Часть 1
31 января 2026 г., 12:37
***
В двадцать три года Чонгук не знал слова «нет». Он был сыном влиятельного альфы, чье имя внушало страх, и сам рос подобием своего отца: холодным, импульсивным и склонным к жестокости. Для него люди были инструментами, а чувства — слабостью.
Джису была его полной противоположностью. В свои двадцать она верила, что за ледяным взглядом Чонгука скрывается израненная душа, которую она сможет исцелить своей любовью. Она была наивна настолько, что принимала его грубость за страсть, а его собственничество — за привязанность.
Всё изменилось в ночь его двадцатитрехлетия. Громкая вечеринка, запах дорогого алкоголя и феромоны, заполнившие дом. Чонгук взял её так, как брал всё, что считал своим: властно и не заботясь о последствиях.
Джису смотрела на две полоски на тесте, и её руки дрожали. Ей только исполнилось двадцать три, а её мир рухнул и собрался заново. Чонгуку было уже двадцать пять — он стал еще более жестким, еще более отстраненным.
Когда семьи узнали о беременности, вопрос не обсуждался. Репутация клана была превыше всего. Чонгука буквально принудили к браку.
На свадьбе он выглядел как палач, а не как жених.
— Ты получила, что хотела, Джису? — прошипел он ей на ухо во время их первого танца, сжимая её талию до синяков. — Ты привязала меня к себе этим ребенком. Но не жди, что я когда-нибудь прощу тебя за это.
Джису ожидала, что Чонгук будет игнорировать её и ребенка. Первые месяцы так и было. Но когда живот стал заметен, в Чонгуке что-то надломилось.
Это не была любовь к жене. Это было нечто пугающее.
Однажды ночью Джису проснулась от того, что почувствовала движение. Чонгук сидел на краю кровати, его рука лежала на её животе, а пальцы впивались в кожу. Он смотрел в темноту пустыми глазами, прислушиваясь к каждому движению внутри.
— Он пахнет иначе, — прошептал Чонгук, не глядя на жену.
— Чонгук? Тебе страшно? — тихо спросила Джису, надеясь на каплю нежности.
— Мне не страшно, — его голос стал хриплым, почти звериным. — Я просто чувствую... что это моё. Только моё.
Джису не видела его лица в темноте, но по её спине пробежал холод. Она еще не знала, что Чонгук уже забыл о её существовании. Для него она стала просто живым инкубатором для того, кого он ждал с необъяснимой, пугающей жаждой.
Атмосфера в доме становилась всё более удушливой. Джису, которая так мечтала о внимании мужа, получила его, но в какой-то извращенной, пугающей форме. Это внимание предназначалось не ей, а существу внутри неё.
Дом, который раньше казался Джису холодным и пустым, теперь наполнился вещами. Чонгук лично занимался обустройством детской. Это была не просто комната, а настоящий дворец в миниатюре: шелковые обои, мебель из редких пород дерева, лучшие ткани. Он выбирал всё сам, не советуясь с Джису, словно её вкус не имел значения.
Вечера превратились в странный ритуал. Чонгук возвращался домой, игнорируя приветствие жены, и сразу указывал на диван.
— Садись, — коротко бросал он.
Джису послушно садилась, и тогда начиналось то, что вызывало у неё одновременно трепет и ужас. Чонгук, этот жестокий и резкий альфа, опускался перед ней на колени. Его большие ладони ложились на её округлившийся живот с такой нежностью, которой Джису не видела за все годы их знакомства.
— Сегодня он толкался? — спрашивал он, и в его голосе появлялись бархатные нотки.
— Да, днем... — начинала Джису, надеясь завязать разговор.
Но Чонгук не слушал. Он наклонялся и прижимался щекой к её животу, закрывая глаза. Он приносил самые дорогие сладости, экзотические фрукты и десерты, которые Джису любила, но когда она протягивала руку, чтобы взять кусочек, он холодно произносил:
— Ешь. Это нужно для него. Мне нужен здоровый, сильный омега.
Джису ловила себя на ужасной мысли: она ревновала собственного мужа к еще не рожденному ребенку. Чонгук целовал её кожу через ткань платья, шептал ласковые слова, но его взгляд никогда не поднимался выше её талии. Для него Джису превратилась в драгоценный сосуд, в «упаковку» для сокровища, которое он ждал с маниакальной страстью.
Однажды ночью Джису не выдержала. Когда Чонгук в очередной раз отстранился от её живота, чтобы уйти в свою спальню, она схватила его за руку.
— Чонгук, посмотри на меня! Я здесь! Это я ношу твоего сына!
Он медленно повернул голову. Его взгляд, только что сиявший нежностью, мгновенно остыл, став острым, как лезвие.
— Ты просто должна доносить его в целости, — отчеканил он, вырывая руку. — Не воображай себе лишнего. Если с ним что-то случится по твоей вине, ты пожалеешь, что вообще встретила меня.
Джису осталась сидеть в темноте, обнимая себя за плечи. Она чувствовала, как внутри неё зашевелился маленький Чимин, и впервые ей стало по-настоящему страшно за них обоих.
В кабинете УЗИ было прохладно, но Джису бросало в жар от того, как вёл себя Чонгук. Он не просто сопровождал её — он вытеснил собой всё пространство. Когда врач нанёс холодный гель на живот Джису, Чонгук перехватил руку доктора, заставив того вздрогнуть.
— Будьте осторожнее, — прорычал он, и его глаза потемнели от опасного блеска.
Когда на мониторе появилось зернистое изображение плода, Чонгук замер. Он подался вперёд, и Джису увидела в его глазах не просто интерес отца, а страсть, которую он никогда не проявлял к ней. Он смотрел на экран так, словно там был не ребёнок, а долгожданный трофей, единственное существо во вселенной, достойное его внимания.
Ребёнок словно чувствуя присутствие отца, малыш внутри начал активно двигаться. Маленькая ножка отчетливо толкнула стенку живота.
Чонгук коснулся экрана монитора пальцами, прослеживая контуры крошечного тела. Его губы тронула пугающая, торжествующая улыбка.
-Ваш омега развивается очень быстро, он будет очень красивым и изящным — мягко сказал доктор.
Чонгук резко повернулся к врачу:
— Разумеется. Он будет совершенством. Моим личным совершенством.
Вернувшись домой, Чонгук стал ещё более одержимым. Он не давал Джису даже встать за стаканом воды. Но его «забота» была лишена тепла к ней самой.
Вечером он снова опустился у её ног. Джису сидела на диване, чувствуя себя лишь подставкой для собственного живота. Чонгук задрал её футболку и начал медленно, почти гипнотически гладить кожу.
— Слышишь, как он бьётся? — прошептал Чонгук, прижимаясь губами к животу. — Он знает, что я рядом. Он уже любит меня больше, чем кого-либо.
Джису смотрела сверху вниз на макушку мужа, и по её щеке скатилась слеза.
— Чонгук... а как же я? — сорвалось с её губ. — Ты хоть раз посмотришь мне в глаза? Ты хоть раз поцелуешь меня, а не его?
Чонгук на мгновение замер. Его рука на животе сжалась чуть сильнее, заставляя Джису вскрикнуть от неожиданности. Он медленно поднял голову, но в его взгляде не было раскаяния. Только холодное раздражение.
— Не порть момент, Джису, — отрезал он. — Твоя роль — выносить его. Ты должна быть счастлива, что носишь в себе такое сокровище.
Он снова вернулся к животу, продолжая ласково ворковать с нерожденным Чимином, оставляя Джису в полном одиночестве, несмотря на то, что он был в десяти сантиметрах от неё.
Это был благотворительный вечер, организованный семьей Чонгука. Джису, на восьмом месяце беременности, чувствовала себя уставшей, но Чонгук настоял на её присутствии. На ней было платье из тяжелого шелка, подчеркивающее её положение. Чонгук ни на шаг не отходил от неё, держа руку на её талии, но его пальцы постоянно соскальзывали к животу, поглаживая его через ткань.
В разгар вечера к ним подошел давний партнер семьи — влиятельный, но скользкий старый альфа по имени господин Пак. Он был известен своими грязными наклонностями и любовью к молодым омегам.
— О, Чонгук-а! Поздравляю с будущим наследником, — проскрежетал старик, оглядывая Джису масленым взглядом. — Говорят, это будет омега? Редкая удача... Такие рождаются, чтобы ими восхищались.
Джису почувствовала, как тело Чонгука рядом с ней мгновенно превратилось в натянутую струну. Воздух вокруг него начал тяжелеть от запаха разъяренного альфы.
— Благодарю, — процедил Чонгук сквозь зубы, пытаясь сохранить остатки приличия.
Но господин Пак, либо слишком самоуверенный, либо слишком пьяный, совершил роковую ошибку. Он протянул свою сухую, морщинистую руку и бесцеремонно положил её на живот Джису, прямо туда, где минуту назад лежала рука Чонгука.
— Чувствуешь, какой активный? — старик осклабился в извращенной улыбке, поглаживая живот Джису. — Сладкий будет омега. Когда подрастет, от женихов отбоя не будет. Может, и я еще буду в форме...
Джису замерла, её охватила тошнота от этого прикосновения. Но реакция Чонгука была молниеносной.
Он не просто оттолкнул руку старика. Чонгук перехватил запястье Пака и сжал его так, что послышался отчетливый хруст костей. Зал на мгновение затих.
— Убери. Свои. Поганые. Руки. — Голос Чонгука превратился в нечеловеческий рык.
— Чонгук, отпусти, ему больно! — в ужасе прошептала Джису, хватая мужа за локоть.
Но Чонгук её не слышал. Он сделал шаг вперед, закрывая собой Джису, словно щитом. Его глаза горели алым.
— Ты коснулся того, что принадлежит мне, — прошипел он в лицо бледнеющему старику. — Ты посмел осквернить его своим присутствием. Если я еще раз увижу твой взгляд в сторону моего омеги — я вырву тебе глаза.
Чонгук с силой отшвырнул руку Пака, и тот едва удержался на ногах. Охрана тут же вывела старика под испуганные шепотки гостей.
Чонгук резко повернулся к Джису. В его глазах была не забота о её состоянии, а ярость. Он схватил её за плечи и потащил к выходу.
— Мы уходим. Немедленно.
Как только дверь особняка закрылась, Чонгук сорвал с Джису платье, не заботясь о том, что ткань рвется.
— Чонгук, что ты делаешь?! Мне больно! — плакала Джису.
Он не отвечал. Он заставил её пойти в ванную и сам начал яростно смывать с её живота «запах» другого альфы, натирая кожу губкой до красноты.
— Никто... слышишь, никто не имеет права касаться его, кроме меня, — бормотал он, словно в бреду. — Он чист. Он только мой. Ты должна была оттолкнуть его, Джису! Почему ты позволила ему прикоснуться к моей собственности?!
Джису рыдала, прикрывая лицо руками. Она поняла, что для Чонгука она — лишь сейф, в котором хранится его величайшее сокровище. И он готов убить любого, кто просто посмотрит в сторону этого «сейфа».
Чонгук перестал доверять даже собственным глазам. Ему было мало находиться рядом с Джису по вечерам — он хотел контролировать каждую секунду жизни того, кто рос внутри неё.
В особняке не осталось ни одного «слепого» пятна. Камеры были везде: в гостиной, на кухне, в коридорах и даже в спальне. Чонгук установил мониторы в своём рабочем кабинете и вывел трансляцию на свой телефон.
Если Джису тянулась за чашкой кофе, через секунду из динамика интеркома раздавался холодный голос Чонгука: «Джису, поставь это на место. Кофеин вреден для его сердца. Выпей витаминный коктейль, который я оставил в холодильнике».
Если она слишком долго лежала или, наоборот, пыталась выйти в сад, охрана (которую Чонгук удвоил) вежливо, но твердо преграждала ей путь.
Семья Чонгука — могущественный клан альф — всегда славилась своей властностью, но даже они начали шептаться за спиной молодого главы. Его отец, старый альфа, однажды попытался вразумить сына:
— Чонгук, ты ведешь себя как безумец. Это просто омега. Ты должен думать о делах клана, а не следить за тем, сколько калорий съела твоя жена на завтрак.
Чонгук медленно поднял взгляд на отца. В его глазах не было уважения — только пугающая, темная пустота.
— Это не «просто омега», — тихо, но отчетливо произнес он. — Это мой венец. Моё единственное истинное владение. Если кто-то из вас посмеет встать между мной и моим ребенком... я забуду о кровном родстве.
Старый альфа отступил. Он увидел в сыне то, чего не было ни у одного из предков — одержимость, лишенную морали. Клан начал бояться Чонгука. Его жестокость в делах стала легендарной, но его безумие дома пугало их еще больше.
Джису чувствовала себя загнанным зверем. Она видела красные огоньки камер в темноте спальни и знала, что даже когда она спит, Чонгук смотрит на экран своего телефона, наблюдая за тем, как мерно вздымается её живот.
Иногда по ночам он приходил к ней. Он не ложился рядом как муж. Он садился на корточки у кровати и смотрел на живот, едва касаясь его пальцами, чтобы не разбудить «сокровище», но Джису всё равно просыпалась от тяжести его взгляда.
— Ты мой маленький ангел, — шептал он в пустоту комнаты, игнорируя слезы на лице жены. — Еще немного. Скоро тебе не придется делить пространство с кем-то еще. Только ты и я.
Чимин внутри пинался всё сильнее, словно пытаясь вырваться из этого напряжения, а Чонгук страстно вдыхал запах, исходящий от кожи Джису — запах омежьего молока и будущего ребенка, который уже сводил его с ума.
Появление Ким Намджуна в доме лишь подлило масла в огонь паранойи Чонгука. Намджун был единственным, кого Чонгук уважал за интеллект и спокойствие, но даже эта старая дружба начала трещать по швам из-за больной одержимости хозяина дома.
Намджун пришел с визитом, надеясь разрядить обстановку. Он видел, как Чонгук медленно сходит с ума, и хотел убедиться, что Джису в порядке. Однако то, что он увидел, поразило его: Джису выглядела бледной тенью самой себя, а Чонгук сидел рядом с ней, как цербер, охраняющий вход в сокровищницу.
В какой-то момент, когда они пили чай в гостиной под бдительным взором камер, Чимин внутри Джису начал сильно толкаться — так, что это было заметно даже через ткань платья.
— Ого, похоже, там растет настоящий боец, — мягко улыбнулся Намджун. Его голос был полон искренней, чистой нежности. — Можно?
Не дождавшись ответа от онемевшего Чонгука, Намджун инстинктивно протянул руку. Он был альфой, но его аура всегда была созидательной, мудрой. Его ладонь едва коснулась поверхности живота Джису, и он почувствовал сильный толчок маленькой ножки.
— Невероятно... — прошептал Намджун, и его глаза потеплели. — Я чувствую его силу. Он будет особенным омегой, Чонгук. В нем столько жизни.
Воздух в комнате мгновенно стал ледяным. Чонгук не просто разозлился — он почувствовал физическую боль от того, что чужой альфа, пусть даже лучший друг, касается его сокровища. Его феромоны ударили в нос присутствующим, как запах жженого металла.
Чонгук резко вскочил, нависая над Намджуном. Он грубо перехватил руку друга и отшвырнул её от живота Джису.
— Хватит! — рыкнул Чонгук. Его лицо исказилось в гримасе ярости. — Ты перешел черту, Намджун.
— Чонгук, успокойся, это же я, — Намджун поднял руки, пытаясь усмирить гнев друга. — Я просто проявил участие. Мы ведь друзья.
— У него нет друзей среди альф! — закричал Чонгук, теряя контроль. — У него есть только я! Ты не имеешь права чувствовать к нему нежность. Ты не имеешь права даже думать о нем! Каждое твоё прикосновение пачкает его!
Джису сжалась в кресле, закрывая живот руками, словно пытаясь защитить ребенка от ярости отца.
— Ты болен, Чонгук, — тихо и серьезно сказал Намджун, вставая. — Эта одержимость погубит и тебя, и её, и этого ребенка. Ты относишься к нему не как отец, а как коллекционер к редкому артефакту.
— Уходи, — Чонгук указал на дверь, его голос дрожал от сдерживаемого желания кинуться в драку. — И больше никогда не приближайся к моему дому. Пока он не родится — и даже после — ты для нас никто.
Намджун бросил последний сочувственный взгляд на Джису и вышел. Как только дверь закрылась, Чонгук набросился на жену с допросом:
— Тебе понравилось? Тебе понравилось, что он трогал тебя? Ты специально выставила живот, чтобы он коснулся его?!
Он заставил её подняться в детскую и запер там, приказав охране не выпускать её даже в туалет без его личного сопровождения. Теперь он был уверен: весь мир хочет отобрать у него его омегу.
Приближался девятый месяц. Чонгук практически перестал спать, проводя ночи в детской, гладя пустые колыбели и шепчась с нерожденным Чимином через стенки живота Джису.
Этот момент стал кульминацией безумия, которое зрело девять месяцев. Больница превратилась в крепость: Чонгук выкупил целый этаж, выставив охрану у каждого входа, чтобы никто — ни случайный прохожий, ни даже родственники — не мог вдохнуть воздух, которым скоро задышит его омега.
Когда у Джису начались схватки, Чонгук изменился в лице. В его глазах не было сочувствия к боли жены, только дикое, первобытное ожидание. В родильном блоке стоял невыносимый гул от его тяжелых феромонов. Врачи, бета и омеги, дрожали под его взглядом, когда он метался по коридору, словно запертый в клетке зверь.
Как только раздался первый, пронзительный крик младенца, Чонгук не стал ждать разрешения. Он ворвался в палату, едва не сорвав дверь с петель.
Джису лежала на операционном столе, измученная, бледная, едва дыша. Медсестра только успела обернуть ребенка в мягкое полотенце. Чонгук проигнорировал жену, даже не взглянув на её окровавленные простыни и расширенные от боли глаза. Его взгляд был прикован к маленькому свертку.
— Отдай его мне, — голос Чонгука прозвучал как приказ бога.
Он взял ребенка на руки с такой осторожностью, словно тот был сделан из тончайшего хрусталя. Маленький Чимин, с кожей белее молока и пушком светлых волос, зажмурился от яркого света. Но как только Чонгук прижал его к своей груди, ребенок затих.
Из свертка потянуло нежнейшим ароматом весеннего дождя и пудры. Это был запах самого чистого омеги, которого когда-либо видел этот мир.
Чонгук замер. Его зрачки расширились, заполняя всю радужку. Он глубоко вдохнул запах сына, и по его телу прошла судорога восторга. Это была не отцовская любовь — это была физическая фиксация.
— Мой... — прошептал он, и в этом шепоте было столько страсти, что медсестры попятились. — Мой идеальный омега.
Джису, едва шевеля губами, протянула слабую руку:
— Чонгук... дай мне... дай мне сына... я хочу его обнять...
Чонгук медленно повернул голову к ней. Его взгляд был холодным и отстраненным, как у человека, смотрящего на использованный инструмент. Он чуть крепче прижал Чимина к себе, словно защищая его от Джису.
— Ты сделала свою работу, Джису, — произнес он без тени тепла. — Теперь он в надежных руках. Тебе нужно отдыхать. Долго отдыхать.
Он развернулся и вышел из палаты с ребенком на руках, даже не позволив матери коснуться младенца. В коридоре стояли старейшины клана, ожидая увидеть наследника. Но Чонгук прошел мимо них, закрывая лицо Чимина краем одеяла.
— Никто не смеет на него смотреть, — бросил он через плечо. — С этого дня его жизнь принадлежит только мне.
В ту ночь Чонгук не пошел к Джису. Он сидел в детской, в кресле-качалке, держа Чимина на руках. Он не сводил с него глаз ни на секунду, слушая его дыхание. Он уже решил, что Чимин будет расти в изоляции от мира, чтобы ни один другой альфа, ни один посторонний запах не посмел коснуться его «совершенства».
Чимин был еще младенцем, но Чонгук уже смотрел на него как на свою будущую пару, как на единственный смысл своего существования.
Джису, превозмогая жгучую боль внизу живота и ватные ноги, буквально сползла с кровати. Медсестры пытались удержать её, но она отталкивала их с силой, которую дает только материнское отчаяние.
— Где он?.. Отдайте мне моего мальчика! — кричала она, оставляя кровавые следы на стерильном полу.
Она нашла Чонгука в отдельной стерильной зоне. Он стоял спиной к двери, залитый мягким светом ламп, и его фигура казалась монументальной. В его руках был тот самый сверток. Джису замерла в дверях, хватаясь за косяк, чтобы не упасть.
Чонгук даже не обернулся на всхлипы жены. Он поднял младенца на уровень своих глаз. Его голос, обычно резкий и властный, сейчас звучал как тягучий мед, от которого у Джису по коже пошли мурашки.
— Ты — всё, что мне нужно. Моя кровь, моя душа, мой идеальный омега... — прошептал он. — Твоё имя будет Чимин. Пак Чимин.
Джису вздрогнула. Чонгук дал ему свою фамилию, но произнес её так, будто запечатывал право собственности.
— Чонгук... — Джису сделала шаг вперед, протягивая дрожащие руки. — Дай мне Чимина... Пожалуйста, я его мать, мне нужно покормить его...
Чонгук медленно повернулся. Его взгляд был пугающе ясным и торжествующим.
— Мать? — он усмехнулся, и эта усмешка была острее ножа. — Ты была лишь временным домом для него, Джису. Теперь он вернулся к настоящему владельцу.
Он подошел к ней вплотную, но не для того, чтобы отдать ребенка. Он наклонился к её уху, прижимая спящего Чимина к своей груди так плотно, словно хотел спрятать его внутри себя.
— Ты будешь жить в этом доме, Джису. Будешь вкусно есть, сладко спать и играть роль счастливой жены на приемах. Это твоя плата за то, что ты произвела его на свет. Но не смей думать, что ты имеешь на него права. Чимин — мой. С этой секунды и до конца моих дней.
Он прошел мимо неё, обдав запахом яростного, победившего альфы. Джису упала на колени, глядя вслед мужу, который уносил её смысл жизни в золотую клетку, из которой не было выхода.
Внешне жизнь в особняке семьи Чон превратилась в идиллию. Чонгук, обладая острым умом и железной волей, понял: чтобы никто не отобрал у него Чимина и не считал его безумцем, он должен надеть маску «идеального человека».
Он стал внимателен к Джису, заваливал её подарками и восстановил связи с кланом. Все вздохнули с облегчением, решив, что рождение наследника усмирило его крутой нрав. Но за этим фасадом скрывался монстр, который просто научился ждать.
Каждый раз, когда Чонгук возвращался домой, он первым делом искал Чимина. Маленькому омеге было всего несколько месяцев, и он полностью зависел от матери.
Вечерами, когда в комнате горел приглушенный свет, наступал момент, который одновременно дарил Чонгуку экстаз и заставлял его нутро гореть от черной зависти. Джису сидела в кресле, кормя Чимина грудью.
Чонгук садился напротив. Он вел себя как любящий муж: мог мягко погладить Джису по плечу или спросить, как прошел день. Но его глаза... его глаза никогда не отрывались от Чимина.
Он смотрел, как маленькие губки омеги прижимаются к коже, как крошечные пальчики сжимают ткань сорочки Джису. В голове Чонгука в этот момент разворачивались картины, от которых кровь закипала в жилах.
«Пей, мой маленький... набирайся сил», — думал он, и его взгляд становился тяжелым, почти осязаемым. — «Расти скорее. Сейчас ты берешь жизнь от неё, но придет день, когда ты будешь брать всё только от меня».
Он уже представлял Чимина восемнадцатилетним. Он видел его изящный силуэт, его повзрослевший взгляд и тот момент, когда он, Чонгук, наконец-то сможет заявить на него свои права не как отец, а как альфа.
Джису, расслабленная его новым «добрым» отношением, иногда улыбалась ему:
— Посмотри, Чонгук-а, он так похож на тебя, когда злится, что молоко идет медленно.
Чонгук улыбался в ответ — вежливо и красиво, как по учебнику.
— Да, — тихо отвечал он. — В нем моя кровь. Он — лучшая часть меня.
Но внутри него рос аппетит. Каждый раз, когда Чимин засыпал на груди матери, Чонгук чувствовал острое желание вырвать его оттуда. Он считал секунды, минуты, годы. Восемнадцать лет казались ему вечностью, но он был хищником. А хищники умеют выслеживать добычу годами, не издавая ни звука.
Он начал вести тайный дневник или, скорее, архив. Он собирал всё: первые срезанные локоны Чимина, его первые рисунки, даже его крошечную одежду, которая сохранила его младенческий запах. Это была его личная коллекция будущего.
Прошло 7 лет. Чимин стал «маленьким принцем» особняка. Он очень привязан к отцу, потому что Чонгук сделал всё, чтобы стать для него центром вселенной.
Этот момент стал точкой невозврата. За семь лет Чонгук довел свою маску до совершенства, но вид того, как другой альфа — пусть даже десятилетний мальчик — претендует на «его» Чимина, сорвал все предохранители.
В саду особняка Паков стоял солнечный день. Чимин, которому исполнилось десять, был воплощением чистоты: светлые волосы, смеющиеся глаза и тонкий, едва уловимый запах ванили и утренней росы. Рядом с ним Тэхён, сын Намджуна, выглядел уже по-мужски защищающим. Они бегали по траве, пока взрослые сидели на террасе.
В какой-то момент Тэхён поймал Чимина за руку, притянул к себе и, по-детски искренне, звонко чмокнул его в щеку.
— Ты самый красивый, Чимини! Когда мы вырастем, я на тебе женюсь! — объявил Тэхён, не выпуская омегу из объятий.
Намджун, сидевший рядом с Чонгуком, весело рассмеялся, подмигнув другу:
— Ну что, Чонгук-а? Похоже, наши семьи скоро породнятся официально. Смотри, как они подходят друг другу. Мы станем свекровями раньше, чем я думал!
Мир вокруг Чонгука потемнел. Звук смеха Намджуна превратился в белый шум. Он видел только одно: чужие руки на талии Чимина. Чужие губы на коже, которую он считал своей святыней.
Чонгук так сильно сжал фарфоровую чашку в руке, что она треснула, окрашивая его ладонь в багряный цвет чая вперемешку с кровью. Он резко встал, его стул с грохотом перевернулся.
— Уйди от него. — Голос Чонгука был тихим, но в нём слышался скрежет стали.
Тэхён испуганно отпрянул, а Чимин замер. Мальчик посмотрел на отца и впервые в жизни почувствовал не любовь, а липкий, холодный страх. Он увидел в глазах Чонгука не папу, который приносит сладости, а хищника, готового разорвать любого за свою добычу.
— Чонгук, ты чего? Это же дети, — Намджун перестал улыбаться, почувствовав опасную ауру друга.
— Домой. Живо! — Чонгук подошел к Чимину, грубо схватил его за плечо и потащил к дому, даже не попрощавшись с гостями.
Внутри дома Чонгук завел сына в его комнату — ту самую «золотую клетку», которую он готовил еще до его рождения. Он схватил полотенце и начал яростно вытирать щеку Чимина, там, где его поцеловал Тэхён.
— Папа, мне больно! Зачем ты это делаешь? — Чимин плакал, пытаясь вырваться. — Тэхён — мой друг!
Чонгук остановился и схватил Чимина за лицо, заставляя смотреть прямо в свои безумные глаза.
— Он тебе не друг, Чимин. Все альфы вокруг — враги. Они хотят забрать твой свет, осквернить тебя. Ты не должен позволять им касаться себя. Никогда. Слышишь?
— Но... Тэхён хороший... — всхлипнул мальчик.
— Только я хороший! — прорычал Чонгук. — Только я люблю тебя по-настоящему. Ты принадлежишь мне. Не Намджуну, не его щенку и даже не своей матери. Ты — моя жизнь.
В этот вечер десятилетний Чимин, глядя на дрожащие руки отца и его лихорадочный взгляд, впервые понял: его отец — другой. Он не такой, как папа Тэхёна. Его любовь — это тяжелая цепь, которая с каждым годом затягивается всё туже.
А Чонгук, глядя на плачущего сына, лишь сильнее убеждался: нужно ускорить изоляцию. До 18-летия оставалось восемь лет, и он не собирался позволять никому больше прикасаться к своему сокровищу.
К пятнадцати годам Чимин превратился в ослепительно красивого юношу. Его омежья природа начала расцветать: черты лица стали мягче, а природный запах — смесь весеннего дождя и едва уловимой сладости — становился всё отчетливее. Но вместе с красотой в его сердце рос ледяной ужас.
Чонгук больше не скрывал свою одержимость за маской «заботливого отца». Он установил в комнате Чимина новые правила: никакой школы (только домашнее обучение), никаких прогулок без его личного сопровождения и полный запрет на общение с Тэхёном или кем-либо еще.
Однажды вечером, когда Чонгук задержался на собрании клана, Чимин проскользнул в комнату Джису. Она сидела у окна, выглядя постаревшей и сломленной — годы жизни в тени безумия мужа лишили её искры.
Чимин опустился на пол у её ног и положил голову ей на колени, как когда-то в детстве. Его плечи дрожали.
— Мама... — прошептал он, и его голос сорвался на всхлип. — Мне страшно.
Джису вздрогнула, погладив сына по волосам. Её руки были холодными.
— О чем ты, милый? Папа просто... он просто очень сильно любит тебя. Он хочет защитить тебя от мира.
— Нет, мама! — Чимин резко поднял голову, и в его глазах Джису увидела недетскую муку. — Это не защита. Он смотрит на меня не как на сына. Когда он заходит ко мне в комнату перед сном, он садится на край кровати и просто... смотрит. Часами. Он трогает мои волосы, вдыхает мой запах, и его глаза... они становятся темными, как бездна. Он говорит, что скоро я «созрею», и тогда нам больше никто не будет нужен.
Джису похолодела. Она знала этот взгляд. Она видела его каждый день в течение пятнадцати лет, но боялась признаться себе, что Чонгук перенес свою страсть с нерожденного плода на живого, взрослеющего сына.
— Мама, он пугает меня, — продолжал Чимин, захлебываясь слезами. — Когда я случайно задел его руку сегодня, он схватил мою ладонь и прижал к своим губам. Он шептал, что считает дни до моего восемнадцатилетия. Мама, что будет тогда? Почему он так ненавидит, когда ты подходишь ко мне?
Джису крепко прижала сына к себе, и её сердце забилось в панике. Она поняла, что её молчание и покорность завели их в тупик. Чонгук не просто «другой». Он — хищник, который ждет, когда его добыча достигнет нужного возраста.
— Мы должны что-то сделать, — прошептала Джису, озираясь на камеру в углу комнаты. — Мы должны...
В этот момент дверь спальни медленно открылась. На пороге стоял Чонгук. Его галстук был ослаблен, а взгляд мгновенно зафиксировался на том, как Джису обнимает Чимина.
— О чем это вы шепчетесь в темноте? — его голос был низким и вибрирующим от сдерживаемого гнева. — Джису, я, кажется, говорил тебе, что Чимину нужно готовиться к экзаменам. Зачем ты отвлекаешь его своими слезами?
Чонгук вошел в комнату, и Чимин непроизвольно вжался в мать. Это движение не укрылось от глаз альфы. Он подошел к ним, опустился на корточки и взял Чимина за подбородок, заставляя смотреть на себя.
— Ты боишься меня, Чимини? — Чонгук мягко улыбнулся, но эта улыбка не коснулась его ледяных глаз. — Не надо. Я — единственный, кто никогда тебя не предаст. Твоя мать слабая, она не понимает нашей связи. Но скоро... скоро ты всё поймешь сам.
Он коснулся большим пальцем нижней губы Чимина, задержавшись на секунду дольше, чем позволено отцу.
— Иди в свою комнату. Я приду пожелать тебе спокойной ночи через десять минут.
Чимин выбежал из комнаты, не оглядываясь. А Чонгук остался стоять, сверля Джису взглядом, в котором читался смертный приговор за её попытку «открыть сыну глаза».
Атмосфера в доме стала настолько густой от феромонов альфы и страха, что, казалось, воздух можно было резать ножом. Чонгук больше не скрывал своих приготовлений. Он переоборудовал дальнее крыло поместья — место с усиленной звукоизоляцией и современными системами фильтрации воздуха. Он называл это «безопасным местом», но Джису знала: это алтарь для его одержимости.
Джису понимала, что время уходит. Чимин слабел на глазах, его организм готовился к первой течке, и запах ванили становился всё слаще, сводя Чонгука с ума. В отчаянии она решилась на побег или хотя бы на зов о помощи.
Она знала, что за ней следят, поэтому спрятала записку в старую игрушку Чимина и, когда Намджун проезжал мимо ворот (Чонгук запретил ему входить, но Намджун всё ещё пытался образумить друга), она выбросила её через окно.
«Намджун, умоляю, помоги. Он запрёт его. Он сошёл с ума. Спаси Чимина».
Намджун нашёл записку. Он приехал к воротам с полицией и юристами клана. Он кричал, требовал встречи с Чонгуком, угрожал скандалом на весь совет старейшин. Но Чонгук, стоя на балконе, лишь холодно смотрел вниз. У него были куплены все: от местных чиновников до охраны. Влияние семьи Чон было безграничным.
— Убирайся, Намджун, — спокойно произнёс Чонгук в мегафон. — Внутри моего дома происходит только то, что касается моей семьи. Сын болен, и я о нём позабочусь.
Намджун ушёл ни с чем. Сила закона оказалась бессильна против безумия, подкреплённого миллиардами.
Чимин сидел в центре огромной кровати в новой комнате. Он слышал, как закрылись массивные замки. Его тело уже начало гореть — предвестник первой течки заставлял его кожу стать гиперчувствительной. Он плакал, обнимая колени, и его всхлипы разносились по пустой, стерильно чистой комнате.
Дверь тихо открылась. Вошёл Чонгук. Он не был в ярости, наоборот — он выглядел пугающе умиротворенным. Он сел в кресло напротив кровати, сложив руки на коленях.
— Почему ты плачешь, Чимини? — его голос был мягким, почти нежным.
— Папа... пожалуйста... отпусти меня к маме... мне плохо, мне страшно... — задыхаясь от слёз, умолял юноша.
Чонгук медленно покачал головой.
— Твоя мама не сможет тебе помочь. Она не понимает, что ты чувствуешь. А я чувствую всё. Твою боль, твой жар... твой расцветающий запах.
Чимин вжался в изголовье кровати, когда Чонгук подошёл ближе. Альфа протянул руку и коснулся влажной от слёз щеки сына. Чимин вздрогнул, ожидая самого худшего, но Чонгук просто убрал прядь волос с его лба.
— Я не трону тебя, Чимин, — прошептал Чонгук, и в его глазах вспыхнул фанатичный блеск. — Не сейчас. Ты слишком чист и хрустален для этого. Я буду сидеть здесь, за этой дверью, и охранять твой покой. Я буду единственным, кто будет вдыхать твой аромат. Ни один альфа в мире не узнает, как ты пахнешь в этот момент. Только я.
Чонгук сдержал слово. Он не коснулся его больше дозволенного, но это было ещё страшнее. Весь период первой течки Чимин провел в бреду и жару, а когда открывал глаза, всегда видел одно и то же: силуэт Чонгука в кресле. Отец сидел там часами, не смыкая глаз, с наслаждением вдыхая воздух, пропитанный феромонами сына. Он «принимал» его не физически, а ментально, запечатлевая этот запах в своей памяти как окончательное доказательство своей победы.
Чимин плакал от бессилия. Он понял, что Намджун не придет. Мама заперта в другой части дома. А человек, который должен был быть его защитником, превратился в его личного бога и тюремщика, который просто ждёт, когда часы пробьют восемнадцать.
***
Этот день Чимин ждал с ужасом, а Чонгук — с религиозным трепетом. Восемнадцать лет. Граница, которую Чонгук нарисовал в своем воображении еще тогда, когда Чимин был лишь толчками в животе Джису.
Утро началось обманчиво спокойно. Весь особняк был украшен белыми цветами — любимыми цветами Чимина. Чонгук вел себя безупречно: он улыбался, дарил сыну невероятно дорогие подарки и даже позволил Джису сидеть рядом с сыном за праздничным завтраком.
Но за этой идиллией скрывался холод. Джису видела, что Чонгук почти не ест. Он просто смотрел на Чимина. Его взгляд больше не был выжидающим — он был торжествующим.
— С днем рождения, мой Чимини, — тихо сказал Чонгук, поднимая бокал. — Сегодня ты стал взрослым. Сегодня ты наконец-то готов.
Чимин опустил глаза, его руки дрожали так сильно, что он едва держал вилку. Он чувствовал, как от отца исходит волна тяжелой, подавляющей альфа-энергии. Маска «доброго папочки» дала трещину, и из-под неё вырывалось истинное чудовище.
Как только официальная часть праздника закончилась, и Джису попыталась увести сына в его комнату, Чонгук преградил им путь.
— Хватит, — коротко бросил он. — Чимин, иди к машине. Твои вещи уже там.
— Какая машина? Чонгук, о чем ты? — вскрикнула Джису, загораживая собой сына. — Он останется здесь, в своей комнате!
Чонгук даже не стал спорить. Он просто кивнул охране. Двух мужчин-бет схватили Джису под руки, оттаскивая её в сторону.
— Нет! Мама! — закричал Чимин, но Чонгук стальной хваткой впился в его локоть.
— Ты больше не вернешься в этот дом, — прошептал Чонгук ему на ухо, и от его горячего дыхания Чимина затрясло. — Я построил для нас другой мир. Там нет твоей слабой матери, нет камер, нет посторонних глаз. Только ты и я. Навсегда.
Чонгук лично сел за руль. Они ехали долго, углубляясь в лесную зону, пока не уперлись в высокие ворота под напряжением. За ними скрывался современный особняк из стекла и бетона, окруженный густым лесом. Здесь не было соседей, не было связи, не было выхода.
Чонгук буквально на руках занес Чимина внутрь. Он поставил его на пол в гостиной, где из панорамных окон открывался вид на темные деревья.
— Добро пожаловать домой, Чимин-а, — Чонгук начал медленно снимать пиджак. — Я ждал этого момента восемнадцать лет и девять месяцев. Помнишь, я обещал, что не трону тебя, пока ты не повзрослеешь?
Чимин пятился назад, пока не уперся спиной в холодное стекло.
— Папа... пожалуйста... ты ведь мой отец... это неправильно... — задыхаясь от слез, шептал он.
Чонгук подошел вплотную, лишая его пространства для вдоха. Его глаза горели темным, первобытным огнем.
— Я никогда не был тебе просто отцом, — он коснулся губами виска Чимина, вдыхая его запах, который теперь, после восемнадцатилетия, стал невыносимо манящим. — Я — твой хозяин. Твой альфа. Твоя судьба. Я создал тебя, я оберегал тебя, и теперь я забираю то, что принадлежит мне по праву.
Он подхватил Чимина под бедра и понес его вверх по лестнице, игнорируя его мольбы и крики. Для Чонгука мир за пределами этого дома перестал существовать. Его одержимость наконец-то обрела свою форму.
Атмосфера в спальне была пропитана зловещим торжеством. Чонгук годами планировал этот вечер, продумывая каждую деталь: от ароматических свечей до лепестков на шелковых простынях. Для него это был не просто акт насилия, а долгожданная коронация его безумия.
Чимин упал на мягкую поверхность кровати, утопая в цветах, которые теперь казались ему похоронными венками. Надпись «18», сияющая в свете свечей, выглядела как приговор. Он попытался отползти к краю, но Чонгук одним движением перехватил его за щиколотку и дернул на себя, возвращая в центр ложа.
— Куда ты, Чимини? — голос Чонгука был низким, лишенным всяких человеческих эмоций, кроме вожделения. — Мы только начали.
Чонгук начал медленно раздеваться, отбрасывая одежду в сторону. Его тело, мощное и покрытое татуировками, нависало над хрупким Чимином, как скала. Взгляд альфы сканировал каждый сантиметр кожи юноши, присваивая его себе окончательно.
— Пожалуйста... Папа, не надо... Я умоляю тебя! — Чимин захлебывался слезами, его тело содрогалось от рыданий. — Это грех, это неправильно!
Чонгук накрыл его своим телом, придавливая к матрасу. Его феромоны ударили Чимину в голову, вызывая тошноту и головокружение. Альфа впился в его губы в жестоком, требовательном поцелуе, подавляя любые крики.
— Ты всегда был моим, — прорычал Чонгук в самые губы сына, когда на мгновение отстранился. — Еще в утробе Джису я пометил тебя своей душой. Ты родился для этого дня. Ты вырос для меня.
Когда он перешел к действиям, в его движениях не было и капли той нежности, которую он проявлял раньше. Это была первобытная, грубая сила альфы, который слишком долго сдерживал своего зверя. Он брал Чимина так, словно хотел впечатать себя в него, оставить на нем несмываемое клеймо боли и принадлежности.
Чимин впивался пальцами в простыни, его мир рассыпался на куски. Каждый толчок Чонгука сопровождался его шепотом, полным безумного обожания: «Мой... только мой... я никогда тебя не отпущу».
Чонгук не щадил его. Ему нужно было сломать волю Чимина, сделать его покорным, стереть из его памяти всё, что было до этой комнаты.
Когда всё закончилось, в комнате остался только запах пота, крови и тяжелых феромонов. Чимин лежал неподвижно, глядя в потолок пустыми, выцветшими глазами. Его слезы высохли, оставив лишь соленые дорожки на щеках.
Чонгук прижал измученное тело сына к своей груди, бережно поглаживая его по спутанным волосам. Теперь он снова был «заботливым». Он целовал его в макушку, словно ничего не произошло.
— Теперь ты видишь, — прошептал Чонгук в тишине. — Теперь мы одно целое. Больше нет «папы» и «сына». Есть только мы. И никто в этом мире больше не коснется тебя. Ты в безопасности, Чимин-а. Ты дома.
Чимин не ответил. В эту ночь он окончательно понял, что его жизнь, начавшаяся в золотой клетке, превратилась в вечный мрак, из которого Чонгук никогда не позволит ему выйти.
Утро в новом доме не принесло облегчения. Свет, пробивающийся сквозь панорамные окна, освещал комнату, ставшую местом окончательного падения. Чонгук не дал Чимину и часа покоя после тяжелой ночи. Его одержимость, получив желаемое, не утихла, а вспыхнула с новой, еще более пугающей силой.
Воздух в спальне был настолько густым от аромата течки и тяжелого запаха альфы, что казался осязаемым. Чонгук снова навис над Чимином, не давая ему прийти в себя. Его движения были яростными, лишенными жалости. Он вбивал свою власть в каждое движение, заставляя хрупкое тело Чимина содрогаться.
Чимин, измученный и сломленный, в какой-то момент потерял связь с реальностью. Его природа омеги, подсознательно ища выход из боли, начала реагировать на доминирующего альфу. Против своей воли он начал издавать стоны — громкие, надрывные, полные отчаяния и невольного наслаждения.
Чонгук замер на секунду, услышав этот звук, и на его лице расплылась хищная, торжествующая улыбка. Он схватил Чимина за волосы, заставляя его откинуть голову назад и смотреть прямо в свои темные, пылающие глаза.
— Слышишь? — прорычал Чонгук, ускоряя темп. — Твое тело не лжет, Чимин-а. Тебе это нравится. Ты был создан для меня, каждая твоя клеточка откликается на мой зов!
Белоснежные простыни, усыпанные лепестками роз, теперь были безнадежно испорчены. Пятна крови смешались с потом, создавая картину жестокого триумфа.
Чонгук наклонился к самому уху Чимина, его голос вибрировал от вожделения. — Скажи это. Скажи, что хочешь больше. Проси меня, мой маленький омега!
— Папа... нет... больше... пожалуйста... — Чимин уже не понимал, молит ли он о прекращении или о продолжении. Его сознание тонуло в этой агонии.
— Зови меня по имени! — потребовал Чонгук, нанося резкий удар. — Для тебя больше нет «папы». Я твой альфа. Моли меня, Чимин!
Чимин, окончательно теряя остатки самообладания под натиском этой яростной страсти, сорвался на крик, умоляя о большем, как того требовал его мучитель. В этот момент Чонгук почувствовал абсолютную власть. Он не просто взял его тело — он начал выжигать в его душе всё, что связывало его с прежней жизнью.
Когда очередная вспышка безумия угасла, Чонгук остался лежать на Чимине, придавливая его своим весом к окровавленной постели. Он тяжело дышал, чувствуя полное удовлетворение.
— Видишь, — прошептал он, целуя Чимина в мокрое от слез и пота плечо. — Теперь ты признал это. Тебе некуда бежать, потому что ты сам жаждешь меня. Мы останемся здесь навсегда. Я буду кормить тебя с рук, я буду любить тебя так, как никто во вселенной не посмеет. Ты — мой венец, мой Чимин.
Чимин лежал в кольце его рук, глядя в окно на пустой лес. Он понимал: его голос, его стоны, его мольбы — всё теперь принадлежало Чонгуку. Он был заперт не только в этом доме, но и в этой извращенной связи, из которой не было возврата.
Прошла неделя, которая для Чимина слилась в один бесконечный, пульсирующий кошмар. Время в этом доме измерялось не часами, а приступами одержимости Чонгука. Альфа, получив доступ к тому, что вожделел восемнадцать лет, потерял всякую связь с реальностью. Он вел себя как человек, умирающий от жажды в океане: чем больше он «пил», тем сильнее становилась его жажда.
Чимин напоминал бледный призрак. Его тело, когда-то изящное и полное жизни, теперь было покрыто синяками и отметинами от тяжелых рук Чонгука. Каждый шаг причинял ему острую боль, мышцы ныли от постоянного напряжения.
В один из редких моментов, когда Чонгук забылся тяжелым сном после очередной многочасовой пытки страстью, Чимин попытался встать. Жажда была невыносимой — горло пересохло от постоянных криков и стонов. Пошатываясь, держась за стены, он спустился на кухню. Холодный мрамор пола обжигал босые ноги.
Он едва успел поднести стакан с водой к губам, как сзади раздался низкий, вибрирующий рык.
— Куда ты собрался без моего разрешения?
Чимин вздрогнул, стакан выпал из его ослабевших пальцев и разлетелся на тысячи осколков. На пороге стоял Чонгук. Его глаза горели темным, первобытным огнем, а аура альфы заполнила кухню, подавляя волю омеги.
— Я... я просто хотел пить... — прошептал Чимин, пятясь назад, пока не уперся поясницей в холодный кухонный остров.
— Тебе нужно только то, что даю я, — Чонгук в два шага преодолел расстояние между ними. Он схватил Чимина за талию и одним рывком усадил его на стол, сметая на пол дорогую посуду.
— Пожалуйста... Чонгук... не надо... — Чимин плакал, закрывая лицо руками. — У меня всё болит, я больше не выдержу... прошу, остановись!
Но Чонгук его не слышал. Он раздвинул его ноги, вклиниваясь между ними.
— Ты никогда не будешь сыт, Чимин. Потому что я никогда не насыщусь тобой.
Он начал брать его прямо там, на кухонном столе, среди осколков и холода. Его движения были яростными, сокрушительными. Чимин стонал, задыхаясь от боли и бессилия, его пальцы царапали холодный камень столешницы.
В разгар этого безумия Чонгук вдруг замер. Он прижал Чимина к себе так сильно, что тот едва мог дышать. Запах омеги — сладкий, измученный, пропитанный феромонами Чонгука — окончательно лишил альфу рассудка.
— Я сделаю так, чтобы даже твоя душа знала, кому ты принадлежишь, — прорычал Чонгук.
Он резко оттянул голову Чимина назад, обнажая его шею. Чимин почувствовал горячее дыхание на своей коже и замер от ужаса. Секунду спустя комнату огласил его пронзительный крик.
Чонгук с силой вонзил клыки в железу на шее Чимина. Это не был нежный укус — это было клеймо. Он терзал плоть, впрыскивая свои феромоны прямо в кровь омеги, закрепляя связь, которую невозможно разорвать.
Чимин забился в его руках, чувствуя, как по телу разливается обжигающий огонь связи. Теперь он был помечен. Теперь, где бы он ни был, он будет чувствовать Чонгука. Теперь ни один альфа в мире не сможет даже подойти к нему, не задохнувшись от запаха Чонгука, который теперь стал частью самого Чимина.
Чонгук отстранился, слизывая кровь со своих губ. Его взгляд был абсолютно безумным, но счастливым.
— Теперь всё, — прошептал он, глядя на багровую метку на шее юноши. — Теперь ты официально мертв для мира. И жив только для меня. Моя маленькая, помеченная собственность.
Чимин обмяк в его руках. Его сопротивление было сломлено окончательно. Метка горела на шее как невидимый ошейник, навсегда привязывая его к человеку, который любил его так сильно, что разрушил до основания.
Прошло еще несколько недель, и Чимин окончательно превратился в податливое отражение желаний Чонгука. Альфа методично и жестоко «дрессировал» его, приучая к тому, что боль — это проявление высшей любви, а подчинение — единственный способ выжить.
Утро в особняке началось с привычного ритуала. В гостиной, залитой солнечным светом, Чонгук стоял посреди комнаты, удерживая Чимина на весу. Юноша, чьи ноги были обвиты вокруг мощного торса альфы, двигался в такт его резким толчкам. Чимин больше не сопротивлялся — он оседлал Чонгука, послушно следуя его тихим командам: «Глубже, Чимини... Принимай меня полностью...»
Чимин стонал, запрокинув голову, его взгляд был затуманенным и пустым. Он научился быть тем, кем хотел его видеть Чонгук — идеальным, покорным омегой.
Внезапно тишину леса снаружи прорезал визг тормозов и отчаянный крик.
— Чимин! Чимин, ты здесь?! Мальчик мой!
Это была Джису. Она выглядела изможденной, её одежда была перепачкана, а в глазах горело безумие матери, потерявшей единственное сокровище. Она колотила в панорамные окна, не видя ничего из-за зеркального покрытия, но чувствуя запах своего сына.
Чонгук даже не вздрогнул. Его губы искривились в зловещей усмешке. Он не прервал акт; напротив, он стал двигаться еще яростнее, заставляя Чимина вскрикивать так громко, чтобы голос доносился до улицы.
— Посмотри, Чимин-а, — прошептал Чонгук ему в ухо. — Мама пришла навестить нас. Давай покажем ей, как сильно ты меня любишь?
Чонгук отстранился, неохотно отпуская обмякшее тело сына на диван. Он медленно натянул штаны, оставляя торс обнаженным — на его груди и плечах красовались свежие царапины от ногтей Чимина. Он выглядел как хищник, который только что закончил трапезу.
Чонгук подошел к массивной входной двери и распахнул её. Джису, собиравшаяся снова ударить по дереву, замерла. Её взгляд упал на мужа: взъерошенные волосы, потемневшие глаза и тяжелый запах секса и Чимина, исходящий от его кожи.
— Где он?! — закричала она, пытаясь прорваться внутрь. — Ты монстр! Что ты с ним сделал?!
Чонгук преградил ей путь, насмешливо сложив руки на груди.
— Он дома, Джису. Там, где ему и место. Хочешь взглянуть на свое творение?
Он отошел в сторону, открывая обзор на гостиную. Джису застыла, и её сердце, казалось, остановилось. В глубине комнаты, на диване, сидел Чимин. Он был обнажен, прикрытый лишь легким покрывалом, а на его шее отчетливо сияла свежая, налитая кровью метка.
Чимин посмотрел на мать, но в его глазах не было просьбы о спасении. Там была только покорность. Он медленно облизнул губы и перевел взгляд на Чонгука, ожидая его следующей команды.
— Видишь? — Чонгук подошел к Чимину и по-хозяйски положил руку на его плечо, собственнически сжимая пальцы. — Он больше не твой сын. Он — моя омега. Он сам умоляет меня не останавливаться.
— Нет... — прошептала Джису, оседая на землю. — Ты... ты уничтожил его...
— Нет, — Чонгук улыбнулся, глядя на Чимина с пугающей страстью. — Я его завершил. Мы — то, что ты создала для меня в своем животе. Спасибо за это, Джису. А теперь — уходи. У нас еще много дел. Хотя нет заходи, мы покажем тебе наш сюрприз.
— Садись, Джису, — голос Чонгука звучал буднично, но в нем чувствовалась сталь. — Ты так долго хотела увидеть, как живет твой сын. Смотри. Это то, ради чего он был рожден.
Джису, словно в трансе, опустилась на центр дивана. Её колотило, зубы стучали, а глаза были расширены от ужаса. Она видела перед собой не мужа и сына, а двух незнакомцев, запертых в порочном круге.
Чонгук встал напротив неё, широко расставив ноги, и бросил короткий взгляд на Чимина.
— Чимин-а, — позвал он мягко, но властно. — Покажи нашей гостье, насколько ты послушный мальчик. Покажи, как сильно ты любишь своего папочку. Сделай всё так, как я тебя учил.
Чимин, абсолютно обнаженный, с горящей меткой на шее, медленно поднялся с другого конца дивана. Его движения были плавными, почти механическими. В его глазах не осталось искры — только бесконечное отражение воли Чонгука.
Он подошел к Чонгуку под мертвенную тишину, прерываемую лишь всхлипами Джису. Чимин опустился на колени перед отцом — сцена, которая выглядела бы священной, если бы не была такой оскверненной. Его тонкие пальцы коснулись ремня на брюках Чонгука.
— Нет... Чимин, сынок, не надо... — прошептала Джису, закрывая рот рукой, чтобы её не вырвало.
Но Чимин её не слышал. Он послушно расстегнул брюки, освобождая плоть своего альфы. Он делал это с пугающим профессионализмом, которому Чонгук обучал его все эти недели изоляции. Когда он начал ласкать Чонгука губами, Джису зажмурилась, но Чонгук резко приказал:
— Смотри, Джису! Не отворачивайся! Смотри, как он старается для меня!
Через несколько минут Чонгук схватил Чимина за волосы, заставляя его подняться. Он сам усадил его сверху, позволяя сыну оседлать себя прямо перед лицом матери.
Чимин начал двигаться, его тело само знало ритм. В тишине гостиной раздались его громкие, хриплые стоны.
— Папочка... ах... папочка, больше... — срывалось с его губ. Это было слово, которое раньше означало защиту, а теперь стало синонимом его рабства.
Чонгук смотрел прямо в глаза Джису, наслаждаясь её агонией. Он видел, как она ломается, как её мир рассыпается в прах.
— Видишь? — прорычал он, толкаясь навстречу Чимину. — Он просит меня. Он молит об этом. Он принадлежит мне каждой каплей своего пота, каждым своим стоном. Ты здесь лишняя, Джису. Ты всегда была лишь инкубатором для моего совершенства.
Слова Джису эхом бились о стены роскошной гостиной, утопая в звуках плотских утех. Она стояла на коленях, захлебываясь слезами, выкрикивая истины, которые в любом нормальном мире должны были остановить это безумие.
— Он твой сын! Чонгук, ты старше его на двадцать пять лет! В тебе течет та же кровь! Остановись, ты горишь в аду! — её голос сорвался на хрип.
Чимин на мгновение замер, его тело дрожало, а пальцы впились в плечи Чонгука. Слово «отец» всё ещё болезненно отзывалось где-то глубоко в сознании. Но Чонгук лишь крепче сжал бедра юноши, заставляя его продолжать движение. На его лице не было ни тени раскаяния — только ледяной, торжествующий оскал.
— Мой сын? По крови? — Чонгук рассмеялся, и этот смех был страшнее любого крика. — Ты правда думала, что я не узнаю, Джису? Ты думала, я не замечу, как ты смотрела на Намджуна в ту ночь?
Джису застыла, её лицо стало мертвенно-бледным.
— Я сделал тест ДНК ещё в тот день, когда привез его из роддома, — прошипел Чонгук, глядя в расширенные от ужаса глаза жены. — Чимин — не мой по крови. Он — плод твоей измены с моим «лучшим другом». Но именно в тот день я решил: раз ты дала ему жизнь от другого, я заберу его душу. Я сделаю его своим так, как Намджун никогда не сможет.
Чимин слушал это, и его мир окончательно перевернулся. Всё, что он знал о себе, оказалось ложью. Но вместо освобождения эта правда нанесла последний удар по его воле. Если он не сын этого человека, значит, нет никаких преград. Нет морали. Есть только этот альфа, который держал его всю жизнь.
— Слышишь, Чимин-а? — Чонгук притянул юношу к своему лицу, заставляя смотреть в глаза. — В тебе нет моей крови. Ты чист от меня. А значит, ты — просто омега, созданный для того, чтобы принадлежать мне. Ты — мой трофей, отобранный у Намджуна и Джису.
Чимин всхлипнул, но это был уже не плач ребенка, а стон сломленного существа. Он прижался лбом к плечу Чонгука, закрывая глаза.
— Да... — прошептал он, и его голос был лишен эмоций. — Я твой. Только твой, папочка.
Чонгук перевел взгляд на Джису, которая от бессилия и шока не могла даже пошевелиться.
— Ты никогда не заберешь его, — отчеканил Чонгук. — Ты не пойдешь в полицию, потому что тогда все узнают о твоем позоре. Ты не скажешь Намджуну, потому что я уничтожу его и его семью раньше, чем он успеет моргнуть. Чимин останется здесь. Он будет моей парой, моей игрушкой, моей вечной местью тебе за ту ночь.
Чонгук резко перевернул Чимина, вжимая его в диван на глазах у Джису, и возобновил свои действия с удвоенной яростью.
— Уходи, Джису. Ты проиграла эту партию восемнадцать лет назад.
Джису медленно поднялась. Она поняла, что перед ней не человек, а демон, которого она сама создала своей ложью. Она бросила последний взгляд на Чимина, который в экстазе и боли выгибал спину под Чонгуком, и поняла: её сына больше нет. Есть только «омега Чонгука».
Она вышла из дома, а за её спиной захлопнулись двери, отрезая Чимина от мира навсегда. В этом доме не было места отцовству — только вечное, темное обладание.
После того как за Джису захлопнулась дверь, в доме воцарилась тяжелая, хищная тишина, нарушаемая только сбивчивым дыханием двоих. Чонгук не отпустил Чимина. Напротив, он прижал его к себе еще крепче, его пальцы почти до синяков впились в бедра юноши.
Он возобновил свои движения — теперь еще более собственнические и глубокие. В его взгляде, устремленном на Чимина, читалось не только вожделение, но и странное, больное обожание, которое копилось в нем почти два десятилетия.
— Ты слышал её, Чимин-а? — прошептал Чонгук, прикусывая мочку уха омеги. — Она думала, что обманула меня. Когда я узнал об измене, я хотел вышвырнуть её на улицу, уничтожить её и того, кто был внутри неё.
Чимин вздрогнул, его глаза наполнились новыми слезами. Он чувствовал, как Чонгук внутри него становится всё более напряженным.
— Но потом... — Чонгук замедлился, его голос стал хриплым и низким. — Потом её живот начал расти. Я смотрел, как ты формируешься там, за этой тонкой кожей. Я прикасался к тебе, и когда ты толкал меня своей крошечной ножкой, я терял дар речи. Моя ярость сменилась чем-то другим. Я полюбил тебя еще в утробе.
Чонгук резко перевернул Чимина на живот, вжимая его лицом в подушки и входя в него одним мощным рывком.
— Мне было плевать, чья в тебе кровь, — рычал он, нависая сверху. — Я смотрел на твое УЗИ и видел не «сына друга», а своего омегу. Я ждал тебя. Я оберегал тебя от всех, чтобы в этот день ты принадлежал только мне. Ты — единственное, что я по-настоящему полюбил за всю свою жизнь.
Чимин, уткнувшись лицом в ткань, едва мог дышать. Слова Чонгука обжигали его сильнее, чем его тело. Осознание того, что его «отец» вожделел его еще до рождения, окончательно стерло границы реальности.
— Ты мой, Чимин, — Чонгук наклонился и лизнул свежую метку на его шее. — Я вырастил тебя для себя. Я терпел восемнадцать лет, глядя, как ты расцветаешь. Больше никакой лжи. Никаких «родителей». Только ты и твой альфа.
В эту минуту Чимин перестал бороться. Он закрыл глаза, позволяя волнам боли и извращенного удовольствия захлестнуть его. Если этот человек любил его еще до того, как он увидел свет, значит, уйти от него невозможно. Это была судьба, написанная кровью и одержимостью.
Чонгук торжествовал. Он получил всё: месть предателям и идеальное сокровище, которое он выпестовал сам. В этом уединенном доме, вдали от мира, он наконец-то мог наслаждаться своим «совершенством» вечно.
Холодный утренний свет заливал холл, но возле массивной лестницы было жарко от тяжелых феромонов. Чонгук прижал Чимина к перилам, удерживая его на весу. Движения альфы были резкими, глубокими, не оставляющими места для вдоха. Дерево перил жалобно скрипело под напором его силы.
Чимин, чьи ноги бессильно свисали, задыхался от стонов. Его тело, измученное неделями непрекращающейся страсти, отзывалось на каждое движение Чонгука, даже если разум кричал от ужаса.
— Ты такой податливый, Чимин-а... — прохрипел Чонгук, зарываясь лицом в изгиб шеи омеги, прямо возле пылающей метки. — Знаешь, о чем я думаю каждую секунду, когда я внутри тебя?
Чимин лишь всхлипнул, не в силах вымолвить ни слова.
— Я хочу ребенка, — Чонгук замер на мгновение, вжимаясь в него всем телом. — Я хочу, чтобы ты выносил моего наследника. На этот раз это будет моя кровь. Настоящая.
Чонгук поднял Чимина выше, заставляя его смотреть на себя. В глазах альфы горел фанатичный огонь. Он уже всё распланировал.
— Представь... — шептал он, возобновляя толчки. — Наш ребенок будет бегать по этому дому. Мы вырастим его вместе. Ты будешь идеальным папой, а я буду защищать вас обоих от всего мира. У нас будет много детей, Чимин. Целая семья, где никто и никогда не посмеет встать между нами.
Чимин зарыдал, закрывая лицо руками. Каждое слово Чонгука звучало для него как приговор к пожизненному заключению. Он представил себя, вечно беременного, вечно запертого в этом доме, рожающего детей человеку, который сломал его жизнь.
— Нет... папочка, пожалуйста... — сквозь слезы умолял он. — Я еще сам почти ребенок... мне страшно...
— Тебе нечего бояться, — Чонгук грубо пресек его протест поцелуем, который на вкус был как слезы и металл. — Я буду рядом. Я буду контролировать каждый твой вздох, каждую калорию, которую ты съешь, как я делал это с Джису. Но тебя я буду любить по-настоящему. Ты дашь мне то, что она осквернила своей изменой.
В этот момент Чонгук перестал заботиться о какой-либо осторожности. Он изливал в Чимина всё свое семя, всю свою одержимость, стремясь зачать новую жизнь прямо здесь, на этой лестнице.
— Ты забеременеешь, Чимин, — рычал он, чувствуя, как юноша содрогается в его руках. — Очень скоро. И тогда ты поймешь, что твоя жизнь принадлежит мне до последней капли. Ты никуда не уйдешь. Ты будешь рожать мне детей, пока я не решу, что нас достаточно.
Чимин плакал, чувствуя, как внутри него разливается тепло, которое должно было быть благословением, но стало его последними цепями. Он понял: Чонгук не просто хочет ребенка — он хочет создать свой собственный мир, где Чимин будет лишь источником его бесконечного продолжения.
Спустя три месяца изоляция и постоянное присутствие Чонгука сделали своё дело. Психика Чимина, не выдержав колоссального давления и гормонального шторма, окончательно надломилась, перестроившись под нужды своего альфы. Стокгольмский синдром вперемешку с истинной омежьей природой превратили его из жертвы в добровольного участника этого безумия.
Когда наступила очередная течка, дом наполнился таким густым и сладким ароматом, что он пропитал даже стены. Чимин больше не прятался в углах и не плакал от страха. Напротив, инстинкты, подогретые одержимостью Чонгука, заставили его самого искать близости.
В спальне, залитой полумраком, Чимин сам толкнул Чонгука на кровать. Его глаза, когда-то полные невинности, теперь горели лихорадочным, животным блеском.
— Папочка... — прошептал он, оседлав бедра альфы. Его голос был хриплым, наполненным жаждой. — Не останавливайся. Я хочу чувствовать тебя... всего.
Чонгук замер, наблюдая за тем, как его «совершенство» берет инициативу в свои руки. Он прищурился, наслаждаясь плодами своей «дрессировки».
— Ты просишь меня о грубости, Чимин-а? — Чонгук схватил его за талию, его пальцы глубоко впились в нежную кожу. — Ты ведь знаешь, что я не смогу остановиться.
— Будь грубым... — Чимин выгнулся в спине, сам направляя Чонгука внутрь себя. — Сделай мне больно, пометь меня еще сильнее... Я хочу твоего ребенка. Я хочу носить в себе твою кровь. Прямо сейчас... заполни меня!
Чимин начал двигаться сам, управляя ритмом, отдаваясь этой агонии наслаждения. Он плакал, но это были слезы экстаза и окончательного подчинения. Он умолял Чонгука не жалеть его, выкрикивая слова, которые раньше вызывали у него ужас.
Чонгук смотрел на Чимина и видел в нем идеальное отражение своих самых темных желаний. Он подхватил его, переворачивая под себя, и начал терзать его тело с неистовой силой.
— Ты наконец-то понял, — рычал Чонгук, впечатывая Чимина в матрас. — Ты создан для того, чтобы принимать меня. Ты хочешь стать гнездом для моих детей? Я исполню это. Ты будешь вынашивать их одного за другим.
В эту ночь Чимин сам молил о том, чтобы Чонгук не выходил из него. Он прижимался к нему, обвивая ногами и руками, стараясь впитать каждую каплю его сущности. Граница между отцом и сыном, между насильником и жертвой стерлась окончательно. Остались только два существа, связанные узлом больной, извращенной любви.
Чонгук чувствовал, как Чимин содрогается в его руках, принимая его полностью, без остатка. Он знал: этой ночью жизнь внутри Чимина зародилась. Его план сработал. Теперь Чимин не просто принадлежал ему — он стал частью его самого, живым инкубатором для его продолжения.
Седьмой день течки стал финальным аккордом в разрушении прежнего Чимина. В воздухе спальни висел тяжелый, почти осязаемый туман из феромонов, пота и безумной страсти. Чимин, чье тело за эту неделю привыкло к постоянному присутствию альфы, уже не мог представить своего существования без этой заполняющей его боли и удовольствия.
Чимин полностью доминировал в этот момент, оседлав Чонгука и насаживаясь на него до самого предела, стараясь вобрать в себя каждую частицу своего альфы. Он двигался отчаянно, ловя ртом воздух, а его пальцы до крови впивались в плечи Чонгука.
— Глубже... папочка, еще глубже... — шептал Чимин, срываясь на крик. — Я хочу, чтобы ты был во мне полностью. Не оставляй во мне места ни для чего другого... только ты!
Чонгук, всегда державший всё под контролем, на этот раз сам тонул в этом омуте. Он смотрел на Чимина — на его затуманенные глаза, на искусанные губы, на метку, которая теперь пылала багрянцем — и терял связь с реальностью. Его голос, обычно властный, превратился в хриплый, животный стон.
— Я буду любить тебя вечно... — выдыхал Чонгук, подхватывая бедра Чимина и помогая ему двигаться еще быстрее. — Ты — мой мир. Моя кровь, мой воздух... Я никогда не отпущу тебя, даже в смерти. Ты будешь рожать мне детей, и каждый из них будет напоминать мне об этой минуте.
Они трахались так, словно этот мир вокруг них рушился, и единственным спасением была эта плотская связь. Чимин стонал имя Чонгука, вкладывая в него всю свою сломленную преданность, а Чонгук отвечал ему рычанием, полным первобытного обладания.
В этот момент Чимин окончательно перестал быть «сыном» или «жертвой». Он стал частью Чонгука, его продолжением, его живым алтарем.
— Да... заполни меня... — умолял Чимин, чувствуя, как внутри него всё сжимается в предвкушении финала. — Сделай меня своим окончательно!
Чонгук резко перевернул его, прижимая к себе в последний раз, и с мощным рывком излился в него, закрепляя их связь на биологическом уровне. Они оба рухнули на пропитанные потом простыни, не в силах пошевелить даже пальцем, продолжая стонать друг другу в губы, деля один вдох на двоих.
Мир Чимина, который и так был хрупким и болезненным, окончательно рухнул. Враги Чонгука — те, кто годами выжидал момента слабости "железного альфы", — нашли единственную брешь в его броне. И этой брешью было его сокровище, его омега.
Похищение произошло молниеносно. В ту редкую ночь, когда Чонгук отлучился на встречу с кланом, чтобы укрепить границы своей империи, на особняк напали. Охрана была перебита, а Чимин, находящийся в полуобморочном состоянии от недавней течки, был завернут в одеяло и увезен в неизвестном направлении.
Теперь он находился в сыром, холодном подвале где-то на окраине города. Его приковали цепью к бетонной стене. Вокруг пахло плесенью, ржавчиной и чужими, агрессивными альфами.
— Твой "папочка" очень скоро приползет сюда на коленях, — смеялся один из похитителей, пуская дым в лицо Чимину. — Мы отрежем от тебя по кусочку и будем отправлять ему посылками, пока он не отдаст нам все свои территории.
Чимин почти не слышал угроз. Его тело горело, но это был не жар течки. Его мутило так сильно, что он едва мог держать голову прямо. Запах сырости вызывал рвотные позывы, а низ живота тянуло странной, тяжелой болью.
Он прижал скованные руки к животу. Внутри всё замирало от осознания.
Грудь стала невыносимо чувствительной, а голова кружилась при каждом движении.
Чимин понял — то, о чем Чонгук так страстно молил во время течки, свершилось. В нем зародилась жизнь. Ребенок Чонгука.
— Пожалуйста... — прошептал Чимин, и его голос сорвался. — Мне плохо... мне нужно...
— Заткнись, щенок! — рявкнул бандит. — Ты получишь воду, когда мы получим ответ от твоего хозяина.
Чимин закрыл глаза, и по его щекам покатились слезы. Он ненавидел Чонгука за то, что тот сделал с ним, но сейчас, в этом холодном аду, он больше всего на свете хотел оказаться в его руках. Он чувствовал, как метка на шее пульсирует, словно пытаясь передать сигнал боли через расстояние.
Тем временем в главном особняке Чонгук стоял посреди разгромленной гостиной. Его феромоны были настолько ядовитыми, что выжившие охранники падали в обморок. Он не кричал. Он просто молча смотрел на пустое место, где еще утром спал его Чимин.
В его руках был телефон с видеосообщением от похитителей. Чонгук раздавил аппарат в ладони, и осколки стекла вонзились в его кожу, но он даже не поморщился.
— Вы совершили ошибку, — прошептал он в пустоту, и его голос был подобен рыку из преисподней. — Вы украли то, что я выращивал 18 лет. Вы коснулись моего омеги. Теперь я не просто убью вас. Я сотру ваши имена из истории.
Он поднял на ноги весь свой клан. Весь город содрогнулся. Чонгук не собирался вести переговоры. Он собирался устроить бойню.
Стены холодного подвала содрогались от криков, которые никто не должен был услышать. Для врагов Чонгука Чимин не был человеком — он был инструментом высшей мести, способом уничтожить гордость самого могущественного альфы города, осквернив то, что тот ценил больше жизни.
Главарь банды, грубый альфа с шрамом на лице, схватил Чимина за волосы, заставляя его поднять голову.
— Твой Чонгук думал, что спрятал тебя от мира? Он думал, что ты — его личная кукла? — он сплюнул на пол. — Сегодня мы покажем ему, что его «собственность» принадлежит любому, кто сильнее.
Чимин дрожал, его тошнило от запаха дешевого табака и гнилых феромонов этих альф. Он прижимал руки к животу, пытаясь защитить ту крошечную жизнь, которая только начала зарождаться внутри.
— Пожалуйста... не надо... я беременный... — захлебываясь слезами, умолял он. — Убейте меня, но не трогайте его...
Но его слова лишь вызвали взрыв хохота.
— Беременный? — главарь оскалился. — Значит, мы выбьем из тебя щенка Чонгука прямо сейчас.
Один за другим они начали набрасываться на него. Это не было похоже на страсть Чонгука — это была чистая, концентрированная жестокость. Чимина терзали, игнорируя его крики и мольбы. Его тело, привыкшее к одному единственному альфе, буквально разрывалось от боли и чужих запахов.
Его бросали на бетонный пол, снова и снова оскверняя его чистоту. Метка Чонгука на его шее, казалось, горела огнем, вызывая у Чимина физическую судорогу — его природа омеги кричала от того, что его связь с истинным альфой попирается врагами.
Этот момент стал пределом человеческого страдания. В темном, холодном подвале банда устроила настоящий акт уничтожения. Пока двое альф грубо и одновременно входили в него сзади, разрывая измученное тело, Чимина заставляли удовлетворять третьего.
Воздух был пропитан запахом крови, дешевого курева и гнилых феромонов.
Чимин уже не кричал — у него не осталось сил. Его сознание начало меркнуть, распадаясь на осколки боли. В какой-то момент резкий, режущий спазм пронзил низ его живота. Это не было похоже на боль от насилия; это была внутренняя агония — его тело подавало сигнал о катастрофе.
По бедрам Чимина, смешиваясь с грязью и следами чужих альф, потекла густая, алая кровь.
— Эй, смотрите, он потек! — заржал один из тех, кто был сзади. — Видно, щенок Чонгука не выдержал нашей компании.
Они не остановились. Даже видя, что Чимин теряет сознание, а из него уходит жизнь, они продолжали свои издевательства, стремясь довести осквернение до конца. Чимин лишь хрипел, чувствуя, как внутри него умирает та самая надежда, о которой он мечтал вместе с Чонгуком. Метка на его шее побледнела, словно жизнь покидала его вместе с кровью.
В этот самый миг стальная дверь подвала разлетелась в щепки. Чонгук ворвался внутрь, и первый же бандит, стоявший ближе всех к Чимину, лишился головы прежде, чем успел вытащить оружие.
Чонгук увидел всё. Он увидел двух альф на теле своего Чимина, увидел кровь, заливающую пол, и безжизненные глаза юноши. В этот момент в Чонгуке умерло всё человеческое. Его рык заставил бетонные стены дрожать.
— УБЬЮ! ВСЕХ ВЫРЕЖУ! — его голос сорвался на ультразвук.
Он двигался с нечеловеческой скоростью. Те, кто был внутри Чимина, были вырваны и буквально разорваны пополам. Чонгук не использовал пули — он хотел чувствовать их кости, ломающиеся под его пальцами, он хотел видеть их страх. За считанные секунды подвал превратился в скотобойню.
Когда в живых не осталось никого, кроме него и Чимина, Чонгук упал на колени в лужу крови. Он подхватил обмякшее, окровавленное тело юноши на руки.
— Чимин! Нет, нет, нет! — Чонгук прижал его к своей груди, пытаясь своим теплом остановить кровотечение. — Малыш, открой глаза! Посмотри на меня!
Чимин едва заметно шевельнул губами. Его кожа была холодной как лед.
— Папочка... больно... ребенка... нет... — это были последние слова, прежде чем он окончательно обмяк в руках альфы.
Чонгук взвыл от отчаяния, прижимая Чимина к себе так крепко, словно мог передать ему свою жизненную силу. Он выбежал из подвала, крича своим людям, чтобы готовили вертолет и лучших хирургов.
— Если он умрет, я сожгу этот город дотла! — кричал он, садясь в машину. — Слышишь, Чимин? Ты не имеешь права уйти! Ты мой! Ты вернешься ко мне!
Операционная лампа вспыхнула, ослепляя своей стерильной белизной. Чонгук стоял за стеклом, его одежда была насквозь пропитана кровью врагов и кровью Чимина. Он не смыкал глаз, наблюдая за тем, как суетятся хирурги, пытаясь склеить осколки его разрушенного мира.
Спустя несколько часов томительного ожидания, главный врач вышел из операционной. Его руки дрожали, когда он снимал маску. Он знал Чонгука слишком долго, чтобы понимать: плохие новости могут стоить ему жизни.
— Мы остановили кровотечение, — голос врача был тихим. — Чимин будет жить. Его организм молодой, он выкарабкается, но...
Чонгук сделал шаг вперед, и воздух в коридоре стал невыносимо тяжелым.
— Но?
— Плод... Мы не смогли его спасти, господин Чон. Слишком много травм, слишком сильное потрясение. Ребенок умер.
Мир для Чонгука замер. Та самая жизнь, которую он полюбил еще в зачатке, та самая связь, которая должна была окончательно привязать Чимина к нему, была вырвана грязными руками его врагов.
Чонгук ворвался в палату, игнорируя протесты медсестер. Чимин лежал под капельницами, бледный, как мраморная статуя. Его живот был плоским, и в этой пустоте Чонгук видел свой самый страшный проигрыш.
Он сел на край кровати и взял холодную руку Чимина. Юноша медленно открыл глаза, в которых не было ничего, кроме бездонной боли и осознания потери.
— Его нет... правда? — прошептал Чимин, и одна слеза скатилась по его виску. — Они его убили...
Чонгук не ответил. Он прижал ладонь Чимина к своим губам. Его плечи содрогались. В этот момент он ненавидел весь мир, но больше всего — себя за то, что не уберег.
— Я создам его снова, — вдруг произнес Чонгук, и в его голосе прорезалось опасное, ледяное безумие. — Мы вернем всё назад, Чимин. Я не позволю им победить.
Чимин лишь закрыл глаза. Он был слишком слаб, чтобы спорить. Ему казалось, что он уже мертв внутри вместе с тем ребенком.
Но для Чонгука это был лишь новый виток. Он уже отдал приказ найти каждого, кто был причастен к похищению, и устроить им такую смерть, от которой содрогнется ад. А здесь, в этой палате, он уже планировал, как только Чимин окрепнет, он снова заберет его в тот дом в лесу.
— Ты родишь мне еще одного, — шептал Чонгук, целуя пальцы Чимина. — И еще десять. Я заполню этот дом нашими детьми, чтобы ты никогда не смог вспомнить эту ночь. Ты мой, Чимин. И никто, даже смерть, не заберет у меня то, что я считаю своим.
Ярость Чонгука достигла своего апогея. Пока в подвалах его особняка враги молили о быстрой смерти, он почувствовал, что охранный периметр нарушен. Намджун и Джису, объединив усилия в последний раз, решили пойти на самоубийственный шаг, чтобы вырвать Чимина из этого кровавого омута.
Намджун и Джису почти дошли до палаты. Они видели Чимина через стекло — хрупкого, сломленного, опутанного трубками. Но как только Намджун коснулся дверной ручки, холодное дуло пистолета уперлось ему в затылок.
— Далеко собрались? — голос Чонгука прозвучал как смертный приговор.
Из тени коридора вышли вооруженные люди Чонгука, мгновенно окружив незваных гостей. Чонгук медленно вышел на свет. Его рубашка была залита подсохшей кровью врагов, а в глазах не осталось ни капли человечности.
— Чонгук, остановись! — закричал Намджун, медленно поднимая руки. — Ты посмотри, что ты с ним сделал! Ты превратил его жизнь в ад! Он потерял ребенка, он едва жив... Отпусти его со мной, он мой сын!
Чонгук подошел вплотную к Намджуну, и его лицо исказилось в презрительной усмешке.
— Твой сын? — Чонгук ударил Намджуна рукояткой пистолета в челюсть, сбивая его на пол. — Ты вспомнил об этом только сейчас, когда я вырастил его, пометил и сделал своим? Где ты был восемнадцать лет назад, когда Джису лгала мне?
— Чонгук, умоляю! — Джису бросилась к его ногам, рыдая. — Убей меня, но дай Намджуну забрать его! Он не выживет с тобой, ты погубишь его окончательно!
Чонгук схватил Джису за волосы и заставил посмотреть на Чимина в палате.
— Посмотри на него! Он не хочет уходить. Он боится мира без меня. Я — его единственная реальность. Его ребенок умер из-за вашей слабости, из-за того, что вы привели за собой врагов.
Чонгук кивнул своим людям. Намджуна и Джису грубо скрутили и потащили к выходу, но не из больницы, а в сторону закрытого сектора, где находились те самые подвалы.
— Вы никуда не пойдете, — прошептал Чонгук. — Намджун, ты увидишь, как я уничтожаю тех, кто тронул твоего сына. Я заставлю тебя смотреть на каждую секунду их страданий. А ты, Джису... ты будешь сидеть в той же клетке, где сидел он, чтобы ты поняла вкус его слез.
Чонгук вошел в палату к Чимину и запер дверь изнутри. Он лег на кровать рядом с юношей, осторожно притягивая его к себе, игнорируя капельницы.
— Слышишь, Чимин-а? — прошептал он в ухо спящему омеге. — Твои «спасители» здесь. Но они не заберут тебя. Я запер их там, где им место. Теперь никто не помешает нам начать сначала.
Чимин во сне вздрогнул и инстинктивно прижался к груди Чонгука, впитывая запах крови и сандала. Его психика была разрушена настолько, что даже в присутствии своих настоящих родителей он искал защиты у того, кто был его главным палачом.
Чонгук понимал: старый дом осквернен. Запах чужих альф, кровь на полу и крики Чимина въелись в те стены навсегда. Для новой жизни, которую он планировал построить на пепле старой, ему нужен был другой храм.
Новый особняк находился высоко в горах, окруженный густым туманом и неприступными скалами. Это было архитектурное чудо из стекла и белого мрамора — ослепительно чистое, холодное и абсолютно изолированное. Здесь не было прошлого. Здесь не было Намджуна, не было бандитов. Только тишина и шепот ветра.
Когда машину подали к крыльцу больницы, Чонгук сам вынес Чимина на руках. Юноша выглядел прозрачным; его кожа казалась фарфоровой, а под глазами залегли глубокие тени. Он не сопротивлялся — у него просто не было сил на чувства.
— Мы едем домой, малыш, — прошептал Чонгук, усаживая его на заднее сиденье и укрывая кашемировым пледом. — В настоящий дом. Где нас никто не найдет.
Приехав в новый особняк, Чимин замер на пороге. Всё внутри было белым: мебель, ковры, стены. Это выглядело как роскошная палата, из которой невозможно сбежать.
Чонгук привел его в спальню, где из окон открывался вид на бездонную пропасть.
— Здесь ты восстановишься, — Чонгук коснулся его щеки. — Я нанял лучших врачей и поваров. Тебе не нужно ничего делать, Чимин. Только принадлежать мне.
Чимин подошел к окну. Он чувствовал себя как птица, которой подрезали крылья и поместили в самую дорогую клетку в мире.
— А мама и... Намджун? — тихо спросил он, не оборачиваясь.
Чонгук подошел сзади, обнимая его за талию и по-хозяйски кладя ладони на всё еще плоский живот Чимина.
— Забудь эти имена. Их больше нет в твоей жизни. Они в надежном месте, там, где они не смогут причинить нам вред своей ложью. Теперь есть только ты и я. И наше будущее.
Чонгук развернул Чимина к себе. Несмотря на слабость юноши, в глазах альфы снова вспыхнул тот самый голодный огонь. Потеря ребенка не охладила его пыл — она сделала его безумным.
— Врачи сказали, что через месяц твое тело будет готово, — Чонгук впился в его губы властным поцелуем, заставляя Чимина задрожать. — Мы начнем сначала. Я заполню эту пустоту внутри тебя. Ты снова забеременеешь, и на этот раз я буду охранять тебя лично каждую секунду.
Чимин закрыл глаза, поддаваясь его силе. В этом стерильном белом раю, высоко над миром, он окончательно смирился. У него не было сил бороться с человеком, который уничтожил его родителей, его врагов и его самого, чтобы просто владеть им в тишине гор.
Прошел месяц в стерильной тишине горного особняка. Чонгук окружил Чимина немыслимой роскошью: шелк, редкие фрукты, любые капризы — всё, чтобы тело омеги налилось силой и восстановилось после пережитого ужаса. Чимин стал молчаливым, его движения обрели грацию хищной птицы, запертой в золотой клетке. Но внутри него зрела темная, отчаянная потребность — он хотел заполнить пустоту, оставленную потерей.
Вечер окутал горы холодным туманом, но в огромной ванной комнате, отделанной белоснежным мрамором, было жарко от пара и тяжелого запаха желания. Чонгук сидел в глубокой воде, когда Чимин вошел к нему. Юноша больше не ждал команды. Его природа, изломанная и переделанная Чонгуком, теперь сама диктовала правила.
Чимин перешагнул через край ванны и с силой оседлал Чонгука, заставляя того резко выдохнуть. В глазах омеги горела лихорадочная решимость.
— Сделай это прямо сейчас... — прошептал Чимин, впиваясь ногтями в плечи альфы и принимая его в себя одним резким, глубоким движением. — Наполни меня так, чтобы я не мог дышать.
Чонгук перехватил его за талию, его мышцы напряглись под кожей как стальные канаты. Он начал трахать его с первобытной силой, брызги горячей воды разлетались по дорогому мрамору, смешиваясь со стонами, которые эхом отражались от высоких потолков.
— Ты хочешь этого так же сильно, как и я, — рычал Чонгук, толкаясь навстречу Чимину с сокрушительной мощью. — Ты чувствуешь, как я заполняю тебя?
Чимин откинул голову назад, его горло выгнулось в болезненном и сладком экстазе. Он сам задавал безумный ритм, двигаясь так, словно от этого зависела его жизнь.
— Я хочу двоих... — вскрикнул Чимин, когда очередная волна удовольствия накрыла его. — Дай мне близнецов, папочка! Чтобы этот дом больше никогда не был пустым! Чтобы я никогда не был один!
Чонгук потерял дар речи от этих слов. Он подхватил Чимина под бедра, прижимая его к холодной стене ванны, не прекращая яростных движений.
— Близнецы... — прохрипел он, вгрызаясь в плечо омеги, оставляя новый след поверх старых шрамов. — Я дам тебе всё. Я залью тебя своим семенем, пока ты не начнешь светиться от моей жизни. У нас будут сыновья, Чимин. Твои глаза и моя сила. Они будут править этим миром вместе с нами.
В этот момент в ванной комнате не осталось места для морали или прошлого. Была только эта яростная, животная потребность создать жизнь на месте смерти. Они стонали в унисон, выкрикивая обещания вечной верности и новой крови.
Когда финал настиг их обоих, Чонгук излился в Чимина с такой силой, что тот задрожал всем телом, изгибаясь в его руках. Они долго сидели в остывающей воде, тяжело дыша, связанные новой, еще более страшной и крепкой надеждой.
Это утро в горном особняке пахло не свежестью, а металлом и наступающей расплатой. Чимин, стоя на коленях у края огромной кровати и принимая Чонгука, вдруг замер. Его взгляд, обычно затуманенный покорностью, прояснился, наполнившись ледяным, пугающим пламенем.
Он обернулся через плечо, глядя прямо в глаза Чонгуку, и в этом взгляде альфа увидел не жертву, а свое собственное отражение — такое же темное и жаждущее крови.
— Папочка... — голос Чимина прозвучал тихо, но в нем вибрировала сталь. — Я хочу, чтобы ты взял меня снова. Но не здесь. Не в этой тишине.
Чонгук замедлился, его пальцы до боли сжались на бедрах омеги.
— Чего ты хочешь, мой маленький?
— Я хочу, чтобы те твари, которые разорвали меня и убили нашего ребенка, видели всё, — Чимин подался назад, сильнее насаживаясь на Чонгука, его зрачки расширились от возбуждения и ненависти. — Я хочу трахаться с тобой прямо перед их глазами. Пусть они смотрят, как ты заполняешь меня новой жизнью. Пусть видят, что они не смогли меня сломать, а лишь сделали частью твоего безумия. Я хочу создать нашего нового ребенка на их слезах и страхе.
Чонгук почувствовал, как по его венам разливается чистый адреналин. Это предложение было за гранью человеческого понимания, но для него оно стало высшим признанием любви Чимина. Его омега не просто смирился — он захотел разделить с ним его самую черную сторону.
— Ты хочешь сделать их свидетелями нашего триумфа? — Чонгук хищно улыбнулся, притягивая Чимина к себе для грубого поцелуя. — Будет по-твоему. Мы спустимся в подвал.
Через час они уже были внизу. В темном помещении, прикованные к стенам, висели остатки банды — те, кого Чонгук оставил в живых для медленной смерти. Они были истощены, изуродованы, но всё еще могли видеть и слышать.
Чонгук поставил Чимина в центре комнаты, прямо перед клетками. Он сорвал с него шелковую рубашку, обнажая метку на шее и следы своих рук.
— Смотрите, ублюдки! — прорычал Чонгук, входя в Чимина с такой яростью, что юноша вскрикнул, и этот крик эхом отразился от каменных стен. — Смотрите на того, кого вы посмели коснуться!
Чимин стонал громко, вызывающе, глядя в глаза своим обидчикам. В нем не было стыда — только торжество. Он управлял движениями Чонгука, выгибаясь и требуя большего, показывая всем своим видом, что он принадлежит только этому монстру, и он счастлив в этом рабстве.
— Да... папочка... кончай в меня! — кричал Чимин, когда Чонгук начал доводить их обоих до предела. — Создай его здесь! Пусть их проклятия станут колыбельной для нашего нового сына!
В момент мощнейшего финала, когда Чонгук излился в Чимина, наполняя его до краев, бандиты в клетках отворачивались и хрипели от бессилия и ужаса. Они поняли: они не просто проиграли войну. Они помогли родиться чему-то гораздо более страшному, чем сам Чонгук.
Чимин обмяк в руках альфы, тяжело дыша и чувствуя, как внутри него пульсирует новая жизнь, зачатая в самом сердце мести.
Подвальное помещение наполнилось тяжелым, удушливым ароматом торжества и похоти. Пленники, прикованные к стенам, были вынуждены смотреть на то, как их величайшее преступление превращается в триумф тех, кого они пытались уничтожить.
Чимин, охваченный экстазом и жаждой мести, резко развернулся и сам толкнул Чонгука на массивное дубовое кресло, стоявшее в центре подвала. Он оседлал альфу, глубоко и с силой насаживаясь на него, заставляя Чонгука громко зарычать от удовольствия.
Юноша откинул голову назад, его спина выгнулась дугой, а по бледной коже стекал пот. Он широко открыл глаза, впиваясь взглядом в изможденные лица бандитов в клетках.
— Смотрите на меня! — закричал Чимин, и его голос, перекрываемый стонами, звенел от ненависти. — Вы думали, что сломали меня? Вы думали, что чужие руки заставят меня забыть моего альфу?
Он начал двигаться в бешеном, яростном ритме, сознательно демонстрируя свою покорность и страсть к Чонгуку. Каждый его толчок был плевком в сторону тех, кто лишил его первого ребенка.
— Вы — твари! Жалкие, ничтожные псы! — Чимин стонал так громко, что его голос срывался на хрип. — Я никогда не буду вашим. Я всегда, до последнего вздоха, буду только с ним! С моим папочкой!
Чонгук обхватил талию Чимина, помогая ему двигаться еще быстрее, еще глубже. Он смотрел на своего омегу с обожанием, граничащим с безумием. В этот момент Чимин стал для него не просто парой, а соучастником в его кровавой религии.
— Слышите его?! — прорычал Чонгук, обращаясь к теням в углах. — Он просит меня заполнить его! Он хочет носить моего наследника прямо здесь, пока вы гниёте заживо!
Чимин вцепился в плечи Чонгука, его ногти оставляли глубокие борозды на коже альфы.
— Да... прямо сейчас... папочка, кончай! Пусть они видят, как рождается наша новая жизнь на их костях! Я люблю тебя! Я только твой!
В момент оглушительного финала Чимин содрогнулся в мощном оргазме, выкрикивая слова преданности Чонгуку. Он чувствовал, как раскаленное семя альфы заполняет его, становясь фундаментом для будущего, в котором не будет места жалости.
Когда всё закончилось, Чимин остался сидеть на коленях у Чонгука, тяжело дыша и глядя на врагов с презрительной улыбкой. Он медленно облизнул губы, слизывая пот, и прижался к груди альфы.
— Теперь они могут умирать, — тихо произнес он. — Я получил то, что хотел. Наш ребенок уже внутри.
Чонгук поцеловал его в макушку и обернулся к своей охране, стоявшей в тени:
— Кончайте с ними. Медленно. Чтобы они помнили этот стон Чимина до последней секунды своей жалкой жизни.
Они вышли из подвала, оставляя за собой крики умирающих. Теперь Чимин был не просто омегой Чонгука. Он стал его истинным отражением — жестоким, преданным и навеки помеченным тьмой.
Адреналин мести и близость смерти в подвалах только сильнее разожгли их внутренний пожар. Едва тяжелые дубовые двери их покоев захлопнулись, отсекая холодный мир, Чонгук сорвался. Он прижал Чимина к стене, его руки дрожали от переизбытка темной энергии, а в глазах полыхало ненасытное пламя.
Чонгук обхватил лицо Чимина ладонями, впиваясь в его губы глубоким, собственническим поцелуем, который на вкус был как металл и страсть. Он отстранился лишь на мгновение, тяжело дыша прямо в губы омеги.
— Думаешь, того, что было внизу, мне хватило? — прохрипел Чонгук, его голос вибрировал от вожделения. — Я не насытился тобой, Чимин-а. Я никогда не смогу. Я хочу чувствовать тебя снова и снова, пока ты не забудешь собственное имя, помня только мой запах. Я хочу трахать тебя до рассвета.
Чимин не отвел взгляда. На его губах заиграла слабая, торжествующая улыбка. В его глазах больше не было того сломленного мальчика — теперь там жила взрослая, осознанная порочность. Он медленно опустил руки к своим бедрам, помогая Чонгуку избавиться от остатков одежды.
— Тогда бери меня, папочка, — прошептал Чимин, сам подставляя шею под укусы альфы. — Я весь твой. Я хочу, чтобы ты выжег во мне всё лишнее. Я готов...
Чимин сам прошел к огромной кровати, вставая на четвереньки и прогибая спину, демонстрируя свою полную готовность. Он замер, оглянувшись через плечо с вызывающим и одновременно нежным взглядом.
Чонгук не заставил себя ждать. Он вошел в него одним мощным, сокрушительным движением, заставляя Чимина вскрикнуть от полноты ощущений. В этот раз в их близости не было ненависти к врагам — только чистая, концентрированная одержимость друг другом.
Комната наполнилась звуками резких толчков и сбивчивого дыхания. Чонгук брал его жадно, словно пытался впечатать свою душу в тело омеги.
— Ты моя жизнь, Чимин... Мой венец... — стонал Чонгук, зарываясь пальцами в его волосы.
Чимин лишь сильнее прижимался к матрасу, подставляясь под каждый удар. — Да... твой... только твой... ещё...
Они двигались в унисон, теряя счет времени. Каждый стон Чимина был для Чонгука лучшей наградой, а каждое движение альфы для Чимина — подтверждением того, что он защищен, любим и полностью принадлежит самому могущественному человеку в его мире.
Этой ночью они не просто пытались зачать новую жизнь — они заново переписывали свою судьбу. В покое особняка, скрытого туманом, два сломленных и вновь собранных существа находили свое исцеление в этой бесконечной, яростной страсти.
Месяц относительного спокойствия превратил Чимина в существо, чья жажда внимания Чонгука стала патологической. Ему было мало закрытых стен особняка — он хотел заявить о своей принадлежности этому альфе перед всем миром, оскверняя общественные нормы с тем же извращенным удовольствием, с каким они мстили врагам.
Вечер в элитном кинотеатре обещал быть томным. Зал был полон людей из высшего общества. Когда на огромном экране началась откровенная сцена, в полумраке зала повисло напряжение. Но для Чимина это стало триггером. Запах Чонгука, сидевшего рядом, сводил его с ума.
Чимин, не обращая внимания на сидящих рядом людей, резко перелез на колени к Чонгуку. Он приподнял края своей широкой шелковой рубашки и, влажно всхлипнув, с силой насадился на альфу, который всегда был готов к его капризам.
— Ах... папочка... — громкий, несдерживаемый стон Чимина прорезал тишину кинозала, заставив зрителей на соседних рядах вздрогнуть и обернуться.
Чимин начал двигаться ритмично и открыто. Он чувствовал на себе десятки шокированных взглядов. Люди шептались, узнавая в этой паре известного магната и его «сына».
— Чонгук... посмотри на них, — прошептал Чимин, прижимаясь к его уху, пока его бедра работали в бешеном темпе. — Они все смотрят на меня. Они хотят меня, папочка... Они завидуют тебе.
Чонгук почувствовал, как внутри закипает первобытная ярость. Его глаза потемнели, а челюсти сжались. Вид чужих мужчин, пялящихся на его омегу, приводил его в бешенство.
— Чимин, прекрати, мы уйдем сейчас же, — прорычал Чонгук, пытаясь перехватить его бедра.
Но Чимин лишь сильнее впился ногтями в его плечи и закричал на весь зал, выгибаясь в экстазе:
— Нет! Будь грубым со мной прямо здесь! Трахни меня так, чтобы они все слышали, как я стонаю от твоего имени! Пусть они знают, что я принадлежу только своему отцу!
В зале вспыхнул ропот. Кто-то возмущенно вскрикивал, кто-то закрывал глаза, но никто не мог отвести взгляд от этой порочной картины. Чонгук, окончательно сорвавшись от провокации Чимина и ревности, перестал сдерживаться. Он обхватил Чимина за талию и начал вбиваться в него с той же яростью, что и в подвалах, игнорируя вспышки телефонов и шепот «Инцест... боже, они безумны».
— Ты хочешь, чтобы они видели? — Чонгук перевернул его лицом к залу, продолжая акт. — Тогда смотри им в глаза, Чимин! Покажи им, чье клеймо у тебя на шее!
Чимин стонал, запрокинув голову, его голос эхом разносился под сводами кинотеатра. Для него этот позор был высшим наслаждением. Он официально растоптал остатки своей репутации, окончательно принося себя в жертву одержимости Чонгука на глазах у сотен свидетелей.
Когда они, пошатываясь и тяжело дыша, вышли из зала под прицелом камер, Чимин улыбался. Теперь весь город знал: он не просто сын Чонгука. Он его омега, его вечный пленник, и пути назад больше нет.
Спустя 3 месяцев Воспользовавшись коротким отсутствием Чонгука, Намджун и Джису, чудом выбравшиеся из своего заточения (или намеренно отпущенные как часть чьей-то игры), ворвались в светлые покои Чимина.
Чимин сидел у окна, поглаживая свой уже заметно округлившийся живот, с той самой пустой, кукольной улыбкой.
— Чимин, сыночек, посмотри на меня! — Джису упала перед ним на колени, хватая его за руки. — Это не ты! Твои слова в кинотеатре, эта покорность... это не мой сын! Он сломал тебя, Чимин! Он внушил тебе эту роль, он заставил тебя поверить, что ты любишь это чудовище!
Чимин вздрогнул. Впервые за долгое время в его глазах промелькнул не экстаз, а первобытный, детский ужас.
— Но... он мой альфа... он спас меня... — прошептал он, но голос дрожал.
— Он не спас тебя, он похитил твою душу! — Намджун схватил его за плечи, пытаясь поднять. — Мы уходим. Сейчас же. Пока он не вернулся.
И тут Чимин заплакал. Это были не те слезы удовольствия, что раньше. Это были горькие, разрывающие грудь рыдания человека, который внезапно осознал, что живет в кошмаре, приняв его за рай. Он понял, насколько глубоко Чонгук изуродовал его психику.
— Уйти? — ледяной голос разрезал воздух.
Чонгук стоял в дверях. Его аура была настолько тяжелой, что дышать стало физически больно. Он не был удивлен. Он выглядел как охотник, который наблюдал за тем, как добыча сама лезет в силки.
— Чимин-а, ты разочаровываешь меня, — Чонгук медленно пошел на них, доставая пистолет. — Я дал тебе всё. Я очистил тебя от их лжи. А ты снова слушаешь этих призраков прошлого?
— Отпусти его, мразь! — Намджун закрыл собой Чимина и Джису.
Но охрана Чонгука уже была в комнате. Намджуна и Джису скрутили в считанные секунды. Их потащили вниз, в те самые подвалы, где недавно Чимин доказывал свою верность.
Чимин бросился к ногам Чонгука, цепляясь за его брюки. Но на этот раз он не просил его любви.
— Отпусти их! Пожалуйста, папочка... нет, Чонгук! Отпусти их! — кричал Чимин, захлебываясь слезами. — Я ненавижу тебя! Ты монстр! Ты сломал меня, ты превратил меня в сумасшедшего! Я не хочу быть с тобой! Я хочу уйти!
Лицо Чонгука на мгновение дрогнуло, превращаясь в маску абсолютной, черной ярости. Он схватил Чимина за подбородок, заставляя смотреть на себя.
— Ты хочешь уйти? — Чонгук ударил его по щеке, сбивая на пол, и тут же рывком поднял обратно. — Поздно, Чимин. Ты носишь моих детей. Ты пометил себя моим именем перед всем миром. Ты принадлежишь мне до мозга костей.
Он потащил Чимина вслед за родителями в подвал.
— Раз ты так хочешь быть с ними — ты будешь. Но только в клетке.
Чонгук запер Намджуна и Джису в одной камере, а Чимина — в соседней, разделенной лишь решеткой.
— Смотрите друг на друга, — приказал Чонгук. — Чимин, ты будешь сидеть здесь до самых родов. Ты будешь видеть, как твои родители гниют заживо, потому что они пытались украсть тебя у меня.
Чимин бился о решетку, протягивая руки к матери. Его разум, едва начавший проясняться, снова начал рушиться под тяжестью горя. Он понял, что из этой ловушки нет выхода. Чонгук не просто владел его телом — он стал его персональным богом и дьяволом в одном лице.
— Я убью тебя... — прохрипел Чимин сквозь слезы, глядя на Чонгука.
— Нет, малыш, — Чонгук прислонился к решетке, нежно поглаживая его через прутья по лицу. — Ты будешь рожать мне детей и благодарить меня за каждый глоток воздуха. Потому что без меня тебя нет.
Подвал заполнился удушливой атмосферой отчаяния. Намджун и Джису, прижавшись к прутьям своей клетки, с ужасом наблюдали за тем, как Чонгук медленно, с садистским наслаждением, открывает замок камеры Чимина.
Чонгук вошел внутрь. Чимин забился в угол, прикрывая руками округлившийся живот, но альфа был неумолим. Он схватил омегу за волосы, заставляя подняться, и начал методично срывать с него одежду.
— Посмотри на них, Чимин-а, — прошептал Чонгук, разворачивая его к решетке родителей. — Ты хотел быть с ними? Теперь они увидят, как именно ты служишь своему хозяину.
— Чонгук, остановись! Пожалуйста, он же беременный! Убей меня, но не трогай его! — кричал Намджун, избивая кулаками стальные прутья до крови. Джису рыдала, закрывая лицо руками, но Чонгук заставил её смотреть, приказав охране держать её голову.
Чонгук не просто хотел секса — он хотел тотального духовного уничтожения. Он отстранился от Чимина и сел на холодную скамью в камере.
— Если ты хочешь, чтобы они прожили еще хотя бы один день, — Чонгук указал на испуганную пару за решеткой, — ты сам сделаешь всё. Встань на колени, оседлай меня и умоляй так громко, чтобы они поняли: ты хочешь этого больше всего на свете.
Чимин замер. Его сердце колотилось о ребра, а слезы жгли глаза. Он посмотрел на мать, чье лицо было серым от горя, и на отца. Выбора не было. Чтобы спасти их от немедленной расправы, он должен был снова превратиться в ту куклу, которой его сделал Чонгук.
Чимин, дрожа всем телом, медленно подошел к Чонгуку. Он опустился на колени, его руки легли на бедра альфы.
— Папочка... — голос Чимина сорвался, но под ледяным взглядом Чонгука он продолжил, — Трахни меня... пожалуйста... сильнее. Я хочу чувствовать только тебя.
Намджун издал животный стон боли, видя, как его сын сам насаживается на монстра. Чимин начал двигаться, его стоны, полные боли и притворного экстаза, разносились по подвалу. Он специально выгибался, чтобы родители видели каждое движение, каждый толчок Чонгука, который теперь входил в него грубо, не заботясь о его состоянии.
— Глубже! — кричал Чимин, захлебываясь слезами и ложью. — Я люблю только тебя, Чонгук! Слышите?! Я всегда буду с ним!
— Нет! Чимин, не говори этого! — кричала Джису, сползая по стене.
Чонгук торжествовал. Он обхватил живот Чимина, чувствуя, как внутри толкаются близнецы, и начал трахать его с удвоенной силой прямо перед лицами тех, кто дал Чимину жизнь.
— Смотрите! — рычал Чонгук. — Смотрите, как он гнется под моим весом! Он мой! Его тело, его стоны, дети внутри него — всё принадлежит мне! Вы здесь никто!
В этом акте публичного унижения Чимин окончательно потерял себя. Чтобы защитить жизнь родителей, он принес в жертву свою последнюю гордость, превращая подвал в алтарь своей вечной зависимости. Когда всё закончилось, Чонгук оставил Чимина лежать на полу камеры, полностью опустошенного, под аккомпанемент рыданий Джису и бессильного хрипа Намджуна.
Подвал заполнился густым, удушливым ароматом, от которого у охранников в коридоре подкосились ноги. Воздух стал раскаленным. У Чонгука начался гон — то самое состояние первобытного безумия, которого боялись даже его самые верные люди. Его глаза затянуло чернотой, вены на шее вздулись, а аура стала настолько тяжелой, что Намджун и Джису в соседней клетке прижались к полу, не в силах дышать.
Чимин, чья психика уже давно балансировала на грани бездны, почувствовал этот запах. Вместо того чтобы сжаться от ужаса, он, ведомый сломленной природой омеги, подался навстречу своему палачу. Он видел, что Чонгук теряет рассудок, превращаясь в зверя, и это возбуждало его сильнее, чем когда-либо.
— Папочка... — прошептал Чимин, обхватывая лицо Чонгука ладонями. — Не останавливайся. Я не сыт тобой. Трахни меня так, чтобы я перестал существовать. Я приму тебя любым... даже если ты убьешь меня прямо сейчас.
Чимин впился в губы Чонгука яростным поцелуем, отдавая себя на растерзание. И в этот момент плотина рухнула. Чонгук окончательно потерял контроль.
С животным рыком Чонгук подхватил Чимина, буквально впечатывая его в каменную стену камеры. Он вошел в него с такой сокрушительной силой, что кости омеги жалобно хрустнули. Это не было любовью, это было истребление.
Чонгук трахал его безжалостно, не заботясь о том, что Чимин беременен. Он был ведом лишь инстинктом — пометить, заполнить, уничтожить конкуренцию.
Юноша стонал так громко, что его крики перекрывали рыдания Джису. Он наслаждался этой болью, этим весом. Он запрокидывал голову, впиваясь ногтями в спину Чонгука, оставляя кровавые борозды.
Намджун закрыл глаза, не в силах видеть, как его сына методично ломают на глазах у всех. Джису лишь тихо выла, видя, как Чимин в этом безумии сам тянется к зверю, окончательно признавая его своим господином.
— Ещё! Больше! — кричал Чимин, когда Чонгук в очередной раз с силой впечатал его в холодный камень. — Убей меня своим узлом! Сделай меня своей вещью навсегда!
Чонгук, находясь в бреду гона, не слышал слов. Он слышал только пульсацию крови в жилах Чимина. Он впился зубами в его плечо, ставя новую, глубокую метку поверх старых, фактически раздирая кожу.
В момент финала, который был похож на взрыв, Чонгук излился в него с такой мощью, что Чимин содрогнулся в конвульсиях, теряя сознание от избытка чувств и боли. Узел альфы запер их вместе, приковав тела друг к другу в этой клетке, пропитанной запахом семени, пота и отчаяния.
Чонгук тяжело дышал, уткнувшись в шею Чимина, постепенно приходя в себя, но не отпуская свою добычу. В тишине подвала слышались только всхлипы Джису и тяжелое, хриплое дыхание зверя, который только что окончательно поглотил свою жертву.
Гон альфы — это стихия, которую невозможно обуздать. Даже когда рассудок Чонгука на мгновение вернулся, вид обмякшего, израненного Чимина на его руках не вызвал жалости. Напротив, запах омеги, пропитанный его собственным семенем и кровью, ударил в голову с новой силой.
Чонгук принес Чимина в огромную ванную комнату. Он хотел смыть с него грязь подвала, но как только теплая вода коснулась бледной кожи юноши, очерчивая изгибы его налившегося живота и пухлых губ, зверь внутри Чонгука снова зарычал.
Гон вспыхнул с новой, еще более яростной силой. Чонгук сорвал с себя одежду, его тело горело, а вены пульсировали. Он бросил Чимина на широкий мраморный бортик ванны. Холод камня и жар тел создали безумный контраст.
Чимин пришел в себя не от ласки, а от резкого, оглушительного вторжения. Чонгук вошел в него до самого предела, заполняя всё пространство внутри. Чимин распахнул глаза, хватая ртом воздух, и его первый же вздох превратился в протяжный, надрывный стон.
— Ах!.. Папочка... — Чимин выгнулся, его пальцы мгновенно нашли опору в сильных плечах Чонгука.
Он не испугался. Его затуманенный разум, уже полностью перестроенный под нужды альфы, отозвался на эту грубость мгновенной вспышкой возбуждения. Чимин обхватил ногами талию Чонгука, притягивая его еще ближе, игнорируя тяжесть внизу живота.
Чонгук трахал его безжалостно, его движения были рваными и мощными. Вода из крана переливалась через край, заливая пол, но им было плевать.
— Ты проснулся, мой маленький... — прорычал Чонгук, прикусывая Чимина за подбородок. — Смотри на меня! Ты чувствуешь, как глубоко я в тебе? Ты чувствуешь, как мои дети толкаются внутри, пока я беру тебя?
— Да... да! Еще! — Чимин закричал, его голос эхом отражался от кафельных стен. — Трахни меня так, чтобы я снова отключился! Я хочу только твой вес! Я хочу твой гон!
Чимин сам начал толкаться навстречу, его тело работало на износе. Это был пик их извращенной связи: один терял рассудок от власти и гона, другой — от абсолютного подчинения и боли, ставшей удовольствием.
В финале Чонгук зарычал, как раненый зверь, и узел снова сковал их тела. Он прижал Чимина к себе, их сердца бились в один бешеный такт. Вода продолжала течь, омывая их сплетенные тела, но в этой стерильной чистоте ванной комнаты они оба знали: они навсегда осквернены этой связью, и пути назад, к нормальной жизни, больше не существует.
Утро в ванной комнате застало их в зыбком, почти болезненном полузабытьи. Вода давно остыла, но пар всё ещё стоял в воздухе, смешиваясь с тяжелым, густым запахом прошедшего гона. Чимин открыл глаза первым. Его тело ныло, каждый сантиметр кожи горел от укусов и объятий Чонгука, но внутри него разливалось странное, тягучее тепло.
Чимин попытался шевельнуться, оперевшись руками о холодный мраморный бортик, и тут же замер, издав тихий, приглушенный стон. Он почувствовал, что Чонгук всё ещё внутри него. Тяжелый, раскаленный узел альфы не выпускал его, намертво скрепляя их тела даже во сне.
Вместо того чтобы испугаться или попытаться освободиться, Чимин медленно, превозмогая сладостную боль, начал двигать бедрами. Он с улыбкой насаживался на него, чувствуя каждое движение внутри своего нутра. Это было его безмолвное признание полной капитуляции.
— Просыпайся, папочка... — прошептал Чимин, склоняясь к самому уху Чонгука.
От ритмичных движений омеги Чонгук резко открыл глаза. Его взгляд всё ещё был затуманен остатками гона — темный, хищный, первобытный. Он почувствовал, как Чимин насаживается на него сверху, и его руки мгновенно взметнулись вверх, накрывая округлившийся живот юноши и крепко сжимая его бедра.
— Ты не ушел... — прохрипел Чонгук, его голос был сорван ночными криками.
Чимин наклонился и накрыл его губы нежным, но глубоким поцелуем, вкладывая в него всю свою покорность. Он снова качнулся на нем, заставляя Чонгука издать гортанный рык.
— Куда я уйду от тебя? — Чимин улыбнулся, его глаза сияли лихорадочным блеском. — Малышам это нравится, папочка. Я чувствую, как они толкаются прямо сейчас, когда ты так глубоко во мне. Они знают своего альфу. Они хотят, чтобы ты никогда не выходил из меня.
Слова Чимина окончательно стерли последние границы самоконтроля Чонгука. Он притянул омегу к себе, вжимаясь в него всем телом, чувствуя через кожу, как шевелятся внутри близнецы. Эта картина — его омега, несущий его наследников и добровольно принимающий его грубость прямо с утра — была для него высшим триумфом.
— Ты сошел с ума так же, как и я, Чимин-а, — прошептал Чонгук, возобновляя глубокие, властные толчки прямо в остывающей воде. — Мы создали этот ад вместе.
— Это не ад... — выдохнул Чимин, закидывая голову назад и стоная от нового прилива удовольствия. — Это наш рай. Трахай меня... Трахай нас, пока мы не станем одним целым.
В это утро в ванной комнате была поставлена окончательная точка в их истории. Чимин больше не был жертвой. Он стал соучастником, любящим свою клетку и своего хозяина с той же неистовой силой, с которой тот владел им.
Когда Чонгук и Чимин, окутанные запахом друг друга, снова спустились в подвальный сектор, тишину прорезали не крики о помощи, а тяжелые, надрывные стоны. Намджун и Джису, доведенные до ментального срыва видом своего сына и мощными феромонами гона Чонгука, не выдержали. Вид того, как Чимин отдавался своему палачу, пробудил в них те самые животные инстинкты, которые они пытались подавить.
Они трахались прямо на грязном полу камеры, в отчаянии и беспамятстве, словно пытаясь заглушить реальность ритмом своих тел.
Чимин замер у решетки, наблюдая за родителями. В его глазах не было стыда — только холодное, пугающее торжество. Он почувствовал резкий, сильный толчок внутри. Близнецы в его животе не просто пинались; они словно требовали своей доли этого хаоса.
— Смотри, папочка... — Чимин обернулся к Чонгуку с безумной улыбкой. — Они видят всё. Они пинаются... они тоже хотят этого. Наша кровь бурлит, глядя на то, как они сломались.
Чонгук подошел сзади, его лицо осветилось хищной, довольной улыбкой. Он был творцом этого хаоса. Он поднял Чимина на руки, чувствуя его легкость и тяжесть новой жизни внутри него.
— Ты хочешь показать им, кто здесь настоящий хозяин? — прошептал Чонгук.
Чимин вместо ответа начал срывать с себя одежду, выбрасывая дорогие шелковые вещи прямо на грязный пол, демонстрируя полное презрение к материальному миру. Всё, что имело значение — это плоть и власть.
Он с силой оседлал Чонгука прямо перед камерой родителей, которые на мгновение замерли, глядя на них затуманенными глазами. Чимин начал двигаться на альфе, его стоны сливались в унисон со стонами Джису, создавая жуткую симфонию в подвале.
— Смотрите! — кричал Чимин, вонзая ногти в плечи Чонгука. — Смотрите, как я принимаю его! Мы все здесь принадлежим ему! Нет больше семьи, нет больше прошлого! Только этот момент!
Чонгук трахал его, глядя прямо в глаза Намджуну, закрепляя свою победу. Он не просто забрал их сына — он заставил их стать частью своего извращенного мира. Теперь в этом подвале не было жертв — были только те, кто подчинился первобытной силе Чонгука.
Месяцы ожидания превратили особняк в неприступную крепость, где время замерло в ожидании наследников. Чимин, чья душа окончательно слилась с тьмой Чонгука, добился своего: Намджуна и Джису отпустили. Он проводил их холодным взглядом, не проронив ни слезинки — для него они стали чужими людьми, тенями из прошлой, слабой жизни. Теперь для него существовал только один бог — его папочка.
День родов настал внезапно, прямо в разгар очередного акта их ненасытной близости. Чимин сидел верхом на Чонгуке, когда резкая вспышка пронзила его тело. Он почувствовал, как горячая влага хлынула по его бедрам, смешиваясь со смазкой и семенем.
— Чонгук... — выдохнул Чимин, его голос сорвался на хрип. — Воды... они выходят...
Но в глазах Чимина не было страха. Он лишь крепче вцепился в плечи альфы. Чонгук, охваченный первобытным инстинктом, не прекратил движений, но его взгляд стал предельно сосредоточенным. Он сам, своими руками, решил принять детей.
Процесс был быстрым и яростным. В спальне, пропитанной запахом секса и пота, под стоны и тяжелое дыхание, на свет появились двое. Два крепких альфы, чьи первые крики возвестили о рождении новой эры в империи Чон.
Чонгук лишь на мгновение замер, глядя на своих сыновей. Он видел в них свое отражение: ту же силу, ту же будущую власть. Но его одержимость Чимином была сильнее родительского инстинкта.
— Заберите их! — приказал Чонгук вошедшим нянькам и охране, даже не дав Чимину прижать младенцев к груди. — Вымойте и заприте в детском крыле. Они должны знать запах силы с первых минут.
Как только дверь за няньками захлопнулась, Чонгук снова развернул Чимина к себе. Его член, всё ещё напряженный и горячий, требовал продолжения. Тело Чимина, измученное родами, но охваченное лихорадочным возбуждением, отозвалось мгновенно.
— Ты родил мне воинов, — прорычал Чонгук, входя в него снова, пока кровь и жизнь ещё не остыли на простынях. — Но этого мало. Я хочу заполнить тебя снова. Я хочу, чтобы ты никогда не переставал носить моих детей. Я хочу десять, двадцать... целый легион наследников, которые будут править этим миром.
Чимин закинул голову назад, его губы растянулись в блаженной, безумной улыбке. Он чувствовал, как член папочки снова заполняет его пустоту, даря новую цель.
— Да... — стонал Чимин, насаживаясь на него с новой силой. — Трахни меня снова... Наполни меня прямо сейчас. Я хочу быть твоим инкубатором, твоим омегой, твоей вещью... Снова и снова...
В эту ночь плач новорожденных за стеной сливался со стонами их родителей. Чимин окончательно растворился в Чонгуке, приняв свою судьбу как вечный источник жизни для его темной династии. Он был счастлив в этом безумии, готовый рожать и отдаваться своему папочке до самого конца.
Прошел месяц. В детском крыле особняка, за тяжелыми звуконепроницаемыми дверями, спали двое маленьких наследников, а в главной спальне время словно остановилось. Воздух был густым от тепла и запаха мускуса.
Чимин стоял у края огромной кровати, опираясь ладонями на спинку. Его тело уже почти полностью восстановилось после родов, став еще более притягательным и зрелым. Он медленно, с дразнящей задержкой, усаживался на Чонгука, который полулежал на подушках, полностью отдавшись во власть своего омеги.
Каждый дюйм погружения сопровождался низким, вибрирующим стоном, который отражался от стен.
Вспышка прошлого
В этот момент, глядя на то точеное лицо Чимина, на его влажные от возбуждения губы и преданный взгляд, Чонгук вдруг провалился в бездну воспоминаний. Перед глазами пронеслись кадры, которые он так долго пытался стереть:
• Маленький сверток на его руках 18 лет назад.
• Первые шаги этого ребенка, который доверчиво держал его за палец.
• Долгие годы ожидания, пока этот «цветок» созреет, чтобы он мог сорвать его и присвоить себе.
Грань между отцовской защитой и дикой, темной страстью окончательно стерлась. Он вырастил свою идеальную одержимость.
Чимин, заметив, как взгляд Чонгука на мгновение стал задумчивым и глубоким, прикусил нижнюю губу. Он чувствовал каждое сокращение мышц альфы внутри себя.
— О чем ты думаешь, папочка? — прошептал Чимин, ускоряя темп и заставляя кровать скрипеть в такт их движениям. — Вспоминаешь, каким маленьким я был?
Он наклонился к самому лицу Чонгука, обжигая его дыханием, и на его губах расцвела дерзкая, порочная улыбка.
— Ты совсем старик, Чонгук... — Чимин тихо рассмеялся, переходя на страстный, властный поцелуй, забирая всё дыхание альфы себе. — Мой старик. Который так сильно хотел меня, что разрушил всё вокруг, чтобы получить.
Чонгук резко перехватил его за талию, его пальцы впились в кожу Чимина. Слова о «старике» лишь разожгли в нем пламя — он хотел доказать, что его сила и жажда обладания только растут с годами.
— Старик, который никогда тебя не отпустит, — прорычал Чонгук, подбрасывая бедра вверх и входя в Чимина до самого упора. — Ты — мой трофей, моя плата за все эти годы.
Они стонали в унисон, забыв о мире, о детях и о прошлом. В этой комнате не было места для морали. Чимин принимал Чонгука всем своим существом, наслаждаясь тем, как этот могущественный мужчина, видевший его младенцем, теперь буквально задыхается от любви и вожделения к нему.
Это был их пик и их бесконечное начало. История, начавшаяся 18 лет назад, превратилась в вечный круг страсти, где Чимин навсегда остался сердцем тьмы Чонгука.
***
Десять лет превратили особняк Чон в настоящий бастион силы. Шесть юных альф, каждый из которых унаследовал властный взгляд отца и изящную красоту матери, росли в атмосфере, где страсть и власть были единственным законом. Чимин, несмотря на шестую беременность, казался застывшим во времени — его кожа всё так же сияла, а преданность Чонгуку только углубилась.
Они остановились в огромном президентском люксе во время семейной поездки. В центре роскошной спальни, на широкой кровати, Чонгук в очередной раз доказывал, что время не властно над его телом и желанием. Он двигался яростно и мощно, вбивая свою любовь в Чимина, который, будучи на шестом месяце, принимал его с тихими, надрывными стонами.
Дверь в спальню была приоткрыта. Шестеро сыновей-альф стояли в тени коридора, завороженно наблюдая за тем, как их отец — их идеал силы — владеет их омегой-матерью. В их глазах не было стыда, только пробуждающийся инстинкт и глубокий интерес.
— Ах... папочка... еще! — голос Чимина сорвался на высокий вскрик, когда Чонгук заставил его тело содрогнуться в очередном спазме удовольствия. — Папочка, наполни нас!
Старший из близнецов, которому уже исполнилось десять, нахмурился, глядя на то, как Чонгук сжимает бедра Чимина. Он обернулся к братьям и прошептал:
— Почему мама называет его «папочкой»? Ведь он — наш отец, а мама принадлежит ему...
Другой брат, внимательно следя за ритмом движений родителей, добавил:
— Может, потому что отец создал его? Посмотрите, как он слушается каждого движения папы. Мама называет его так, потому что отец — его единственный хозяин.
Чонгук, чьи чувства были обострены до предела, прекрасно знал, что дети смотрят. Он не остановился. Напротив, он подхватил Чимина под бедра, разворачивая его так, чтобы сыновья видели лицо матери, искаженное блаженством.
— Потому что я — его начало и его конец, — прорычал Чонгук, отвечая на немой вопрос сыновей, не прерывая яростных толчков. — Смотрите внимательно. Это то, как альфа владеет тем, что любит.
Чимин, услышав голос Чонгука, обращенный к детям, лишь сильнее прижался к нему, пряча лицо на его груди и продолжая стонать. Для него это было высшим признанием: его дети видели, что их мать — самое драгоценное и самое покорное сокровище в руках их великого отца.
— Да... — выдохнул Чимин, глядя на своих сыновей затуманенным взглядом. — Ваш папочка — единственный, кому я принадлежу. И скоро у вас будет еще один брат... такой же сильный, как он.
В эту ночь в дорогом отеле закладывался фундамент будущего их династии. Шесть юных альф учились главной истине своей семьи: любовь — это одержимость, а власть — это способность удержать свою добычу рядом навсегда.
Стены особняка Чон стали живым памятником бесконечной страсти. В этом доме не существовало понятия «приватность», когда дело касалось демонстрации власти. Чонгук превратил их спальню в учебный класс, а их близость — в наглядное пособие для шестерых сыновей-альф.
График жизни в семье был подчинен ритму их тел. Утро начиналось под громкие, раскатистые стоны Чимина, день проходил в их эхе, а вечер завершался финальным аккордом их изнурительной близости. Чонгук специально оставлял двери открытыми, позволяя своим сыновьям стоять у порога.
— Смотрите и запоминайте, — голос Чонгука, низкий и властный, перекрывал стоны Чимина, когда он в очередной раз вбивался в него на глазах у детей. — Омега — это не просто пара. Это ваша крепость, ваша собственность и ваше отражение. Вы должны контролировать каждый его вздох, каждое движение его души.
Шестеро юных альф стояли неподвижно, их взгляды были прикованы к тому, как послушно и жадно Чимин принимает своего хозяина. В их глазах закипало первобытное вожделение — они видели идеал, который хотели бы найти для себя в будущем.
Чимин, выгнувшись на шелковых простынях, выглядел как божество, сошедшее с ума от удовольствия. Он не стеснялся детей — он гордился тем, что является центром мира Чонгука.
— Ах! Папочка... сильнее... возьми нас! — Чимин вскрикивал, и его голос вибрировал от истинного наслаждения.
Старший сын, не выдержав, сделал шаг вперед. Его голос, уже начавший ломаться, прозвучал хрипло:
— Отец, почему он зовет тебя «папочкой»? Мы — твои дети, мы зовем тебя так. Но почему он, будучи взрослым омегой, произносит это имя с такой жаждой?
Чонгук остановился на секунду, удерживая Чимина в самом глубоком пике. Он посмотрел на сыновей, и в его взгляде была вековая мудрость зверя.
— Потому что я — его создатель, — Чонгук провел ладонью по потному лбу Чимина. — Я нашел его, когда он был ребенком. Я вырастил его под себя. Я выжег в его памяти всё, что было до меня. Для него не существует другого бога, другого родителя и другого альфы. Я — его «папочка», потому что я дал ему жизнь, которую он ведет сейчас. Без меня он — ничто. Слышишь, Чимин?
Чимин лишь блаженно улыбнулся, обвивая шею Чонгука руками и притягивая его для поцелуя.
— Да... — прошептал он так, чтобы слышали все сыновья. — Он — мой папочка. Он мой создатель. И я люблю свою клетку, потому что в ней есть только он.
Сыновья переглянулись. В этот момент они поняли: их отец не просто любил Чимина. Он поглотил его. И каждый из них в ту ночь поклялся, что найдет себе такого же омегу, которого сможет сломать и перестроить так, чтобы тот звал их своим единственным господином.
Годы не остудили пыл Чонгука; напротив, время лишь превратило его страсть в отточенную, тяжелую зависимость. Даже сейчас, когда живот Чимина был максимально тяжелым, а до появления седьмого наследника оставались считанные дни, в спальне особняка Чон стоял не покой, а раскаленный воздух.
Чонгук прижал Чимина к спинке кровати, поддерживая его за бедра. Несмотря на свой статус и возраст, альфа выглядел пугающе мощным — его мышцы перекатывались под кожей, когда он вбивался в омегу с той же яростью, что и в их первую ночь десять лет назад.
— Я никогда... слышишь, Чимин? Никогда не наемся тобой, — прорычал Чонгук, впиваясь зубами в его шею, прямо над старой меткой, которая за эти годы стала глубоким шрамом собственности.
Чимин, чье тело стало для Чонгука священным храмом, стонал, закидывая голову. Его пальцы путались в волосах альфы, притягивая его ближе. Он чувствовал каждое движение, каждый толчок, который отдавался глубоко внутри, там, где новая жизнь уже готовилась выйти на свет.
— Трахни меня... папочка... — выдыхал Чимин, облизывая пересохшие губы. — Твой сын внутри... он чувствует твою силу. Не останавливайся... я выдержу всё.
Для Чонгука это было высшим наркотиком. Видеть, как этот омега, выросший на его глазах, ставший матерью его шестерых альф, всё так же дрожит под его весом и умоляет о большем. В этом не было пресыщения — только бесконечный цикл обладания.
Удары были тяжелыми и властными. Чонгук не щадил его, зная, что Чимин давно перестал быть хрупким цветком — он стал стальной опорой его империи.
За дверью слышались тяжелые шаги старших сыновей. Они привыкли к этому звуку. Для них стоны Чимина были колыбельной власти, напоминанием о том, что их отец — непобедимый вожак, чья жажда не знает границ.
Когда пик настиг их, Чонгук содрогнулся, изливаясь в Чимина с такой силой, будто хотел оставить в нем часть своей души. Он прижался лбом к лбу Чимина, тяжело дыша и глядя в его расширенные, полные любви и боли зрачки.
— Ты родишь этого, и мы начнем сначала, — прошептал Чонгук, целуя его в висок. — Я буду трахать тебя, пока ты не заполнишь этот дом сотней моих копий. Ты мой, Чимин. В каждой клетке, в каждом вздохе.
Чимин лишь слабо улыбнулся, поглаживая живот, где только что утихли толчки ребенка.
— Я никуда не уйду, папочка. Твоя очередь всегда будет бесконечной...
Чонгук был на пике своего обладания, когда тело Чимина содрогнулось не от оргазма, а от первой мощной схватки. Горячие воды хлынули по ногам, смешиваясь с семенем альфы, но Чонгук не отстранился. Его глаза горели холодным, расчетливым блеском. Он был опытным мастером в этом деле — он сам принимал каждого из своих шестерых сыновей.
— Дыши, Чимин-а... Дыши для своего папочки, — прорычал он, помогая омеге принять нужную позу прямо на этих же простынях.
Спустя час тяжелого труда, под аккомпанемент властных команд Чонгука и послушных стонов Чимина, на свет появилось маленькое, хрупкое существо. Первый же крик заставил Чонгука замереть. Это был не грубый рев альфы, а тонкий, мелодичный зов.
— Омега... — выдохнул Чонгук, глядя на младенца. — Ты наконец-то родил мне омегу, Чимин. Твою копию. Наше маленькое сокровище.
Он позвал старших сыновей-альф. Те вошли в спальню с почтением и трепетом. Чонгук передал им сверток с новорожденным.
— Позаботьтесь о своем брате, — приказал он, и его голос не терпел возражений. — Теперь это ваша обязанность — охранять его чистоту так, как я охраняю вашу мать. Но он мой. Всё в этом доме — моё.
Как только сыновья вышли, унося драгоценный груз, Чонгук развернулся к Чимину. Юноша лежал обессиленный, его кожа была влажной, а глаза полуприкрыты, но он всё еще улыбался той самой покорной улыбкой.
Чонгук не дал ему и десяти минут отдыха. Его жажда, распаленная видом рождения новой жизни, вспыхнула с новой силой. Он снова раздвинул бедра Чимина, входя в него горячо и глубоко.
— Ты думал, я дам тебе поспать? — прошептал Чонгук, возобновляя тяжелый, собственнический ритм. — Ты родил мне омегу, и теперь я хочу еще больше. Я хочу заполнить тебя до краев, чтобы ты всегда пах только мной.
Чимин вскрикнул, его пальцы впились в матрас. Боль от недавних родов смешивалась с диким удовольствием от того, что его альфа всё еще желает его так сильно, будто это их первая ночь.
— Да... папочка... — стонал Чимин, подставляясь под каждый удар. — Трахай меня... Трахай свою вещь. Я всегда буду рожать для тебя. Наш маленький омега будет расти, видя, как сильно ты любишь его мать...
В ту ночь в особняке Чон была поставлена финальная точка. Династия была укомплектована: шесть сильных альф-защитников и один маленький омега, который в будущем повторит судьбу Чимина. А в центре этого мира, на измятых простынях, Чонгук продолжал владеть своим Чимином, доказывая, что их страсть — это бесконечный круг, из которого нет и не будет выхода.
Прошли десятилетия. Особняк Чон, когда-то бывший золотой клеткой для одного юноши, превратился в колыбель могущественной династии. Шесть сыновей-альф разъехались, создав свои собственные империи по образу и подобию отцовской. Их единственный сын-омега, выпестованный в абсолютной роскоши и строгости, в конце концов нашел своего альфу — такого же властного и непоколебимого, как Чонгук, и покинул родительский дом, чтобы продолжить род в другом месте.
У Чимина и Чонгука теперь было десять детей, и каждый из них стал живым памятником их безумной, всепоглощающей страсти.
Время было милостиво к ним. Чимин, несмотря на почтенный возраст и множество родов, сохранил ту самую хрупкую грацию и мягкость, которая когда-то пленила Чонгука. Его кожа пахла всё тем же сладким ароматом, а в глазах по-прежнему горел свет абсолютной преданности своему хозяину.
Чонгук же, чьи волосы тронула благородная седина, не утратил ни капли своей первобытной силы. Его руки оставались такими же крепкими, а взгляд — таким же собственническим. Для него Чимин никогда не старел. Он видел в нем того самого восемнадцатилетнего мальчика, которого он когда-то сломал и переделал под себя.
Даже сейчас, когда в огромном доме воцарилась тишина, спальня хозяев оставалась местом, где бушевали штормы. Чонгук не знал слова «нежность» в обычном понимании. Для него любовь всегда была актом владения.
Он брал Чимина везде: на широком балконе с видом на горы, в библиотеке среди старых книг, на кухонном столе. Он трахал его с той же яростной силой, что и в молодости, игнорируя тиканье часов.
— Ты всё еще мой... — рычал Чонгук, прижимая Чимина к стене в коридоре. — Сколько бы лет ни прошло, ты — моя вещь, Чимин. Ты чувствуешь это?
— Да, папочка... — выдыхал Чимин, обхватывая шею мужа тонкими руками. Его голос, ставший чуть глубже, всё так же дрожал от возбуждения. — Всегда твой. Бери меня... не останавливайся.
Чимин принимал каждый его толчок, каждый властный приказ с улыбкой блаженного подчинения. Его тело, привыкшее к весу Чонгука, отзывалось мгновенно. Для них не существовало старости — существовала только бесконечная дистанция их тел.
Они были двумя частями одного целого, рожденного в огне, крови и боли. Дети выросли, мир изменился, империи рушились и создавались вновь, но в спальне особняка Чон всё оставалось неизменным:
• Тихий, хриплый голос Чонгука, требующий покорности.
• Громкие, искренние стоны Чимина, признающие поражение.
• И вечная связь «папочки» и его «малыша», которую не смогла разорвать даже сама смерть.
Они прожили жизнь как единый организм, и до последнего вздоха Чонгук продолжал заполнять Чимина своей силой, а Чимин продолжал рождаться заново в его руках, будучи единственным и бесконечно любимым узником этой великой страсти.
