°`°`°`°
31 января 2026 г., 08:08
Примечания:
Работа планировалась лёгкой, с большим количеством юмора, shy-moments и по списку. Но меня утянуло в глубину. Здесь про искусство прочувствовать, но очень хочется отсюда выбраться на свет, мыльные пузыри и шутки. Если у вас тильт - вам понравится.
°""°""°"""°
Серые многоэтажки уныло молчали. Создавалось впечатление, что каждое окно - глаз. И эти высотные чудовища не моргая следят холодным стеклом за ними - охотниками. Мутные, блеклые болотно-зелёные стены окружали, почти давили. Маленький лабиринт для маленький мышей. И это называлось Большим Городом. Люди именовали его «Токио». Мир продолжал быть ярким. Солнце, середина июня, реклама яблочного сока ярко-зелёными лампочками мигала на вывеске супермаркета среднего чека. И день, будто бы, такой обычный. «Штаб, я Альфа-2. Операция завершена. В Ямасита-тё цель перехвачена и уничтожена.» «Штаб - Альфе-2. Возвращайтесь на базу.» Вертолёты и дроны, слетевшиеся над уже поверженным кайдзю, как мухи на тухлое мясо, по сигналу дали крюк, развернувшись и покинув эпицентр... Остаточная душная пыль оседала в воздухе. Джисон медленно запрокинул голову вверх. Длинные провода свисали с массивных балок крепежа к трупу кайдзю, похожие на чёрные спагетти. ― Есть хочется... ― Ааах, серьёзно?! Как ты можешь думать о еде рядом с этим!! ― стонет Хван. Сидя рядом на корточках, он рьяно трёт руки в белых перчатках друг о друга, в попытках смыть с них кровь. Сынмин молча и медленно выливает воду из бутылки тонкой струйкой тому в ладони. Вода окрашивается в бледно-розовый, образует лужу на асфальте и медленно впитывается. ― Ыыаархх! Чёртов Хан Джисон! ― рявкает всё тот же Хёнджин, раздражённо зачёсывая мокрой рукой блондинистые волосы назад. ― Ты не мог попроще целиться? Разодрал кайдзю так, что весь округ в кишках и крови. Кровяная сирена ты. ― Я такой. ― усмехается Джисон, медленно облизывая нижнюю губу. Язык цепляет полу-засохшую кровь монстра. Они знают, кровь конкретно этого типа - безвредна. Поэтому охотник смакует привкус своей работы. Гадкий. С ноткой адреналина. Одежда липнет к Хану влажная от всё той же крови. Уничтожить такую махину - значит устроить из её внутренностей фейерверк. Тёмные волосы засыхают острыми прядями. Он насквозь в запахе железа, отшаркивает щёку от противно-стягивающей её тонкой багровой корки. ― Он, наверное, не придёт. ― Сынмин как всегда отзывается нейтральным тоном. Что-то сродни системы оповещений, только тише и не нагоняя панику. Не расстраивает своих, не шумит. Классный парень. Джисону и Хвану бы у него поучиться. А фраза, адресованная «Кровавой сирене», остаётся висеть в воздухе. Хёнджину как-то некомфортно, до толчка языка за щёку. Потому что Джисон всегда бесится, если у поверженного кайдзю не появляется тот самый, на котором у Хана свернуло голову. И вместо того, чтобы жрать не явившегося парня глазами, Джисон будет жрать мозги своим напарникам. Участь такая. По узкой серой улочке к эпицентру подъезжают три белых рабочих минивэна, принадлежащих компании по уборке останков убитых монстров. Разной комплектации парни выбираются из салонов, достают оборудование: резаки и пилы. Они все в белых плотных костюмах, с чёрными ремнями для карабинов на торсе. Каски с прозрачным визором скрывают лица почти полностью, но Джисон не замечает заветных двух отличий. Выжженные белые волосы. Унылые глаза. ― Пакуемся в «Стрекозу». ― с пассивной агрессией цыкает Джисон, облизывая верхний ряд зубов: пытается сдержать вспышку гнева. С самоконтролем у него всё совсем плохо. ― Верно. Пора бы. А то капитан опять все уши прожжёт насквозь выговором о том, что нас перед прессой сегодня не было. ― Хёнджин рокочет липучками на массивных белых перчатках, похожих на байкерские и стягивает первую зубами. Они забираются в вертолёт уже во время бледно-золотого заката. «Стрекоза» спокойно ожидает их на площадке одной из высоток. Сынмин благодарит что лопасти не запустили раньше времени - он ненавидит, когда его сдувает вместе с мелкой пыльной крошкой с края здания.°""°""°"""°
― Ли Минхо... Ли...Минхо... Минхо... Морщась, Хёнджин не выдерживает и ударяет страдающего Хана по груди, пока тот лежит на его коленях, задрав руку к небу, словно очерчивая пальцами незримый силуэт понравившегося парня. Уже какое-то время они ждут Сынмина на длинной лавке под раскидистым шуршащим деревом, почти не развивая диалог. ― Джисон, завязывай. Это уже походит не на сопливую романтику, а на звуки с сайта для взрослых. ― Мы уже вполне себе в том возрасте, чтобы прямо говорить о своих желаниях. Не пытается оправдаться Хан, чёрной кошкой потягиваясь на бёдрах друга, лёжа на тех головой, жмурясь от налипшей полуночной сонливости. ― Он же сердечник. Вот и придумай что-нибудь связанное с этим. Хёнджин хороший, правда. Он хотя бы пытается помочь в любовных делах. Хотя бы как-то. Потому что Джисон - он ведь совсем одичалый. А Минхо... Ах, Минхо... Минхо выглядит как какой-то особенный вид маугли. Маугли-альбинос. Такой, загадочный и отстранённый. ― Сердечники - это больные. А он что-то типо хирурга для кайдзю, только наоборот. Патологоанатом...? ― вздыхает Хан хрипло. ― О да. Патологоанатом. Хёнджин щёлкает пальцами так, словно вся проблема уже решена. Он то в любви смыслит ещё меньше, чем Джисон. Джисон чувствует хотя бы влечение. Азарт, голод и всё остальное в его голове тёмным туманом обволакивающее. Хван же не чувствует вообще ничего. ― Мне что, предложить ему прогулку по трахеям? ― морщится Джисон, но даже так, в своём ленивом пренебрежении, выглядит красиво. Все это знают. Знают, что Джисон хорош. Джисон хорош собой, Джисон хорош в деле и «Джисон, хорош!» - в контексте того, чтобы он вдарил по тормозам, а то перегибает. Но сейчас это будто знают все, кроме самого Хана. И сейчас, конечно же, Хан перегибает, слишком волнуясь о том, чтобы заговорить с тем беловласым Минхо - холодным парнем из лабораторного центра, который координирует работу уборщиков в зоне сердца. ― Джисон...вообще-то по аортам... ― к ним тихо подходит Сынмин, относивший автоматы в оружейную. Они втроём уже успели переодеться. Задержавшийся Ким в белой кофте на замке с высоким воротом, Хван в серой толстовке, застёгнутой почти до верха и белоснежной футболке. Джисон в чёрной футболке и серых джинсах. От него слабо пахнет потом и кровью кайдзю, но чистюля Хван не возмущается. В Джисоне притягивало даже это. ― А, да. По чужим трахеям люблю гулять я. Ему вряд-ли понравится. Джисон накусывает пальцы. Сильно. Почти бешено. Он, наверно, обглодал бы их уже, если бы резцы были поострее. Всё потому что Хан знает, что Минхо этот, помимо того что он°""°""°"""°
Рука в белой медицинской перчатке идеально держит новый хирургический скальпель. Медленным надрезом из небольшого сердца пускают кровь, собирают ту в пипетку. Из неё тяжёлая капля падает на прямоугольное стёклышко. Окрашенное в алый, оно всё теми же руками вставляется в крепление под микроскопом. Ли Минхо сосредоточен, но его лицо не выглядит напряжённым, а взгляд чересчур собранным, нет. Минхо выглядит недовольным из-за опущенных уголков пухлых губ и сонным из-за полуприкрытых глаз. Но Джисон знает, что тот сконцентрирован на своей работе. Сердечный патологоанатом, уборщик на грудинной зоне и, кажется, исследователь кайдзю. Какой же он в этом месте нужный. Джисона это бесит. Он ненавидит всех, кто с Минхо здоровается. Минхо никому не отвечает. Сам Джисон единственный, кто никак не пытается заговорить с Минхо. Это Джисона тоже бесит, но, почему-то, отчасти кажется правильным. Мимо кабинета то и дело шманают другие медики в белых халатах, их лупоглазые новички, заглядывающие в открытую дверь мимоходом, чтобы узреть работу Ли и девушки с папками бумаг о лабораторных исследованиях. Все говорят Минхо «здравствуйте». Джисон нахально зашёл, даже не поздоровавшись. Он просто стоит и смотрит за работой беловласого. Волосы у Минхо действительно настолько белые, словно тот вымыл их хлоркой. А ведь если так подумать...Минхо тоже насквозь в крови... От этой мысли становится приятно. Какая-то доля расслабления растекается по телу, позволяя удобнее опереться поясницей на дальний металлический стол и скрестить руки на груди, обтянутой чёрной футболкой. Хан пришёл в исследовательский центр даже без формы охотника. Просто левый малый. Но зная процент его боевого потенциала - никто не раскрывает и рта. По белым перчаткам крапинками расползается кровь. Из лопнувшего левого сердечного желудочка она брызжет струёй. Алой змеёй та набрасывается на воротник белого халата Минхо, стекает ниже крупными каплями и впитывается в ткань. Джисон смотрит хищно. ― Красиво. Продолжая копаться скальпелем и пальцами в важном органе кайдзю, Ли с промедлением поднимает лёгкий взгляд, после возвращаясь к работе. Тело Хана мелко потряхивает от восторга, что эти холодные глаза посмотрели на него. Он ещё не знает, что Минхо прокручивает голос охотника в голове бесконтрольно и беспрерывно. Одно только джисоново «Красиво», обращённое к окровавленному Минхо, а тот уже отправляет это звучание голоса себе в долгосрочную память. Какое-то время они работают в тишине. Ли - работает. У Хана в это время работает только зрительная память на этого парня. ― Я представлял твой ствол. Джисон напрягается. Что Минхо только что сказал? ― Лёгочный, имею ввиду. Что ж. Спасибо ему за уточнение. Но Джисон уже в ответку представил _не_ лёгочный ствол. Что ж. Что ж. ― Кхм... ― Хан глухо прочищает горло. ― И как...? ― Три года назад. Нападение огромного количества кайдзю на базу. Уровень их опасности - кардинал. Минхо откладывает окровавленный скальпель - с металлическим звуком тот бряцает о чашу. Охотник резцом закусывает уголок губы изнутри и сразу же после слизывает привкус крови с мягкой тёплой плоти, разорванной клыком. Кровь, кровь, кровь... Сколько же вокруг них и в них самих крови... Родной вкус, родной запах... Всё пропитано ей, тёплой, почти горячей... Согревающей кровью... ― Сколько тебе лет тогда было, Джисон? Он знает его имя. Знает его имя. Как приятно. Хан почти рокочет. У него сводит мышцы изнутри, они ноют в желании движения: приблизиться к Ли, понюхать его по-звериному. Сжать его в руках. Сжать. Сжать. Сжать. ― Двадцать... ― лениво выдыхает горячий воздух Хан. ― Мне было двадцать. ― Боевой потенциал на тот момент - пятьдесят шесть процентов. Разве... ― Минхо толкает язык за щёку, непроизвольно сглатывая и теперь его чёрные зрачки, направленные на Джисона, кажутся обжигающей наждачкой. ― Разве ты тогда не был ещё зелёным...? ― Ты хочешь покопаться во мне? Глазами сейчас меня не раздевают, а выворачивают. С мясом. Ты так сильно любишь исследования, Минхо... Знаешь, чего я пока не понял? Важно ли тебе, что за существо будет лежать на твоём столе. ― Я тоже задаюсь вопросом на твой счёт. Ли Минхо поворачивается к охотнику спиной. Как опрометчиво. Он откладывает окровавленную чашу с острым хирургическим скальпелем в раковину, медленно снимает халат. Его лопатки под белой рубашкой двигаются завораживающе, будто плавники белых акул, прорывающие морскую гладь. ― Человек ли ты, Джисон...? У Хана пересыхает в горле. Он лижет губы, сглатывает, закусывает нижнюю и улыбается сдержанно, куда-то себе под тяжёлые берцы на высокой шнуровке. ― Если ты не чувствуешь жизнь - это лишает тебя человечности...? Они молчат друг-другу в глаза пять бесконечных секунд. Джисону хочется фыркнуть от такого взгляда медика. Такого, будто он его понимает. Или, по крайней мере, может понять. ― Это лишает тебя человечности даже по отношению к самому себе. Тихо, холодно, неожиданно точно. Будто Хану вкололи обезбол, а потом проткнули онемевшую плоть грудины скальпелем. Может быть медленно, нежно, точно в солнечное сплетение. Но всё ещё обжигающе горячо на начале и сковывающе после. ― Кайдзю номер девять... Ты напоминаешь мне его. ― Джисон хрипит это тихо. Пить хочется невыносимо. Здесь не такая высокая температура, нет. Здесь действительно высокое напряжение между ними. Это первый раз, когда они разговаривают. Общаются. Произносят что-то друг для друга. Слушают друг-друга. И этот момент кажется ценным. Для Джисона уж точно. Для него ценность представляет весь Ли Минхо полностью. Целиком. До каждого кусочка. Но полноценного выстроенного диалога у них не происходит. Какие-то обрывочные фразы друг для друга. Чтобы что-то спросить, что-то понять. Словно всё только по делу, только те искренне интересующиеся импульсы и никаких разговоров о погоде или еде в столовой. ― Если бы я был монстром - ты бы убил меня, зам-ком Хан Джисон? Минхо оборачивается. На его белоснежной рубашке застёгнуты все пуговицы до единой. Джисону не нравится. Хочется их разодрать, чтоб отлетели. «― Это лишает тебя человечности даже по отношению к самому себе.» - вот оно. Двойное дно этой фразы удалось понять только сейчас. Если бы Минхо не задал этот вопрос... Что тогда? Тогда бы Джисон думал, что о нём тут...заботятся? Может доля правды, какая-то истина, искренность и была заложена в ту фразу. Понимание. Ведь в Ли есть что-то такое, такое же или, по крайней мере, очень похожее. Но всё же - Минхо не забывал и о себе. Инстинкт самосохранения. Чувство безопасности. В присутствии охотника Хан Джисона это было ощущением отсутствия безопасности. ― Ты боишься меня, Минхо? Заместитель командира по борьбе с кайдзю спрашивает не сразу. Он какое-то время молчит, смотрит. Кажется даже не думает. Просто наслаждается видом, внешностью Ли Минхо. ― Я знаю сколько ты следил за мной. Вот оно. Это чувство, взбирающееся всё это время вверх по позвоночнику. Позвонок за позвонком, пока не настигнет шеи. Чувство, способное укусить за загривок. Пустить мурашки по телу, заставляя конечности неметь. Минхо ему признаётся, но Джисон выглядит так, будто всё это время и так знал. Знал, что играет не в скрытую. Знал, что Минхо каждый раз фиксировал присутствие зам-кома третьего дивизиона. ― Разве мы не оба занимались этим в отношении друг-друга? И только ли этим? Минхо сжимает челюсти, задирая голову к верху и смотрит исключительно в левый угол потолка. Никак не на охотника. Ни за что на Хан Джисона. Потому что тот не выдерживает. Он подходит ближе, ближе, ещё ближе. Встаёт почти вплотную так уверенно, будто ему можно. Медик чувствует жар, исходящий от его тела. Они сейчас были так близко. Они были такими не разными. Их мыслительная схожесть. Что-то одинаковое не только по строению, но и по идейной начинке в этих глазах, редко ловящих инородные белые блики. Что-то одной породы под слегка разными шкурками. Как чёрная и белая лабораторные крысы. Джисон, прижимающий отсутствием личного пространства Минхо к стене - чёрная. Минхо, нежелающий вступать в грызню, тянущийся как можно дальше в сторону, но тихо остающийся на месте - белая. ― Исследователь Ли! Я забрал результаты гемопоэза нового вида кайдзю!! Вы были правы, из-за бескостного строения этих тварей, кровь образуется у них в печени и селезёнке, как в раннем развитии у...плода... С шумом влетевший в кабинет к старшему по отделу, Ли Феликс с забавным блондинистым хвостиком на затылке, перестаёт трясти рабочими бумагами с ярко-розовыми и кислотно-жёлтыми закладками (это в его стиле), медленно опуская руку вниз. ― Ой... Я... Это... Не вовремя, да...? Он переглядывается между наводящим жуть чёрным зам-комом третьего дивизиона и белым медиком, по совместительству своим начальником. Оба молчат. Оба смотрят на него. Феликс начинает чувствовать себя маленьким джунгарским хомяком, способным прямо здесь и сейчас умереть от сильного стрессового фактора в виде одиночества, которым его одарили, словно игнорируя как его присутствие, так и заданный после вопрос. Но младший исследователь отмирает сразу после Хан Джисона: тот отходит от Минхо, вжимающегося в белый шкаф с рабочей одеждой. ― Нет, ты как раз очень вовремя. Спас вашего всеми обожаемого исследователя Ли. Глаза СО-шника чёрные. Настолько чёрные, что отшагнувшему назад Феликсу, чтобы освободить проход, мерещится их синеватый оттенок. Хан смотрит прямо на него. Нет. Куда-то внутрь него. Неописуемое ощущение. У младшего исследователя тут же что-то щекочет в груди. Такой глубокий, тёмный цвет с синеватым оттенком, помимо глаз Джисона имеет только венозная кровь. Наверное так он Ликсу и запомнится. ― От...кого...? ― От меня. На самом деле, Феликсу почти не страшно. В нём что-то есть, в этом Хан Джисоне. Что-то притягивает. Не потому что он такой отстранённый, со знаком минус, а неразумного Феликса к нему тянет, будто магнит со знаком плюс. Нет. А потому что в этих глазах, почти звериных, есть что-то...тёплое. Об этом ему говорил Хван Хёнджин. А если уж Хёнджин нашёл в своём зам-коме и, что не менее важно, друге что-то тёплое - значит так оно и есть. Хван ведь не чувствует вообще ничего. Может, почти ничего. Может, какие-то крохи. Но если такой Хван что-то в этом парне если и не почувствовал, то разглядел - это почти как видение потустороннего. Особенный дар. Интересный потусторонний Хан Джисон. ― А... Ясно... ― всё что получается выдавить из себя у Феликса. Он улыбается уголками губ. Джисон словно считывает с него отношение к своей персоне и уходит. А Ли Феликс воодушевлённо вздыхает, поджав губы. Может они даже могли бы подружиться...? Ликс позвонит после рабочей смены Хёнджину по их традиции созваниваться в 23:00 и обязательно про этот день расскажет. Забытый на фоне Минхо, всё это время не отлипающий лопатками от шкафа, медленно стекает вниз, опускаясь устойчиво на пятки. Его выдох выходит слегка дрожащим от перенапряжения. Бледные пальцы хирурга расстёгивают три верхние пуговицы белоснежной рубашки, отчётливо пахнущей свежим кондиционером для белья, чтобы ослабить давление на шею, из привычно незаметного вдруг ставшее удушающим. ― Феликс, что там с живым образцом. Кайдзю устранили или оставили на дообследование? ― Ждут вашей проверки, исследователь Ли. Результаты всё-таки доходят до рук Минхо, протягиваются к ним своими местами загнутыми уголками страниц. Но старший всё никак не возьмёт в руки. Ни их, ни себя. Выбеленные волосы отчасти закрывали глаза, всё смотрящие в пустоту длинного узкого коридора исследовательского центра Японии.°""°""°"""°
― К чему готовишься - то и грядёт. Понимаешь? Это всегда так работало. Феликс, стоя в стерильном медицинском халате на стерильной кухне исследовательского центра заваривал себе кофе. И всё равно для нервного в последнее время Минхо этого было недостаточно. Он в третий раз за получас пшикает себе на руки антисептиком. Растирает, скрепляет пальцы в замок. Со стороны это действо выглядит, как переплетённые и вывернутые между собой рёберные кости. Ли к тому же побледнел - совсем не вылезал из их хирургической псевдо-операционной. Как Феликс слышал от опытных - настоящих и живых людей, офицеров СО - Ли Минхо никогда не оперировал. Не лечил. Не спасал. «Наверное, он и спасать то не умеет.» - думает его однофамилец Ли Феликс, пока старший ему не отвечает. «Ни других, ни себя.» Минхо кажется его и не услышал - где-то в своих стерильных мыслях бродит. ― Джисон ненормальный, но хороший. В твоей степени хороший. ― Что? Старший медик спрашивает не так, словно просит повторить. Этот тон скорее несёт подтекст «зачем ты это сказал, в честь чего озвучил.» ― Я думаю тебе нужно было это услышать. Какое-то послабление для твоей напряжённости. ― пожимает острыми плечами, обтянутыми белым накрахмаленным халатом, Феликс. И дверь на кухню с грохотом отлетает в стену. Ликс от неожиданности расплёскивает сладкий кофе с молоком на мраморную столешницу, но даже не выругивается: хватается за сердце, шумно вздыхая и тихо бурчит себе под нос о том, что так и штукатурка посыпаться может, пока вытирает последствия. Минхо, вообще-то, даже не дёргается. Он услышал ещё с коридора эти шумные, тяжёлые, но вальяжные шаги. У медиков не такие тяжёлые ботинки. Офицеры СО-шники или даже их капитаны дивизионов - так не ходят. Это может быть только один человек. Хан Джисон рухает тяжёлым грузом, как мешок с боеприпасами, за стол к беловласому исследователю. На нём чёрный растянутый лонгслив, открывающий острые ключицы с крепкой шеей, серые джинсы на высокой посадке до самой талии и на ней - широкий ремень из чёрной кожи. Пока Ли рассматривает пришедший, нет, нахально заявившийся на чужую территорию объект, заместитель командующего отрывает от квадратных картонных коробок мешающиеся боковые клапаны, чтобы проще было есть. Горячая лапша в остром томатном соусе, контейнер с жареной свининой, ещё один контейнер риса, копчёные сосиски, свежие нарезанные помидоры... ― Что это... Тихо спрашивает Минхо. Джисон уже с привлекательными звуками уминает одну из двух коробочек лапши, подцепляя ту палочками, даже не удосужившись остудить такой кипяток, от которого идёт пар. Феликс молча закатывает глаза, пшикая на столешницу обеззараживающим средством для уборки, чтобы уже навести себе новый кофе и уйти в кабинет - нужно просмотреть результаты лабораторных проверок, сделать к ним сноски и ждать дальнейших команд свыше. Он думает, что старший коллега ещё никогда не вёл себя как идиот, пока дело не коснулось этого СО-шника Хан Джисона. Минхо словно не желает сам пошевелить мозгами, потому что боится получить ответы. И ответы возможно куда глубже, чем может увидеть со стороны тот же Феликс. Но разве это не очевидно? Разве это не очевидно? Оказывается, тот самый Безразличный Хан Джисон умеет проявлять заботу. Хёнджин значит дело говорил - их зам-ком и правда не такой жуткий тип, каким его многие считают. Теперь Феликс Хвану верит ещё больше, чем до. ― Я столько не съем. Помогай. ― Детские игры... ― Палки в руки и ешь молча. Тихие попытки Минхо препираться, Хан осекает сразу же. Он хочет поесть с Минхо - значит он поест с Минхо. Проблем Джисон не видит. Проблемы Джисона боятся. У Со-шника на шее пленительно вздувается венка, когда он усиленно жуёт твёрдое волокнистое мясо, не отрывая взгляда от своей коробки с лапшой. Ли долго смотрит на него и тихо сглатывает. Джисон всё же поднимает взгляд, метает его пулей на того, кто нравится. Возвращает внимание к еде. Конечно же он заметил, что исследователь всё ещё не притронулся к блюдам. А зам-ком не любит задержек в исполнении. ― Три. Он перехватывает палочки своими длинными, погрубевшими от работы пальцами удобнее. ― Два. Накручивает на них действительно огромный клубок горячей лапши со стекающим с неё соусом и поднимает обжигающе-спокойный взгляд на Минхо. Ли не знает, к чему готовиться, но знает, что уже ему проиграл. Такому Джисону не проиграть не получится. Понимание ситуации отчасти присутствовало: возможно стоило наконец-то отмереть, собрать себя, палочки со стола в руку и начать есть самостоятельно. Но чёрт. Но блять. Как можно было вообще пошевелиться перед таким заместителем командира? ― Один. А теперь открывай рот. Палочки с накрученной лапшой почти тычутся в пухлые губы Минхо. Он смотрит холодно. Хан смотрит чертовски горячо. ― Это...не стерильно. Здесь твоя слюна. ― несмело, спотыкнувшись на полуслове, Ли разрушает возникшую тишину в попытке выстроить хоть какие-то личные границы. ― О, да, здесь всё в моей слюне. Обильно. ― Джисон нахал. ― Это не помогает. ― щерится на него Минхо. ― Ты представлял между нами вещи похлеще простого обмена слюной. Хочешь я озвучу всё самое не стерильное, что мы с тобой могли бы сделать? ― Джисон паршивец. ― Закрой рот. ― Ли старается не задохнуться. ― А ты открой. ― Джисон невыносимо самоуверен. Феликс, который, вообще-то, всё ещё здесь, хватает свой кофе с молоком, чудом вновь не плеснув его на стол и в ускоренном режиме сматывается с кухни исследовательского центра, чтобы им не мешать.°""°""°"""°
Джисон для других - это лето в середине зимы. Это воскресенье в начале субботы. Джисон для себя был уже смертью в склепе своих понедельников. Их местный психолог говорил что-то про отдых и «на грани от выгорания с эмоциональным истощением». Зам-ком был готов уже лопнуть, как лампочка, но нашёл свою безумную причину держаться. Нашёл холодного Ли Минхо. Ещё психолог советовал ему дыхательные практики, расслабляющий тёплый душ каждый день и не срываться. А Джисону очень хотелось сорваться на Минхо. Но сделать это молча, только действиями. Его хотелось сожрать. И душ он принял прохладный. Нет, всё-таки холодный. Нет, всё-таки ледяной. Потому что в этот день вдавил тело медика Ли Минхо в его стерильный шкаф с инструментами и вылизал его стерильный рот. Белоснежные волосы, приходившие во снах, Джисон теперь сжимал в кулак. Оказывается его руки способны делать это нежно. Джисон обжигал Минхо жаром своего тела, чувствовал его сердцебиение собственной грудью и ловил невероятный кайф с тишины, разбавляемой лишь звуками поцелуев вперемешку с дыханием. Минхо был таким тихим, даже когда мелко дрожал. Минхо так сильно сводил с ума... На кадыке всё ещё его поцелуй. Не горит, не обжигает кожу. Он там теплится. Приютился словно верно и преданно. Но Минхо всё ещё не знает, способен ли на «верно» и «преданно» Джисон. Минхо не знает, но он вышел из своего корпуса общаги в холодную ночь вслед за джисоновым: «Выйди. На пять минут. Я здесь и жду тебя. Либо ты выходишь - либо захожу я и мне плевать, что туда нельзя охотникам. Воспользуюсь либо должностью зам-кома, либо насилием. Способов получить желаемое - много.». Вопросов про номер не было. Неважно откуда Хан взял его контакт. Неважно как ему в голову пришло притащиться к чужому общежитию. Неважно. Минхо тяжёлыми, уверенными шагами, закутавшись в белый свитер, идёт по тёмному коридору на уличный фонарный свет. Белый Минхо, его белые одежды. Сам он - снег запрятанный в доме, свет заточённый во тьме. Разделяющая их вытянутая тьма из стен, стен, стен, бесконечных стен. За остеклённой дверью уже сейчас видно тёмную фигуру зам-кома: толстовка с капюшоном, скрывающим бо́льшую часть лица. Его в нетерпении поджатые губы очерчивает свет фонаря. Последняя преграда скрипит, тихо захлопывается за отдаляющейся фигурой многогранного Ли Минхо. Он спускается по длинным плоским ступеням, напоминающим маленькие городские развалины, в одних только чёрных тапочках на белый носок. Выглядит так расслабенно и сонно... У Джисона в желудке от вида такого Минхо что-то медленно сворачивается в узел. Оказывается, видеть безмятежность на лице человека может быть так...приятно. Именно «безмятежность», а не «безысходность». В который раз Хан понимает, что жизнь исследователей и офицеров СО - может в чём-то так кардинально отличаться. Словно у работников исследовательского центра есть безопасный купол над головой - их лаборатории. Вера в будущее - их разработки. И живой, горящий боевым духом щит, готовый полечь за людей - охотники на кайдзю. Несколько дивизионов охотников. Или так отличается сам Ли Минхо, доводящий до трясущихся колен, в чём гордый зам-ком никогда ему не признается. Джисон со стороны выглядит сильным, но как же он перед этим светлым парнем слаб... ― Джисон. Ты совсем ненормальный...? «Да. Да, да, да. Рядом с тобой - особенно.» ― Ещё раз. ― Что? ― Я хочу поцеловать тебя ещё раз. В карманах тёмно-серой толстовки, такой, будто её повозили по мокрому асфальту в ливень, прячутся руки. Руки, убивающие монстров. Руки, сдерживающие монстра в своём же лице. В лице Хан Джисона, любящего кровавый дождь после растерзанного трупа кайдзю. Смотря на такого белоснежного Минхо, заглядывая в эти холодные, манящие лабораторным, почти больничным светом глаза, Джисон, кажется, готов от кровавых дождей отказаться. Лишь бы только не запятнать Минхо. И эта мысль пробивается на свет в противовес их первому диалогу в хирургическом кабинете, где Ли скальпелем неспешно исследовал сердце убитого кайдзю, одного из новых видов. Тогда это был кайдзю, убитый Джисоном. Джисон был тем, кто уничтожил его бережно. Для Минхо. Только для него одного. Для его исследований, для его интереса, для его наслаждения процессом. Слово зам-кома - закон. А Джисон всем велел молчать и не показывать данные выписки о том, что это именно он на блюде сердце монстра своему личному предпочтению в человеческом воплощении принёс. Он не имеет желания чтобы Минхо понял насколько на нём помешан один конкретный убийца. Ли раскрывает свои манящие, чертовски манящие пухлые губы чтобы что-то сказать, но не находится со словами. Он от Джисона теряется. Всегда. От этого тяжёлого взгляда из под чёлки, от того как вздымается его грудная клетка в дыхании, от того как обтянуты толстовкой мышцы плеч... Ли продолжает строить из себя холодного. ― Ты портишь режим. Давно пора спать. Джисон запрокидывает голову к ненастному небу, похожему на бездонный небесный колодец и громко вздыхает. С его клыков срывается пар. Насколько же горячее у него тело, раз ему даже не холодно. Капюшон бесшумно соскальзывает с макушки, падая вниз, открывая вид на лицо. Уставшее, красивое, пытающееся держать себя в руках, красивое, действительно с оттенком сонливости, красивое, но словно в муках скованное тисками собственной выдержки. Минхо понимает, как сильно его хотят коснуться. Потому что, кажется, теперь он тоже этим болен. ― Ах... Ты меня отчитываешь. Поверить не могу... Ли, оцепенев, попадает в плен бездны чёрных глаз Джисона. Бездна смотрит на него в ответ. ― Я поцелую тебя? ― Хан ищет лазейки для своих желаний, хотя всегда резал напролом. ― В прошлый раз ты не спрашивал. ― Минхо сглатывает и убеждает себя, что задержал дыхание от ночного холода, а не от зам-кома, сделавшего один мягкий, хищный шаг ближе... ― Спрашиваю сейчас. ― Нет... ― Я спрошу ещё раз. Я поцелую тебя, Минхо? ― Не...сейчас. Накусывая собственный язык, Джисон не думал, что собирается быть настолько сильным, чтобы ему подчиниться. Он уходит. Вот так просто, тихо, без прощаний и долгих взглядов. Наоборот, отрывает взгляд от белоснежного Минхо под фонарным светом, как пластырь от раны, моргает напоследок, чтобы снять жжение последствий и бредёт в обратном направлении. Сейчас, отдаляясь от фигуры Ли, так и оставшейся стоять под куполом ночного неба, Джисон понимает, что кажется всё-таки мёрзнет. Он не узнает, что Минхо позади него трясёт. Действительно трясёт от желания, предвкушения, нужды в нём. Парень, которого зам-ком так сильно хотел поцеловать, зажимает холодной ладонью себе рот, опираясь на фонарный столб лопатками и прикрывает глаза, запрокинув голову к ночному небу. Теперь, в одиночестве, оно казалось устрашающим. Ли старается утихомирить колотящееся сердце и прогнать оглушающую мысль. «Неужели он и правда ушёл. Неужели он не поцеловал меня.» Больше это не было облегчением. Теперь это стало досадой.°""°""°"""°
― Эй, Хан! Что с тобой? Хван Хёнджин нагоняет их зам-кома на главной дороге, разворошённой одним из крупных кайдзю. У Хвана блонд отросших растрепавшихся волос в брызгах крови и выпавшие из тугого хвоста прядки. У Джисона - смерть на лице. Что-то ледяное и могильное. ― Он меня не поцеловал. ― Что? ― Минхо не дал мне себя поцеловать. Хан сидел на белой машине, залитой кровью. Вокруг поваленные фонари, провода, крошки, оставшиеся от пострадавших магазинов, битые стёкла, пыль, кружащая в воздухе. Вокруг хаос, координирующие крики других солдат, где-то в соседнем районе глухо воют кайдзю, пока по ним заряжают из огнестрельного. А зам-ком третьего дивизиона сидит на белом авто, наверняка напоминающем цвет волос жертвы его чувств и грустит. Очень вовремя. У Джисона никогда не было чувства тайминга. ― Так он не поцеловал тебя или не дал тебе поцеловать его? Это разные вещи. ― Я спросил его о поцелуе. Я сделал шаг вперёд. Я хотел. Он отказал мне. ― Это ещё ничего не значит, Джисон. Что он тебе сказал? ― «Не сейчас». ― Тогда тем более соберись. Нам нужно перебить эту херь и ты вернёшься к своему белоснежному. По рации они находят Сынмина. Лёгким бегом, держа оружие наготове, направляются в его зону. Когда им приходится ускориться, они слышат его крик. Ким крайне редко повышает голос. Больше всего Сынмин ненавидел громкость и глупость. ― Новичок полез на крупного кайдзю! ― Боевой потенциал под тридцатку, а? ― усмехается Хёнджин, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. Помехи в рации говорят о том, что Сынмин сорвался в преследование. ― Нашёл огромного и неповоротливого, вот и решил что ему по зубам. Ян Чонин этот... ― Ким уже знает, что капитан Чан такой молодняк вышвырнет. ― Бан ведь ко мне его приставил. Зелёный подставляет меня своими выходками. Я оторву ему голову. ― Ты его убьёшь! ― весело фыркает Хван. Им приходится перелезать через обломки здания, которые перекрыли дорогу. ― Я уменьшу этот риск ровно до того момента, как оторву ему голову. Хан сегодня тоже не в духе, но отмалчивается. Нагнав Сынмина и остановившись с ним в ближнем радиусе боя с кайдзю, он скучающе сутулится, наблюдая за огромной красной тварью, напоминающей ящерицу, которую обстреливают со всех сторон, не давая ей уйти. Она облепляет высотное здание, громко вскрикнув своими скрипучими связками. Тот самый новичок с крыши торгового центра всаживает в неё пару взрывных гильз. Рыжий, ловкий парень. Бешеный, наверное. Джисон бы такого у них в третьем дивизионе и оставил. Тварь взрывается, разлетаясь на куски, сносит чешуйчатой лапой часть невысокого торгового центра. Рыжевласый прыгает вниз. И просчитывается, потому что летит прямо на вывалившийся из брюха желудок кайдзю. ― Вот чёрт... ― выругивается Хёнджин. ― Зам-ком? ― Сынмин пытается получить хоть какой-то приказ от молчаливой чёрной тучи. Действовать нужно было быстро. А Джисон молчит. Приказ от Чана - всегда был его личным параграфом закона. Всегда. Но сейчас капитан понятия не имел что здесь происходит - в его квартале кайдзю покрупнее. У Чана так всегда. Крупнее, опаснее, больше. Поэтому он никогда не брал с собой Джисона, если ситуация рядовая. Джисон был слишком близок с ним по силе, чтобы оставлять двух таких солдат в одном районе. Хана всегда отправляли на другую точку с похожими крупными тварями. Он справлялся и без капитана. Потому что всё, что нужно было делать - убивать. Джисон не знает, нужно ли спасать этот молодняк. Не знает. Не имеет уверенности. Мнётся. Готовится пустить всё на самотёк, ведь у каждого своя ответственность. Джисон правда не знает. Но делает. Вздохнув и стиснув зубы - вылетает вперёд, огибает куски плоти убитого монстра, пробегается по повидавшему жизнь торговому грузовику. Последствий не избежать. Молодняк всё равно упадёт. Прямо на желудок. Прямо на хрупкую бомбу с кислотным соком, разъедающим плоть. Всё, что может сделать зам-ком - оттолкнуть парня куда подальше. Не снижая скорости, прыгая с края крыши грузовика, Хан влетает в рыжего ногами. Всем своим весом, чтобы оттолкнуть его с упругой, но тонкой кожи желудка. Они оба соскальзывают с органа, но Джисон рвёт кожную ткань монстра наплечником. Приземление на асфальт в лужи крови не самое приятное и мягкое, но СО-шникам не привыкать. Брызги попадают в глаза, заставляя жмуриться если не успел закрыться. ― Беги! ― рявкает зам-ком агрессивно и громко. Желудок лопается. Кислота выстреливает фонтаном. Опасный сок заливает спину зам-командующего третьего дивизиона... Защитная экипировка не справляется с такой концентрацией кислоты. Она шипит. Шипит прямо на оголяющейся коже. Разъедает одежду, оголяя острые, крупные лопатки зам-кома. Разъедает сами лопатки и спину. Хан сдавленно кричит от боли. Чонин чуть было не застывает в ужасе, но вовремя крепкой хваткой вцепляется в запястье Джисона, утягивая за собой, поднимая с кровавого асфальта почти весь его вес в одиночку и бегом уходя из опасной зоны. Вместе. Теперь к ядовитой луже было не подступиться без оборудования и компании по уборке трупов кайдзю. Ян Чонин вместе с зам-комом уходят за поворот к уже зачистившим свою зону СО-шникам. Хана обступают тёмной толпой. По вине пренебрёгшего собственной безопасностью новичка, пострадавшему от кислоты кайдзю, заместителю командующего из третьего дивизиона вызывают группу врачей и машину для доставки его в госпиталь... По другую сторону от останков трупа кайдзю, буквально за стеной из мяса, всё ещё оставалась часть солдат третьего дивизиона. Недовольные лица, грубо стиснутое в руках оружие. Дивизион не значит семья. Дивизион не значит друзья. Не значит приятели. Не значит доверие. Дивизион ничего не значит. ― Опять этот чёртов Хан Джисон... ― Вот же ж бесит... Он что тут, главный герой? Строит из себя не пойми что. ― Заигрался в особенного. Весь такой неприступный. ― Да даже если и заигрался, то что с того? ― Хёнджин сверкнул. А значит время полыхать всей квадратуре. Услышав диалог солдат, он агрессивно подходит ближе, почти в плотную. ― Хван, не надо... ― предпринимает заранее провальную попытку присмирить его Сынмин. Он кладёт руку в перчатке на плечо своего друга в защитной экипировке. Хёнджин бесится, а потому стряхивает её, дёрнув плечом. ― Что с того, я спрашиваю? Парни из их отряда, всегда держащиеся особняком (хотя тут нужно ещё разобраться, чья компашка тот самый особняк), будто проглотили языки. Даже не мычат, слова вымолвить не могут. А потому что действительно, что им ответить? Их бесит Джисон. А разбираться в причинах такого отношения они не намеревались. Есть на кого яд сливать и есть. Ещё более славно, что этим кем-то для них оказался сам зам-ком. Потому что тот весь из себя такой молодец, хотя по виду даже и не старается. ― Трусливые идиоты. ― цедит сквозь зубы Хёнджин. Острые пряди блондинистых волос спадают ему на глаза, но он даже не встряхивает головой. ― Он полез спасать человека, а вы нет. Бесполезные твари. Подумайте над тем, чтобы не тратить кислород в СО. ― Пусть остаются. Хёнджин замирает: его шумное дыхание, колотящееся в несправедливости сердце, звон в ушах, кипящяя в венах агрессия. Замирает всё. ― Что? Он не верит собственным ушам. Мало того, что Хан Джисона три года назад угрожали признать неконтролируемым и лишить места в СО, лишить его единственной причины жить, так теперь и сейчас Сынмин не против, чтобы слухи среди жалких крыс продолжали распространяться и отравлять имя их товарища? С десяток собранных подписей среди других офицеров СО и Хана вновь пустят под суд мясорубки. Ким что, не понимает? ― Не давай им повод думать, что они могут жить спокойную жизнь среди гражданских. Пусть остаются и станут пушечным мясом - живым щитом между нами и кайдзю. В этой войне без потерь никак. Так оставим же смерть - их задачей. Почти постоянно Хёнджин хочет Сынмина убить. Но иногда он им всё же восхищается, как сейчас. Силы почти разом покидают тело Хвана, но Ким забрасывает руку ему на плечо, убийственно холодно зыркнув на мелких сошек и уводит его подальше с окровавленного поля от громадного трупа кайдзю с помутневшими глазами. Сухая трава колышется под слабым ветром. Духота давит на пазухи вместе с неприятным тёплым запахом свежей крови. Та засыхает на окнах и стенах района, пока кишки поверженного кайдзю свисают с фонарей, точь новые провода электростанций. ― Только Джисону про эту сцену не говори. ― Он начнёт задирать нос, это точно. ― Вот поэтому и не говори. ― Безразличный Ким Сынмин отстоял честь Безразличного Хан Джисона перед другими офицерами. Поверить не могу. Да мы все здесь поехавшие. ― Хёнджин звонко, почти стеклянно усмехается в кривой, уставшей после битвы улыбке.°""°""°"""°
Он ненавидит больницы. Они показывают ему, что в этом мире есть страдания. Он ненавидит больницы. Они показывают ему, что он может страдать из-за кого-то другого. Взбегая на третий этаж по лестницам, Минхо бегло здоровается с то и дело мелькающим после очередной крупной битвы мед-персоналом: поступило достаточно солдат. Кто-то не доглядел, кто-то превысил свои возможности, кто-то подставился за другого. Кто-то, кто-то, кто-то... Но почему здесь чёртов Хан Джисон? Белые волосы, белый медицинский халат, белый букет цветов. Минхо почти не заметно в такой же белой больнице, когда он тихо бежит по коридору к заведомо самой ранящей палате в его жизни. Его бег замедляется прямо перед дверью, чтобы перевести дух и зайти тихо, спокойно, почти незаметно. Так, будто не он разбил кружку, разлив кофе с молоком на документы, когда по телефону Феликс бегло упомянул о том, что лучше бы кайдзю питались фотосинтезом, потому что из-за очередного взрыва желудка пострадал уже даже не рядовой солдат, а заместитель командующего. Белые осколки керамики остались на полу в его кабинете. Белые лепестки пострадавшего от спешного бега букета сыпались под ноги. Ли не решался войти. Он не знал как посмотреть ему в глаза, что сказать. Джисон ведь возьмёт эту задачу на себя? Как обычно. Джисон ведь примагнитит его взглядом, чтобы не нужно было волноваться о том, что глаза постоянно убегают? Как обычно. Джисон ведь заговорит первым? Как обычно. Пожалуйста, пусть всё будет как обычно. Дверь скрипит. Предательница. Белая макушка осторожно появляется в проёме и вдохнув больничный запах свежей перевязки, Минхо входит в палату. Темновласый парень выглядит измождённым. Ли - напуганным. Но они оба делают вид, что не замечают все краски этих эмоций на лицах друг-друга. Медик делает ещё два маленьких шага вглубь палаты, плотно закрыв за собой дверь. ― Я проебался. ― хрипло выдыхает Хан в слабой, тяжёлой улыбке. Его сдавленный смех гудит в грудной клетке. Минхо хочет к ней прижаться. ― Я тоже... ― Ли старается, чтобы не дрожал голос. Поджимает губы. Ему так жаль, что Джисон пострадал. Ему больно за Джисона. И эта боль будто бы обвиняет всё собственное существо. Может с Ханом стоило быть мягче? Может стоило поцеловать его тогда возле медицинского общежития глубокой ночью? Может стоило улыбнуться? Минхо не любил улыбаться. ― Да? А видочек у тебя свежий. Только мина кислая. Что случилось? Красивое сердечко кайдзю на хирургическом столе лопнуло? Джисон пытается шутить. На самом деле шутка выходит хорошей, но им обоим не смешно. Зам-ком усмехается, а сам нервно накусывает щёку изнутри. Он ненавидит себя за ту ситуацию, в которую попал. Жаль. Наверное красивым он бы нравился Минхо больше. Время утекает сквозь пальцы, на улицах темнеет, пробирая пыльным унылым сумраком больничную палату. Теряет. Джисон думает что теряет струны хоть как-то связывающие его с Минхо. Они рвутся. Каждая хлёстко бьёт по лицу и груди. После каждой будто бы лопается кожа, которой не видно снаружи. Лопается оболочка собственного сердца. Жаль. Хан очень хотел нравиться холодному белоснежному парню. Жаль. Хан теперь ещё больший монстр. Жаль. Если бы медик не был так эмоционально перемолот в фарш, он бы выдавил из себя хоть слово. Почему он бежал сюда. Почему испугался за Джисона, ведь недавно не мог доверить ему ни одно из своих чувств: ни страх, ни трепет, ни желание. Почему Хан...выглядит так, будто ждал его и одновременно так, будто ему ненавистен тот факт, что Минхо на него смотрит? «Я - холод, готовый быть погребённым под жарой. Теперь готовый, теперь сдавшийся. У меня есть для этого слабость. У меня есть на это сила. И если ты срежешь меня как розу - значит я расцвёл.» Беловласый сжимает букет до хруста кожи. Именно кожи. Шипы - необрезанные маленькие лезвия, пробивают плоть. Кровь сочиться из ладони так, будто это розам больно, а не Минхо. Но Минхо больно. Даже очень. Даже сильнее, чем думал, ему будет. Тяжело, как сила между ними, ощущается расстояние. Ли всё ещё далеко - он так считает. Джисон в агонии непринятия того, что Ли слишком близко. ― Что это за букет? Белые розы? Как банально... Зам-ком отводит взгляд в окно так, будто его одолела скука. На самом деле он избегает холодных глаз медика. В них боль. Джисон даже забывает про то, что, вообще-то, у него сожжено кислотой пол спины. Боль Минхо для него сильнее. Его собственное тело перебинтовано вплоть до пупка - даже похвастаться этой чёртовой плотью сейчас не может. Ни сейчас, ни теперь. Собственная боль не ощущается - он лежит на больничной кровати на лопатках, ноги укрыты одеялом, а под головой свежим кондиционером для белья пахнет взбитая подушка. ― Тебе не нравится? ― глухо. Не расстроено, просто глухо. ― Не-а. Минхо всегда знал, что Джисон ненормальный. Он отбитый. Истерично-играющий. Он опасен. Джисон заражает своим вирусом других. Рядом с ним действительно начинает всё ярче казаться, что жизни не существует, а реальность выдумана и построена ими же. ― Так лучше...? ― сипло спрашивает Ли, когда перехватывает букет в неповреждённую руку, протягивая тот к лицу лежачего перебинтованного парня и вытирает свою кровавую ладонь о белоснежные бутоны, пачкая их свежей кровью, как кисть пачкает белый лист первым мазком. Так и начинается история. ― Так - просто замечательно. ― ухмыляется заместитель командующего третьего дивизиона по борьбе с кайдзю. Не сводя тёмных глаз со всё ещё сереющего лицом медика, он облизывает один из бутонов, собирая языком кровь того, кто ему симпатичен. Беловласого передёргивает. Ему становится жарко. Поэтому, когда Хан зовёт его, он не сразу ощущает реальность, чтобы ответить. ― Да...? ― выдыхает Ли заворожённо. ― Ты мне нравишься. Я нравлюсь тебе? Шуршат простыни, но Минхо кажется, что звук напоминает разлетающихся белых птиц. Притянув парня к себе, заставив сесть на край койки, охотник оказывается непозволительно близко. Это запредельно ощутимо - когда Джисон выдыхает ему прямо в щёку, приподнявшись на постели - Минхо клянётся через обжигающую боль. ― Если ты пришёл из какой-то жалости знакомства, то утопи меня, как котёнка. Но нравлюсь же...? ― Нравишься. ― Ли сглатывает. Выдыхает ответ. Снова сглатывает. ― Тогда ты теперь мой. Хорошо? Минхо морально не готов ещё раз взглянуть на Хан Джисона. Поэтому он елозит взглядом по потрёпанному букету, следам крови на лепестках, подушке, всё ещё примятой и тёплой после недавнего присутствия на ней пострадавшего. Минхо ощущает, будто и на нём так же остался след Джисона. На его новых повадках, образе мыслей. Хан просто приходит, ведёт себя как обычно, а ты уже сходишь с ума. То, что для Джисона обыденность, для другого - переворот мира. И это нагоняет жути. Вновь. Но Джисон заставляет чувствовать себя живым. Заставляет чувствовать что всё происходящее не важно. Можно говорить что думаешь. Можно смотреть откровенно. Можно не считаться с чьим-то мнением и считать себялюбие - базой, обходом системы жертвенных единиц. С Джисоном можно. На это подсаживаешься. ― Хорошо... Хорошо... Хорошо... Хорошо... Мысленно Минхо повторяет это уже десяток раз. Потому что оказывается сидящим на всё той же больничной койке, а пациент, всё ещё терпящий жгучую боль ожогов, сжимает до хруста одеяло в кулак и медленно изучает поцелуями его шею. Всё это слишком быстро. С Джисоном всё так анти-морально... И придётся теперь проверять на практике, а не в теории, способен ли заместитель командующего, кровавый убийца кайдзю и по совместительству повёрнутый на нём Хан Джисон на те самые «верно» и «преданно»... Букет белых, окровавленных роз с края кровати падает на пол. Беловласый медик с холодными глазами - падает спиной на одеяло, ахает, зарывается холодными пальцами в тёмные волосы. В груди всё ещё тянет тревожностью, но это пройдёт, ведь Минхо уже готов к будущему. «Я - холод, готовый быть погребённым под жарой. Теперь готовый, теперь сдавшийся. У меня есть для этого слабость. У меня есть на это сила. И если ты срежешь меня как розу - значит я расцвёл.»
Примечания:
Спасибо за прочтение. Тут должна быть туча ссылок на другие мои работы, тгк и остальные обрывки соц.паутин, но ничего не будет. Пожалуйста, найдите нужное в профиле и под любой другой работой. Там ещё были на это силы. Всем добра
