Несколько шагов к успеху.

— Ал. Сзади раздаются шаги. Аластор разглядывает манящие брызги на стене, жертву, коей только что пришлось пережить вскрытие наживую, пёстрые внутренности, выглядывающие сквозь небрежно разрезанный пиджак…ничто не цепляет его глаз сильнее, чем застывшая обескровленная гримаса. Он поддевает подбородок кончиком ножа, чтобы лезвием во второй руке провести линию от нижней губы до подбородка. Приходится проявить изобретательность, чтобы лишний раз не коснуться кожи мертвеца пальцами, пусть и менее испачканным он от этого не станет. Человек сзади подходит слева и садится на корточки рядом, пока Аластор практически обжимается с трупом, который посадил у стены. Это выглядит пошло, очень грязно и до жути завораживающе. На самом деле он почти не касается его, но сидит очень близко. Настолько, что кажется, будто вот-вот и провалится грудью в его вспоротый живот. Провалится и будет наслаждаться своим творением прямо там, изнутри. Но пока только развлекается снаружи, потому что ему вполне хватает этого. Даже не так…если он провалится в большее, его начнёт отвращать всё трепетно дорогое сердцу. И смерть ему дороже жизни. И поверхностное развлечение ему дороже глубины. Всегда было так. Не зайти дальше требуемого. Почти девиз, если не необходимость. Аластор доводит две линии от уголков губ к подбородку. Выходит очень ровно, почти симметрично. Полностью сосредоточен, скоро запоёт под нос от удовольствия. Ему хочется лизнуть один из порезов, но он держится. Подковыривает кожу лезвием, пытается отцепить от костной ткани, смотрит на это игриво, скоро подбадривать плоть отслаиваться начнёт. — Ал, — снова зовёт собеседник. Он не менее внимательно наблюдает за его действиями. Его пробивает буквально всё, что делает этот человек. Он хочет быть свидетелем каждого его дела, частью и причиной аморального поведения. Хочет сам быть на месте жертвы, чтобы получить столь же бешеную дозу внимания. — М? — Аластор не сдерживается и слизывает с лезвия алую жидкость, жмурится от ощущений. Оглядывается на подельника. Посмотреть есть на что, он никогда этого не отрицал. — Выпьем сегодня? Аластор поднимает бровь. Кивает на свой «шедевр». — С ним вприкуску? — разражается хриплым смехом, — Да, конечно, Винсент. Винсент склоняет голову на бок и не может сдержать глупой улыбки. Он продолжает следить за чужими пальцами. Они уже успели оторвать один ласкут кожи и тянут за второй «треугольник «. После заканчивают своё занятие двумя резкими порезами от уголков губ и по щекам. Аластор показательно выпрямляется, издалека оценивает и маломальски глазами стреляет в Винсента. Теперь лицо изувеченного мужчины улыбается нижними зубами, да так выразительно, словно он жил исключительно для этого момента. — Смерть ему к лицу, а? — Аластор ждёт участия, согласия. Он ждёт похвалы, к которой привык за не слишком большой, но близкий сердцу период в два года, благодаря которому они успели многое друг о друге узнать. Ему никогда не нужно было одобрения, но когда появилась такая возможность, ей невозможно было пренебречь. Не привыкать, но и наслаждаться. Он не слишком задерживается взглядом на Винсенте. Знает, что тот так или иначе пилит глазами его, потому как труп ему не слишком интересен. По крайней мере не так, как руки, которые с ним до сего работали. И упивается этим вниманием в равной степени как и опасается его вспышек. Пьёт из ключа сам и дразнит жаждой другого. Рано или поздно это может зайти дальше, чем он себе позволяет. Быть начеку и регулировать его, всё вокруг контролировать — это он может себе позволить. — Горбатого могила исправит, — соглашается. Мельком оглядывает итог и снова смотрит, смотрит, смотрит, — Этот высокомерный идиот даже так вышел нелепо помпезно. Ты бы видел какую он морду на камерах делал, комик, а не телеведущий! Аластор прыскает и закатывает глаза. — Ты это сейчас серьёзно? — брови показательно взлетают вверх. Аластор не красноречиво намекает на схожесть присутствующих. — Ой, к чёрту тебя! — Винсент тоже улыбается и чуть клонит тело вперёд, ближе к Аластору. Он всё думает и глазами бегает то по лицу, то по груди мужчины напротив. Его так и тянет к нему, как примагниченного. Невмоготу выносить то небольшое расстояние, которое приходится терпеть. Аластор даже к трупу сидит ближе! Поэтому Винсент решается и рукой тянется к чужому пиджаку. Чуть гладит отвороты, поправляет и кое-где отдёргивает на место. Аластор выглядит всё напряжённей и напряжённей. Он натягивается как струна и следит за каждым движением, вплоть до попытки смахнуть впитавшуюся кровь. Винсент с каждой секундой сокращает расстояние, а после вцепляется в одну сторону пиджака кулаком и подтягивается ближе некуда, пока от него на мгновение торопливо дёргаются назад, однако…в итоге Аластор просто замирает с ладонью, крепко упёршейся в грудь мужчины. Винсент спокойно сидит и смотрит в тёмные глаза, мысленно касается нахмуренных бровей и поджатых дрогнувших губ с покривевшей улыбкой. Смотрит прямо, не обрывая это стойкое взаимное рассматривание, просто позволяет привыкнуть к своему присутствию, к дыханию на лице. Аластор всегда на это странно реагирует. Но всё стабильнее с недавних пор, как Винсент понял, что не должен вести себя как дорвавшаяся до лакомства шавка. С каждым разом всё спокойнее и всё ещё недостаточно, чтобы Винсент не надумал чего не следует. Но если признать честно, можно сказать то уже похоже на какое никакое расслабление. А сейчас он тревожно облизывает губы и молчит. Даже не вставит язвительного комментария, хотя обычно не затыкается. И Винсент неспешно наклоняется и легко касается чужих влажных губ своими, тут же отстранняясь. — Всё нормально, — получается вкрадчиво так, совсем тихо. Винсент даже не знает зачем произносит. Кого успокоить? Аластора или себя? Аластор резво встаёт. Поправляет лацканы пиджака нервно и его лицо приобретает совершенно обычное выражение — напускного энергичного умиротворения. Видно, что он ни капли не спокоен, но кто сейчас посмеет на то указать? — Что из запасов сегодня открывать предлагаешь? — он вертит нож в руках и осматривает пол на наличие потерянного лезвия, что выронил совсем недавно. — Что пожелаешь. Выбор широкий. — Сазерак. — Что пожелаешь, — Винсент повторяет, разводя руками и поднимаясь на ноги, — Но сначала закопаем урода. И они действительно закапывают его, а потом пьют и смакуют печень, которую Аластор заботливо вынул из омертвевшего куска плоти и костей. Коньяк приятно греет горло, расслабляет и путает мысли. И Винсент продолжает наслаждаться компанией и засматриваться уже больше нечаянно, пока Аластор позволяет ему это и даже не знает почему. С одной стороны внимание, с другой чрезмерное внимание. И он в этом тонет, на волнах покачивается, и пьёт. Всё надеется, что Винсенту хватит. Они постоянно разговаривают и перекидываются язвительными шутками, поддевая друг друга с разных сторон. Обсуждают желания касательно будущего свержения конкурентов. Приобщённые к одной цели, строят обшие планы. Идиллия продолжается ровно до момента, когда оба, уже изрядно выпившие, собираются разбредаться по спальням, и алкоголь так даёт в голову, что это начинает походить на затянутое романтическое прощание. Аластор всё ещё себя контролирует. Он водит всё по тонкой грани, но, не рассчитав настойчивости выбившейся из контекста нити, упускает момент, когда Винсент наваливается на него у стены и следит, следит, следит за каждым действием. Он деликатный и слишком дотошный в этом, но до неимоверного уверенный. И Аластор, сначала в изумлении замерев, после так дёргается, что чуть не сбивает его с ног. Он не то, чтобы в бешенстве, однако сейчас готов был размозжить чужую голову о стену и уйти, хлопнув дверью, но Винсент внезапно начинает выглядеть так виновато, что он просто поднимает скандал. — Мы уже обсуждали эту часть. Когда ты вступаешь в отношения с человеком, как ты можешь быть не уверенным в том, чего тебе нужно?! — Каждое наше с тобой взаимодействие убеждает меня, что это проблема, а не каприз. — В чём, по твоему, моя проблема? — Как минимум в том, что ты её отрицаешь, как максимум — в страхе? Не знаю! Аластор полной грудью набирает воздух, чувствуя, как у него начинает дёргаться глаз, и выпаливает с размеренной и педантичной злостью колкость, которая давно теплилась в груди: — Каждый раз, кто бы это ни был, кто не возжелал бы добиться от меня секса. каждый думает о себе как же прелестно у него выйдет меня наставить! О, право слово, чудо какое-то! Каждый считает, что он тот самый «особенный», который покажет мне звёзды и поменяет мнение! Вот что я скажу — ты слишком много о себе возомнил. Ни ты, ни любой другой не станет особенным для меня, пока он в этом так уверен. — Ты сам то..веришь в то, о чём говоришь? — Извини??? — Аластор выглядит совершенно вызывающе, он буквально излучает ярость и непринятие. — Ты…ты же хочешь этого. Ты не мог не заметить того, что я подступался. Ты... реагируешь по разному плохо, но это..меняется. Зачем тебе тогда позволять мне это? Почему не присёк..? И Винсент не слышит ответа на свой вопрос. Потому что он прав. Аластор действительно позволял, но снова оступился там, где хотел бы танцевать свободно. Поэтому он молчит. Он мог бы огрызнуться, но кем бы он был после этого? Не больше, чем взрослый ребёнок, не разобравшийся чего он вообще ждёт и хочет? — Давай..так, — у Винсента кружится голова из-за коньяка, но мыслит он вполне хорошо после такой то встряски, — Мы поговорим о том, что конкретно..ну…в чём проблема. А потом попробуем, — он вновь делает пару шагов в сторону Аластора, но тот кладёт ладонь на ручку двери, готовый улизнуть на улицу, и Винсент поднимает руки в знаке капитуляции, — И если тебе не понравится, я больше никогда не подниму вопрос! И всё что делает Аластор — криво оскорблённо улыбается, хватает пальто и сбегает. Ему жутко стыдно за свою реакцию, но только подобный исход множество раз спасал его от настырных обожателей, так как таковых действительно было много. И он решил бы проблему, которую таковой очень точно обозначил Винсент, но он слишком уверен в том, что это будет очередным провалом. Поэтому нужно решать не свою…а проблему партнёра. Так и работают шестерёнки в его голове — не можешь изменить себя, меняй других! Возвращается он под утро, застав Винсента на кухне, спящим головой на столе. Тот, вероятно, подумал, что стоит дать любовнику остыть, и не стал настигать, за что Аластор ему вполне благодарен, пусть и подморозил слегка себе всё что можно и нельзя, пока бродил в лёгком пальто по ночному городу. Благо никто не пал жертвой его раздражения. И на том спасибо. Пальто спускается с тонкого силуэта и накидывается на плечи спящего, который тут же встревоженно озирается. — Ал! — Спи, — Аластор разглаживает складки на ткани и звучит тихо и хрипло, — Что ты тут забыл? — Я ждал тебя, — Винсент трёт глаза и пытается быстро прийти в себя, пока Аластор не ушёл, — Прости. Я не должен был это…ты вполне ясно выразил свои... — Замолчи, — он только вздыхает в ответ, оглядывает кухню, словно собирается с силами. Он с радостью обычно наблюдает крах и расстройство своих конкурентов, но этот щенячий виноватый взгляд выводит его из колеи, — Хорошо. Пробуй. Однако разговаривать я с тобой не собираюсь. Винсент подрывается и выглядит слишком изумлённым. Ещё раз протирает глаза, а потом до него доходит смысл слов полностью и он отрицательно мотает головой. — Нет, мы будем разговаривать. Тогда..! Мы поговорим...! По Аластору видно, что он совершенно против, но спор не начинает. — Что ты хочешь от меня услышать? — Причину, — только Аластор открывает рот, Винсент тут же его затыкает и восклицает излишне драматично, — Нет, «мерзко», «противно» или «бесполезно» не считается! Расскажи мне о том, что заставляет тебя так думать. У тебя вообще был опыт? Он вполне себе допускает, что Аластор начнёт отстаивать ёмкость своих вечных аргументов и готов пуститься в разъяснение важности нормального разговора, но Аластор ничего из этого не произносит. — Был, — даже как-то тушуется. Он собирался бараниться с Винсентом и разговаривать про это явно не хочет, в шаге от того, чтобы послать его дальше рассматривать наркоманские сны, но зачем-то продолжает, — Неудачный. Будь он хорош, отзывался бы я так категорично? — Ну не знаю, вдруг тебе сам концепт не зашёл, ты придирчивый, — под скептичным взглядом Винсент сразу становится шёлковым и исправляется, — Нет, ну…! Люди разные. Я к этому. И вообще, ты сказал «каждый раз». Сколько этих попыток от «особенных» было? — Давай вот только отринем эту низменную ревность, — он закатывает глаза и скрещивает руки на груди, недовольный до одури, — Никому из них я не давал зелёный свет. Винсент фыркает. — А мне дал? Аластор дёргает подбородком вниз, а потом разворачивается к шкафчику, доставая оттуда первую попавшуюся бутылку. Из другого вынимает бокалы. — Ничем хорошим это не закончится. — Почему? — Винсент смотрит с какой хирургической точностью откупоривается бутылка, и всё равно замечает непонятную рассеянность и лишние движения, которые Аластор себе обычно не позволяет, — Ты...тебя заставляет это нервничать, — Аластор всё ещё не хочет встречаться с ним взглядами, поэтому Винсент пытается поймать его сам, — Насколько плох был тот опыт, раз ты решил забаррикодировать стену..? Вино разливается по бокалам. Один из них становится перед Винсентом, а ко второму Аластор возвращается на пристенный кухонный стол. Выпивает половину залпом и хмурится. Винсент пробует вино и кривится: — Ты покупал сухое? — Не нравится? — Я помню, что ты любишь жутко крепкий кофе и чай без сахара, в твоём стиле извращение. — Извращение? — Аластор прыскает, — Извращение это пицца с ананасами! — Да чтоб тебя! Ну и схренали это тебя заботит?! Ты не итальянец! И Аластор возмущённо хохочет, но молчит. Допивает бокал, наливает ещё. По-прежнему не смотрит на Винсента. — Ал, ну не налегай, — Винсент подпирает голову рукой и пилит чужую спину. Он не собирается бороться за зрительный контакт, потому что его тактика на самом деле не раз уже срабатывала на Аласторе. И как выяснилось — добровольно. Всего то дать ему чувствовать себя под контролем и вытянуть для себя лазейку, — Так насколько...плох? Аластор не слушается и продолжает пить. Он чуть не спотыкается, когда перетаскивает всё на стол к Винсенту и садится напротив. Всё ещё смотрит куда угодно, но не на собеседника. Крутит бокал, разглядывает в нём переливы от маленькой настольной лампы. — Насколько плохим может быть опыт, которого ты…не хотел? Винсент пару раз глупо моргает. В голове мигает индикатор загрузки и тревожная красная лампочка, а потом он переспрашивает: — Ты...не хотел? В смысле, как со мной? — Нет, — чуть дёргаются пальцы, его раздражают собственные нервы, но спокойно, всё под контролем, — Мы не были знакомы. Аластор выпивает ещё один бокал, стукает фалангами по столу и беспрерывно трусит ногой, ботинком попадая по деревянной ножке. Внутри Винсента что-то разбивается. Он пару раз немо распахивает рот, выглядя чересчур растерянным, а потом закрывает лицо руками и издаёт мученический звук. Аластор даже отрывает глаза от бокала, сбитый с толку реакцией. — Ты…тебя...блядь, это ахеренно важная информация! Я теперь буквально всё понял! Ты же…не можешь думать, что ненавидишь всю эту поебень не из-за этого? — он встречается глазами с Аластором и удивляется этому, но не даёт ему знать о своей мысли. Аластор же нарочито спокоен, его выдают только жесты, которые он сам сейчас не замечает, и отсутствие улыбки. — Я всегда не переносил подобную…близость, — он слишком старается подбирать слова, даже сам собой раздражён, — Просто после того случая это усилилось раз в…десять? Винсент теперь выглядит каким-то расстроенным. Возвращается виноватый взгляд, и Аластор отворачивается. Винсент забирает у него бутылку на свою сторону. — Почему ты согласился? Аластор в отместку перетягивает чужой бокал к себе и осушает его залпом. Винсент морщится и вздыхает, а Аластор внезапно встаёт и подходит к нему ближе. Отодвигает его стул, и пока Винсент не успел ничего брякнуть, опускается к нему на колени, прижимаясь всем телом, грудь к груди. Он рвано выдыхает горячий воздух в его губы и тут же к ним примыкает, целуя так, как никогда не позволял никому себя целовать. Он целует и не чувствует ответа. Потому что Винсент наоборот хватает его за талию и пытается оттащить. Аластор не может понять в чём дело, а тремор всё усиливается. Пульс подскакивает, дыхание сбивается. Аластор это ненавидит. — Заставь меня пожалеть, что я не сделал этого раньше. — Нет, нет, нет…нет…Стоп! Ему всё-таки удаётся сохранить какое никакое расстояние, но с колен он Аластора не спихивает. А когда проходит первый шок, чувствует дрожь тела на себе и вовсе пугается. — Ал, Ал, не надо, стоп. Подожди, — по спине бежит холодный пот, а голос становится мягче, — Ты только что сказал мне про изнасилование, а сейчас прыгаешь на колени и собираешься... — Ах, так теперь это смущает тебя? — Аластор звучит почти озлобленно, дёргается было слезть, но теперь чужие руки не дают двинуться. По спине пробегают мурашки, он невольно замолкает. — Я не это имел ввиду, я… — Сколько грязи ты повидал?! Немного, видать, раз это способно тебя подогнуть, — Аластор сам ощущает как дрожит и пытается сместить фокус на гнев, потому что не готов принять всю неустойчивость положения. И реакции свои не готов. Он их не контролирует. Не может. И это сильно нервирует. Винсент хватает его за подбородок и заставляет посмотреть на себя. — Ал, ты не грязный. — С каких это пор? Мои руки по локоть в крови, я читал оккультные книжонки и проводил обряды, чтобы после смерти угодить в ад и заиметь там недурное положение. Я убираю своих конкурентов, а иногда убиваю просто от скуки. И увечья наношу тоже от скуки. А вчерашнему мудаку вырезал печень и заставил тебя её сожрать вприкуску с коньяком! Трахал меня какой-то ублюдок или нет, не капля ли это в море?! Я..это, блять, мерзко, но это не так ужасно как мои заслуги. По меркам общества, потому что лично мне на это ещё и плевать, — он дышит скованно, ему это жутко не нравится, но становится лучше, когда удаётся вырваться из чужой хватки, чтобы можно было отвернуться, — Ты хотел попробовать. Что не так?! Винсент молчит. Вся эта грёбаная тирада для него совершенно ничего не стоит, потому что ещё вчера он стоял над могилой и смотрел как Аластор скидывает в неё изрезанное тело, чтобы тут же зарыть. И восхищался. Он видел всё от начала до конца. Как тело покидает жизнь от ударов ножом и кровопотери. Слышал крики, стоны и мольбы. Смотрел как лоскут за лоскутом Аластор собирает мозаику, вырезая куски плоти, а потом ковыряется в вынутых кишках — ищет печень. Сам копал могилу и помогал таскать мешок с мусором, а потом разделил с ним трапезу в виде вынутого из мертвеца органа. Аластор ещё и дохрена прекрасно готовил. И всё это восхищало его не меньше человека, который всё творил своими руками. Поэтому слова, что он услышал из его уст только что… были чертовски несправедливы по всем фронтам. — У тебя вопросы только к своей морали? Или, может, ты хотел бы узнать какого хуя я тут с тобой делаю? Какого хуя, например, меня не ебёт, что тебе плевать на чьи-то рамки? Или какого хуя меня не ебёт, что я преспокойно жрал человечину? Да не ебёт меня, главное, с кем и когда ты трахался! Меня ебёт только, что ты сам против был, потому что меня не ебёт что угодно кроме тебя и твоих ёбаных чувств! Винсент вернул руки на чужую талию, потому что Аластор снова попытался удрать. — Какая романтика, право слово. Ему действительно плевать на всё, кроме зависимого от власти и самолюбования маньяка! — А главное скромный, блять. Ал, прекращай эту хрень. — Ты не ответил на единственный вопрос, а пустился в разглагольствования о том, как тебе плевать, браво! — Заткнись нахуй! Не нужен мне такой секс, ясно?! Аластор оскорблённо открыл рот, но его тут же заткнули ладонью, не давая вымолвить и слова. И, видит бог, Аластор уже был готов отгрызть ему эту руку. — Я ещё не закончил! Это я предложил переиначить твои устои. Значит мне и выкручиваться! — Винсент понизил голос и добавил в интонации проникновенности, — Я хочу повести. И я выбираю сделать это так, как, мне кажется, уместно. Ты был прав, когда сказал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Именно! Не выйдет из того, что ты себе понавыдумывал! Поэтому дай мне задействовать способ, который получится точно, ясно? Винсент отнял ладонь от чужого рта. Какие высшие силы спасли его от мгновенной расправы одному богу известно, но выражение лица Аластора, сквозь скепсис, смягчилось, но менее злым и недоверчивым не стало. Ему пришлось несколько раз выдохнуть, чтобы продолжить тише: — И чем тебя мой не устроил? — Да ты же повторяешь то, что на тебе опробовали! Нужно оно тебе?! — Тебе нужно! Я пытаюсь быть хоть в чём-то из человеческих отношений уверен. И это каждый раз скатывается в какой-то бред сумасшедшего! — Не ты ли говорил, что это твоя слабая сторона? Так дай мне себя показать! Я уже со всех сторон тебя рассмотрел. Я знаю, что тебе твой контроль жизненно необходим, но человеческие отношения как раз и строятся на том, чтобы его друг другу передавать! Аластор устало вздохнул и опустил напряжённые плечи, скрещивая руки на груди. Казалось, он стал менее взволнованным от знания, что сейчас ничем таким они заниматься не будут, однако теперь его донимала неизвестность. — И что ты предлагаешь? — Ну, — Винсент потёр подбородок, рассматривая чужую грудь, — Ты только что прыгнул мне на колени, облабызал где только можно, впился мне в губы как пиявка. Аластор готов был чем-то ударить этого горе-очевидца, но сдержался из последних сил. — И, раз мы уже на таком уровне взаимодействия, предлагаю продолжать закреплять отношения. менее резвым способом.., — Винсент исподлобья глянул на неизменно оскорблённое лицо Аластора и поспешил добавить, — Тебе самому это сейчас ни к чему! Зачем тебе это терпеть?! Не создавай проблему на ровном месте. Винсент подхватил Аластора под бёдра и встал со стула вместе с ним, тут же быстро опуская вцепившегося мужчину на пол, чтобы остаться с целыми костями и с обеими руками на месте. Ладони тут же взлетели в знаке капитуляции, а после нескольких секунд молчания он робко протянул руку к чужому запястью, чтобы несильно потянуть за собой, при том придавая лицу такое невинное выражение, что Аластору захотелось в него плюнуть. — Пойдём в зал, Ал, — Аластор не сопротивлялся, но Винсент и без того видел написанное на его физиономии недоверие и явное недовольство. Тем не менее, он всё-таки последовал, однако без комментариев не обошлось: — Перестань. Верни себе свою наглость, не то я восприму это на свой счёт и снова отнесу тебя к индивидам с «особенностями». Я конечно мог предположить, что у тебя есть психическое заболевание, оправдывающее твоё лояльное поведение, но мне ближе просто назвать тебя идиотом. — Не выдумывай мне оправдания, я не жалею никого! К тому же, ты сам то свои взгляды пересмотреть пытаешься. Как это сделаешь по другому? Они оказываются в зале и Винсент спешит к стоящему недалеко проигрывателю. Пока Аластор, скрестив руки на груди, терпеливо ждёт его, тот нехитрыми махинациями настраивает прибор на нужную волну, и в комнате начинает играть мелодичный инструментальным мотив. Винсент возвращается к Аластору и совершает мягкий поклон, театрально предлагая партнёру ладонь. — Ты серьёзно? — интонация звучит настолько скептично, что для полноты картины не хватает только слетевших со струн смычков на фоне. Он отводит взгляд в сторону, почти истерично ухмыляется, а потом, с делано экспрессивным хлопком, выполняет немую просьбу, тут же затянутый в чужие объятия. Винсент прижимает к своему животу чужой, ведёт его за собой, подстраиваясь под ритм мелодии. Сильная доля повторяется глухим стуком шагов совсем недолго, после того как танец начинает походить на что-то более беспорядочное, но с тем же размеренное и спокойное. Полностью ведя партнёра за собой, шаг за шагом закручивая по комнате, он также чувствует сильное его напряжение. Аластор совсем не пластичен сейчас. Он двигается машинально и полностью это контролирует. Не даёт себе прочувствовать ни музыку, ни прикосновений. Пытается отгородиться от них, просто дать Винсенту то, что он хочет и забыть. Винсент ему этого не прощает. Сначала замедляет шаг и водит уже не так рьяно, смотрит на него, не отрываясь, и прижимает за талию ближе. Почти в самые губы начинает шептать: «Раз, два, три...раз, два, три» Аластор чуть ли не давится. Он на секунду чувствует, что хочет содрать с себя слой кожи, потому что много. Много рук, много звуков. Чужое дыхание на губах, мягкое нажатие пальцев на позвоночник, — благо, что сквозь ткань, — низкий голос оппонента. Всё это кружится в голове, но не приносит...сильного отторжения? Этого просто много. Непривычно и неудобно, но не противно. Но от этого ощущения всё ещё хочется поскорее избавиться. Думается ему, что это всё бред полнейший. Да и зачем Винсенту, в самом деле, устраивать танцы с утра пораньше? Они не успокаивают, не слишком сближают…разве что излишние прикосновения вызывают волну негодования и тревоги, с каждым разом приближая момент, когда ему всё это встанет костью в горле, и он взбесится, снова смоется да поминай как звали. Но, несмотря на все предсказания, Аластор потихоньку вливается, движения становятся не такими деревянными и ломкими, как были несколько мгновений назад, а очень даже плавными и гибкими. Такими, какие он всегда практиковал на банкетах и различных культурных собраниях. Он просто адаптируется и подстраивается. Это просто включено в быт. Привычно и размеренно. Даже не так уж и напрягает внезапное наличие партнёра, но всё-таки... Танцевать со случайными девушками — одно. С человеком — мужчиной --, который обещал повести и сделать всё так, как считает нужным, обозначая это чудное времяпровождение как первый шаг — совершенно другое. Настолько другое, что это не может никак отойти на второй план и дать Винсенту нормально вести танец. Аластор, сам себе удивляясь, наступает ему на ноги. Несколько раз. И чертыхается под нос. Но Винсенту словно совершенно плевать. Он снова чуть замедляется, но мгновением позже уже дышит ему на ухо: «Раз, два, три», уводит руку с поясницы куда-то вверх, гладит по спине и продолжает ступать в ритм музыке. Аластор на таких моментах теряет дар речи. Он чувствует… именно то волнение, которое обычно следует за пристальным вниманием от этого человека. И всю дорогу не может с ним справиться. Он уже пластичен, он гибок, он перестаёт топтать чужие ноги. Но чувствует, что его всё ещё коробит, пусть что-то из атмосферы, над которой постарался Винсент…помогает. Да уж, наверное из всего, что ему предложили и что предлагал он нельзя было выбрать ничего, что поддалось бы изменениям. Глупости. И он не знает что делать. Он погружён в глубокое смятение с головой и просто...повторяет. Не отстаёт и пытается не думать, нахрен, ни о чём, что бы не подкидывала дурная, наученная горьким опытом, голова. Они кружатся по комнате и Винсент, кажется, настолько погружён, что перестаёт контролировать свои реакции на Аластора. Его сильно ведёт и плавит от этой атмосферы. Ему сегодня позволено больше, чем он мог бы представить. Могло быть ещё больше, но Винсент сознательно игнорирует этот факт, чтобы тем большим всё и не закончилось. На самом деле он удивлён, что Аластор в самом начале не послал всё это к чертям и не вылил на него партию нецензурных выражений. Может, Винсент действительно смог зацепить его словом...? Аластор вздрагивает, когда его неожиданно чуть ли не роняют назад — прогибают, и выдыхает сразу весь воздух, однако теперь слишком сильного напряжения не чувствует. Неужели привык? Он успокоился...? Где-то в голове ревёт сирена, а обычные выученные эмоции дают странный сбой. Винсент останавливает счёт и спокойно разглядывает знакомые черты, замечает во взгляде вопрос и мягко ему улыбается. — Посмотри, ты почти почувствовал себя лучше в знакомой атмосфере. Аластору хочется язвить, злословить и оправдываться. Винсент ему этого не позволяет. Они всё ещё в этой неустойчивой позе, и Винсент держит его крепко, Аластор даже не сомневается в том, что его не уронят. Однако его быстро поднимают и тянут сесть на пол. Винсент в позе лотоса ждёт, пока Аластор разместиться напротив и слушает долгожданную тишину из-за замолчавшего проигрывателя. Аластор же, уместившись, сутулится и смотрит задумчиво. На его лице нет ни грамма улыбки — только несвойственное ему умиротворение, перемешанное с замешательством. Но когда он говорит, он не сомневается, а констатирует факт: — Это глупо. — Почему? Винсент решает не уточнять, он сразу пытается сложить обобщающую картину, зная, что Аластор не ответит ему так, как сейчас нужно. — Я нормален. У меня всё чудесно, я вполне могу объяснить каждую свою эмоцию и с таким же успехом их контролировать, — он выпрямляется и теперь почти создаётся ощущение, что совершенно ничего нетипичного не произошло, — Всё это...напоминает какую-то слащавую мелодраму. Идиотизм. Винсент опирается на колени локтями и оказывается ещё ближе. — Ал, — зовёт, пытается обратить на себя внимания больше, чем Аластор хочет дать, — Почему ты согласился? Аластор чуть отодвигается и Винсент не комментирует это. Сидит на своём месте, в такой же позе, совершенно спокойно ждёт, когда ему ответят. Если это вообще произойдёт. — Страхи нужно обрубать на корню. Винсент смыкает губы. Ему вдруг становится очень тошно, с тем же и тоскливо. Но лицом он этого показать не посмеет. — Поэтому ты решил, что мой способ — детский лепет? — Разве это не очевидно? — Нет. Аластор отворачивается, теребит воротник, словно ему стало душно. — Я всегда знал, что мозгами ты не отличаешься. Винсент хмыкает. Его обычно жутко выводят подобные заявления и остроты Аластора, но сейчас это становится совершенно не важным. Если это поможет продолжить с ним говорить — пусть треплет что угодно. Винсент потом отыграется. — Расскажи мне, как ты собирался пережить то, о чём требуешь? — Как это делают нормальные люди. — Мгм, — Винсент наклоняет голову. Аластор чувствует себя пойманной в банку бабочкой и это совсем не делает погоды, — А с каких пор ты признаёшь, что боишься чего-то? — Я человек, мне свойственно… — Аластор слишком скоро возвращается к стадии, когда очень хотелось содрать с себя кожу и невольно ёжится. Всего пару секунд назад он чувствовал, что возвращает себе некий привычный вид и уверенность, но его снова настигает это премерзкое чувство. Разговор, невообразимо душный, заставляет провалиться обратно. Он просто не понимает как ещё не заехал кулаком в эту скуластую морду. Надо заканчивать этот цирк, — Я хочу вымыться. Краем глаза Аластор ловит чуть заметное напряжение, прошедшее по телу напротив. Хотя голос и интонация совсем не меняются. — Хорошо. Аластор прыскает. Становится до абсурда смешно, но спрашивает он более менее спокойно: — Тебя это не оскорбляет? Винсент не хочет продолжать эту тему. Ему становится физически больно слушать. — Почему должно? Это же не относится ко мне, — Винсенту очень хочется подсесть ближе, — Ради бога, если тебе станет от этого лучше. Аластор ещё долго просто смотрит на собеседника и молчит. На лице его написано возмущение практически личного характера. Может ли быть, что он воспринимает оскорбление на свой счёт вместо Винсента? Так ли они близки, чтобы чувствовать пополам? Или ощущать чужое раздражение как нечто собственное, даже если это касается только партнёра? Даже если это не касается партнёра. Такое было несколько раз, и всё своё негодование за фривольное поведение по отношению к Винсенту Аластор вымещал на трупах их общих неприятелей. Как раз тех несчастных, чей язык посмел посеять смуту и раздражение в голову, по большей части, второму. И это списывалось и относилось к их общей цели, которую они успели для себя поставить. Не к тому, чем являлось на самом деле. А теперь Аластор чувствует, что сам ляпнул и сам оскорбился. Превосходно, блять. Когда такое в последний раз было? И что делать в таких случаях? Пулю в лоб себе всадить, пожалуй. Чтобы никогда больше не пришлось беспокоиться из-за подобной ереси. — Идиотизм, — Аластор буквально подрывается с места и в два шага минует комнату. В квартире быстро раздаётся хлопок двери. Винсент морщится и, сгорбившись от досады, вздыхает полной грудью. — Пиздец.