах, даже детство в особняке не выбило из него ни грамма рок-н-ролльности. Он всегда тусуется то с общиной Собратьев, в которой ему не по душе ровно ни черта, — по крайней мере, после ухода оттуда Евы, — то с глэмовцами, которые ему не по душе ещё больше. И всё равно терпит, не собираясь уходить. Потому что больше всего Марселю не по душе идея вернуться в особняк, откуда он свалил два года назад, — в первый же день совершеннолетия, — и снова нянчиться со сводным братом-шизофреником, зубрить с мамочкой столовый этикет и правильную осанку, а с папочкой — основы экономики.              Мэри закатывает глаза:              — Ева-а-а. Может, хоть ты его убедишь? Ты же как раз недавно ушла от этих вонючек. Дашь, так сказать, нашему туристу рекомендацию изнутри…              — Марсик, я те отвечаю: Дом Глэма — это тема! — Она утирает фиолетовые губы и свешивается Марсу на плечо. — Тут уже не придётся ссать, шо тя где-то спалят с нашим ошейником… Я вон, как вступила в глэм, свой моментально сожгла к хуям! А золотой крест, — громкий ик, ноготь царапает десну, — переплавила на зуб…              — Ах, и слава Анлу. Ваш ошейник выглядит ужасно немодно…              — А ещё относиться к тебе тут будут заебенно! А то нашим Пиздюкам Рок-н-Ролла, бля, лишь бы найти врага. Как не среди чужих, так среди своих…              Язык Евы проходится кончиком вдоль уха Марселя. Тот немного кривит свои прелестные губки, но не отмахивается, потому что слишком слаб перед Евой.              — Ага, и именно поэтому в заебенном Доме Глэма на тебя смотрят как на кусок дерьма, — Марс качает головой. — Что ж тебе никто «Эдем» так и не продал, а? А потому что бывшая рок-н-ролльщица. Даже админом взяли скрипя зубами, а так тобой вообще готовы только пол вытирать.              — М-м… — пьяное, несогласное.              — Сладусик, это просто рабочие нюансы. Не более. — Мэри посматривает на свои ногти. — Но ты ведь не собираешься претендовать на какой-нибудь стрипушник или спа-салончик, правда?              — Будто мне только их для счастья и не хватает, — фыркает Марсель. — Но и чтобы ко мне как фуфлу относились, тоже не хочу.              Ева отмахивается:              — Та похуй, Мэри. Это бесполезно…              Электронный бит сменяется на диско. Официант с кроличьими ушками на ободке и хвостиком-помпоном на заднице приносит коктейль. В высоком бокале переливается лазурный глиттер, пахнущий орхидеями. Помимо дольки апельсина, его украшает плавающее сбоку сахарное — скорее всего — глазное яблоко. Ева берёт его и сразу вручает Марселю, а тот даже не присматривается. Зато присматривается Мэри. Он приспускает круглые очки — глаза за ними заискрились восторгом и азартом. Ева подмигивает и прислоняет к губам палец в беззвучном «Чш-ш-ш».              Она и правда это затеяла? Рыжая сучка… Самая клёвая, чёрт возьми, подруга во всём Доме.              Мэри хищно облизывается и продолжает:              — Ах, я знаю, что бесполезно. Он у нас мальчик очень-очень капризный. И упёртый, как кудрявый барашек…              Со спинки дивана он, будто с горки в аквапарке, легко сползает на сидение. Теперь Марселю не убежать. Мэри так близко, что кислород заменяется химозно-малиновым запахом его дыхания. Ногти «Розеллы» пробегаются по ключичной ямочке — там, где должен висеть золотой крест — и проворно ныряют под рубашку, так красиво и приглашающе полурасстёгнутую…              — Отвали от меня уже, ну! — Марсель берет коктейль в одну руку и отмахивается от Мэри другой. Жидкость в бокале колышется, грозясь перелиться за краешек, и Марс отпивает немного сверху, чтобы это предотвратить. О да. — Я же сказал, что глэмовца в жизни не трахну.              — А как же я, Марсик? — С другой стороны к нему липнет искусительница-Ева, гладит от коленки до бедра.              — Ты не в счёт! Какой бы ты хуйнёй ни страдала, ты всё ещё моя Сестра.              — А твой смуглый дружочек?.. — шепчет в левое ухо Мэри.              — А Мариан тем более не в счёт! — Марс делает ещё глоток. Замечательно. — И вообще, на кента моего не пизди. Он хотя бы чувак приличный.              — «Приличный» с языка маменькиных сыночков вроде тебя, ах, переводится как «ханжа»…              — Ещё раз повторяю: на моего кореша не пизди. А то в ебло получишь — не будет на что мейк наносить.              — Ты так его любишь… — хихикает он.              — Ясен хуй… — Марс утирает рот рукой, но отчего-то промахивается. Двигаться становится неожиданно трудно, и он ставит бокал на стол, чтобы не уронить. — А вообще… Не люблю, а глубоко уважаю…              Сигарета выпадает из пальцев. Карие глаза на секунду вспыхивают неоново-лазурным. Подействовало.              — Да-да, котик, конечно… — Мэри быстренько его седлает и перекладывает послушную ладонь на бедро. Себе, конечно. Убрав с лица кудряшку, нашёптывает в левое ухо — ухо Бога: — Тогда представь, что сейчас в твоих руках именно он… Сделай с его телом всё, что хочешь…              Летят прочь и битые очки, и парик. Розовые губы разукрашивают шею Марселя ласковым засосом возле ямочки за ухом, а гибкий язык его зализывает:              — Ты же любишь, Марсик, когда он делает так? Правда? Очень любишь… — Затем Мэри прижимает к щеке его ладонь, начинает мягко-мягко покусывать большой палец, с чувством посасывать. А для полноты картины ещё и строит оленьи глазки, полные трепета и обожания. — И вот так…              Марсель сглатывает и кивает шёпоту, который мозг воспринимает как внутренний голос. Его глубоко, с причмокиванием целуют в приоткрытый рот. Порой Мэри размыкает их губы на секунду-другую, чтобы приговорить:               — Ты сходишь с ума от его волос, когда придерживаешь их во время отсоса… Если он сверху, его косичка бьётся о твою бровь… А если он снизу, ты мотаешь эту копну на кулачок и ре-езко тянешь, чтобы заткнуть, потому что он, такой податливый мальчик, начинает слишком сентиментальничать, клясться в любви с такими преданными глазками… А ты ведь настоящий пацан, правда? Совсем не сентиментальный…              Рубашку Марселя расстёгивают до пупа, и в ответ — ни намёка на сопротивление. Наоборот, руки с азартом шлёпают по бедру, не замечая, что оно гораздо костлявее положенного, и сам он улыбается тепло, на редкость довольно:              — Хорош уже пиздеть. Иди ко мне, чувак…              — Да, Марсик… — подыгрывает Мэри.              А Ева сбоку наблюдает, облокотившись на спинку. Хлещет сидр и всё облизывает зубы, наслаждаясь этим зрелищем в паре дюймов от себя. О да, она безумно любит, когда её бойфренда трахают у неё на глазах. Гораздо больше, чем трахать его самой.              Мэри тянется к ней и говорит совсем тихо, чтобы не разбить для Марселя иллюзию:              — Серьёзно, настоящие Блёстки? Где ты их откопала?..              — У админа «Эдема» свои привилегии. — Ева подмигивает. — Воспринимай как братушеский подгон.              — Дива, я тебя обожаю…              Блёстки — наркота крайне ценная. Не только потому, что выводится из подкожного жира Новых Богов, но и из-за эффекта. Пару глотков — и тебе можно внушить всё на свете, а в головёшке не промелькнёт ни единого сомнения, что это чистая правда. Обычно Блёстки хлещут только старлетки, чтобы обрести уверенность в себе. И то, это крайняя мера, ибо чертовски дорогая.              Теперь он трахнет Мэри прямо здесь. На глазах у всего «Эдема». Ох, маменькин сынуля в жизни бы на это не пошёл.              — Здесь нечем гордиться. Ты просто пользуешься телом, неспособным тебе отказать. Это подло и отвратительно.              Фауст материализуется сбоку, и Мэри даже не смотрит в его сторону. Просто отпихивает на ощупь, чуть не раздавив ладонью нос. Пусть только посмеет испортить момент.              — Вспомни его тату на попке… — продолжает он, пока трётся задом об пах Марселя — о, уже возбуждённый — и извивается змеёй, взмахивая несуществующими волосами так же, как это делает Мариан, когда на тусовках скачет верхом на очередном бэдбое. Спускает бретельку лифчика — под ним больше не парят резиновые сиськи, поэтому на свободе оказывается только проколотый сосок. — Вспомни его колечко… Вспомни, Марсик, как ты говорил ему сперва, что оно выглядят по-шлюшьи, а потом узнал, как умоляюще он стонет, если за него потянуть…              Повторять не приходится — Марсель, открыв в своей иллюзии новое воспоминание, мнёт его сосок между пальцем. Мэри манерно округляет в стоне рот:              — О да, Марсик…              Но потом его талию хватает чья-то огромная, шершавая рука — явно не Марселя. Мэри закидывают на плечо, шлёпнув по заднице, и утаскивают, не дав попрощаться.              — Идёшь с нами. — По басу считывается, что это секьюрити. Причём не эдемовский, а прямо из Дома.              — Вообще-то неприлично портить Детишкам вечеринку. — Мэри цокает языком. — Ещё и ничего не объясняя…              — Меньше надо выёбываться на кормящую руку. Вот тебе объяснение.              — Ах…              Понятно, Фелды не оценили его искусную пародию. Но как они узнали, чёрт возьми? Что, неужели кто-то настучал?              Уже ближе к выходу из зала он ловит на себе взгляд Тадео. Тот сидит на том же месте, — по-прежнему один, потому что никто не хочет омрачать себе выходной его ворчанием, — подмигивает Мэри и шлёт ему воздушный поцелуй:              — Сладкого вечера, лапуля. Наслаждайся.              Ах, он всё-таки нашёл способ подпортить популярной сучке настроение.

***

      Провинившихся перед Фелдами наказывают по-всякому. Когда им не выходит найти полезного применения — просто лишают наркоты, состригают ноготь на мизинце для занюхивания, и заставляют мыть толчки в отвратительно негламурных шмотках. Худшее в этом, разумеется, не физический труд и даже не вонь, а сам элемент унижения. Будто царя переодели в шута. Сегодня, к счастью, применение для Мэри нашлось. В одном из ночных клубов Дома не хватало добровольцев для глорихола. По крайней мере, пробка всё же носилась не зря.              Внутри неприятно пахнущей кабинки Мэри попиливает ногти и вздыхает от скуки, потому что снаружи его трахает какой-то мелкописечник, у которого под кокаином, похоже, его корнишон стал ещё меньше. Удивительно, что о смазке не забыл. Худшее наказание в том, что в углу кабинки, обнимая колени, сидит Фауст и поучает:              — Я же говорил, что тебе это с рук не сойдёт. Теперь вся ночь насмарку. А ещё в ближайшую неделю придётся сидеть без съёмок, потому что твою задницу за ночь растрахают так, что ты едва сможешь сидеть.              — Ах, если бы… — Закатив глаза, Мэри сдувает с ногтей лишнее. — Пока что один скучнее другого.              — Ева ради тебя специально раздобыла Блёстки. И по-дружески расщедрилась на то, чтобы подложить тебя под своего парня. А ты взял и так глупо просрал этот шанс.              — Тебе-то какая разница, дорогуша? Радуйся. Сам же нудил, что это подло, отвратительно, аморально… — Каждое из трёх слов Мэри перекривляет с чисто академским акцентом. Резкий стон: — О-ох… Ну наконец-то… Кто-то понял, что шарики висят в ассортименте не просто так. Сладусик, я не знаю, кто ты, но я тебя обожаю…              В конце «смены», когда снаружи уже наступает рассвет, освобождённый Мэри заматывается в халат. За это время он трижды задремал, жутко размазал тушь, пока чесал правый глаз, а ещё сломал ноготь, пока царапал кабинку в попытках перетерпеть какого-то придурка, решившего, что для его огромной дубины смазка не обязательна. И устал. Невыносимо устал пахать без грамма экстази в крови.               Путь в душ ему преграждает охранник:              — Только для работников.              — Душечка, а я тут по-твоему что, в бильярд играл? — фыркает Мэри, взмахнув подвитой чёлкой.              — Ты отбывал наказание.              — Но я весь вспотел! В Дом Глэма нельзя возвращаться вонючкой.              — Не мои проблемы.              — Опять. Я говорил.              Мэри недовольно мычит и прячет за поясом пилочку. Придётся расчехлять план Б.              Облизнув губы, он строит личико с обложки порнокассеты, записанной им в прошлом месяце — свои фирменно приопущенные веки и поднятые брови, — ведёт ладонью вдоль пуза охранника и, причмокнув, плавно опускается на колени:              — Господин, мы можем договориться…              Фауст так никуда и не пропал. Наоборот, за эту ночь будто стал ещё реальнее. Прижимаясь к разрисованной граффити стене, он складывает на груди руки и наблюдает, как более материальный близнец берёт член охранника в рот и профессионально мнёт его яички.              — Тебе не нужен душ. Ты просто хочешь закинуться, несмотря на запрет.              На эту претензию у Мэри получается ответить только внутри уборной, когда наконец-то освобождается рот:              — Да, хочу. И что с того?              Открывает кран. В ближайшие недели занюхивать без длинного мизинца будет сложнее, но никто не отнимает экстази. Тем более, те, что спрятаны прямо в туфельке. Мэри достаёт таблетку из пакетика и прячет под языком. Целая ночь, проведённая на трезвую голову, нагнала такую усталость, какую он не чувствовал с пелёнок. Каждая мелочь, каждый слишком громкий плеск воды бесит до стиснутых зубов. Но больше всего то, что правый глаз с каждым часом чешется всё сильнее. Веко уже натёрто до опухлости, слезящийся белок краснее клубники, а чесотка не проходит.              Фауст стоит за спиной. Даже в зеркале отражается — настолько настоящим он стал, гондон.              — Эта ночь послужила хорошей демонстрацией того, что ты неспособен функционировать без одурманивающих веществ. Чем ты тогда отличаешься от бездомных торчков, с которых вы насмехаетесь?              Мэри умывается холодной водой, но это не помогает. Трёт глаз дальше. Не помогает.              — Ваша местная валюта, именуемая «клёвостью», на самом деле не имеет ни малейшей ценности, если эта так называемая «клёвость» смануфактуренная. Каждый может принять экстази и стать «клёвым». Даже директриса Академии. Даже человек. Даже Его Величество. Это не достижение.              Дыхание учащается. Пальцы до побеления сжимают край умывальника. Даже под действием экстази голос придурка за спиной тише не становится.              — Вся ваша жизнь — один сплошной дешёвый эскапизм. Для тех, кто считает людей «неклёвыми» из-за небожественной крови, вы с Собратьями удивительно бесполезные.              — Дорогуша, не нарывайся… — шипит Мэри, с прикрытыми глазами ожидая, пока его вставит на полную.              — Ваше так называемое «искусство» создаст любой смертный. И в глубине души вы все прекрасно понимаете, почему на Игры Святых практически не пускают Детей Глэма. Вы по природе едва способны создать что-либо, достойное Венца. Вы не настоящие Боги. Однажды власти откроют глаза на вашу бесполезность и казнят вместе с Госпожой Глэм так же, как сделали когда-то с рок-н-роллом…              — Дорогуша… — предупредительно цедит.              — …Если к тому времени вы не сожрёте себя сами.              Мэри медленно наполняет воздухом лёгкие. Пальцы нащупывают за поясом пилочку для ногтей. Острую, не гнущуюся.              — Ах, я тебя предупреждал.              Он разворачивается к Фаусту и тычет в него пилкой наугад. В глотку, в живот, в грудь. В глаз. Достаточно, чтобы заставить шлёпнуться на обоссаный пол. Потом в ход идёт каблучок. Мэри топчет им лицо близнеца, как виноград. Кровь брызжет фонтаном — наверное, тёмная венозная, но экстази окрашивает её в перламутровую голубо-розовую, и на вкус, когда Мэри её слизывает с губ, она становится как зефир.              Фауст не дёргается, не дышит. И наконец-то не пиздит. Сложно что-то пиздануть, когда вместо лица осталась одна сплошная перламутровая вмятина. Что там говорил этот идиот? Что Мэри не сможет его убить? Как оказалось, смог. Ещё как смог.              Правый глаз — этот дрянной, людской, неклёвый — катится по полу, и Мэри триумфально раздавливает его каблуком. После этого свой наконец-то перестаёт чесаться. При взгляде в зеркале только глаза, собственно, и видны — всё остальное лицо густо залито голубо-розовым перламутром. Стоило бы, наверное, точно так же выколоть и свой человеческий глаз, эту чёртову чёрную оливку в его белоснежном Яне, и со спокойной душой стать абсолютным Новым Богом. Но это сложно. Хирурги не согласятся ни за какие шиши, а вытащить самому не получится — повредишь маникюр.              В целом, насрать на эту единственную крошечку неклёвости. Ведь в остальном в Мэри клёвое абсолютно всё. И больше никакая очкастая клуша его в этом не будет переубеждать.