Моя хорошая. Том 1.

От лица Ярослава.

Год спустя.

      — Предлагаю отметить начало последнего учебного года у кого-то на хате. Скинемся у кого сколько, купим чего-нибудь и затусим. Как вам такое предложение? — предлагает Вавилов после окончания уроков.       — Я — за, — тут же подхватывают одноклассники.       — Да все — за.       — Кроме меня, — отказываюсь, спускаясь вниз по ступеням.       — Дронов, да ну? Чё так? — догоняют сзади пацаны.       — Планы другие.       — Фига се. Круче, чем с нами? — обиженно надувают губы девчонки.       Я не отвечаю. Потому что планов у меня как таковых нет. Как и денег на их тусу. Я на нуле. Как всегда.       Выслушав с пару минут их негодование и возмущение, ухожу домой.       Можно было бы, конечно, упасть им на хвост, ребята бы слова не сказали. Но я не хочу так. Тусить за то счёт, как лох.       Если бы работал, то хотя бы какие-то деньги водились в карманах, но я уже почти год как этого не делаю. Во-первых, потому что платят мало, а времени уходит уйма, а во-вторых, решил подтягивать учёбу. Быть последним в классе по успеваемости полная лажа.       Всю зиму и весну зубрил, втягивался в дебильные темы, которые раньше мне были непонятны. А на лето умотал к бабке в деревню. И сделал это даже не потому, что соскучился или ей помощь там нужна. А чтобы не видеть Белозёра с Миркой, которые здесь в городе то и дело мелькали перед глазами.       С месяц после дня рождения Миры эти двое пытались понять что со мной не так. Саня приходил, вопросами закидывал. Мирка тоже пару раз поджидала. А потом, наконец, дошло до них, что смысла нет и перестали ходить.       Я сам себя от них отрезал. Слова её бати долго у меня в ушах звенели, как удары колокола. А её согласие отдалиться от меня ещё дольше. Да, я слышал их разговор, когда вернулся за зонтом, а дверь оказалась не заперта.       Поэтому и упростил ей задачу. Сделал так, чтобы осторожно от такого херового меня отстраняться не пришлось. Обрубил сразу и на корню.       Летом даже как-то попроще стало. Думал, вернусь и ровно буду смотреть на этих двоих, везде снующих вместе. Но ни черта подобного.       Я увидел их на второй же день после приезда. Они сидели на лавке и беззаботно болтали. Мирка смеялась, а Саня в рот ей заглядывал, как верный щенок.       Меня тряхнуло, как от электричества. Потому что Мирка ещё красивее стала. Вытянулась, отрастила волосы. От улыбки её всё внутри в узел свернулось.       И я понял, что не прошло у меня к ней. И ровно смотреть не получается. Все внутренности вздрагивают, а пульс рвёт вены.       Когда симпатия к ней стала чем-то настолько сильным я и не понял. Она просто росла с каждым днем, который мы проводили вместе. С каждой чёртовой улыбкой. С каждой её фразой, какими-то научными фактами, которые она толкала, а я внутренне восхищался, потому что Мира как никто из наших сверстниц была начитана.       И когда на дне рождении мы почти поцеловались, я думал меня испепелит эмоциями. Ожиданием, разочарованием, что Белозер так не вовремя зашел. Думал потом вытащу её и закончу начатое.       Но нет… как оказалось, не судьба. Такой, как я, ей не пара.       Пнув камень под ногами, плетусь в сторону дома.       Солнце неистово шпарит, и приходится уйти в тень, чтобы не расплавиться. Листья только начали осыпаться, поэтому скрыться есть где. Бреду вдоль дороги, а когда заворачиваю за угол, замечаю неторопливо идущих по парку старых знакомых.       Машинально отворачиваюсь. Но зачем-то снова направляю на них взгляд.       Саня останавливается, преграждая Мире дорогу, склоняется к ней, а я не замечаю, как спотыкаюсь и торможу. Внутри всё пульсировать начинает, когда они на протяжении нескольких секунд вот так стоят. Близко друг к другу, почти соприкасаясь носами.       Я знаю, что она ему нравилась. Он не говорил, но не увидеть было сложно. Вот только не подозревал, что и он ей тоже.       Дыхалку перехватывает, пальцы складываются в кулаки. Внутри вспыхивает вспышка из ревности и ярости, но я быстро её давлю.       Всё правильно. Это было ожидаемо. Белозеров в отличии от меня не персона нон грата.       Зачем продолжаю пялиться не понимаю. Как мазохист жду доказательства, что они вместе? Или наоборот глубоко внутри надеюсь, что ничего не произойдет?       Пока задаю себе все эти вопросы пропускаю момент, как Мира поворачивает голову в мою сторону. Наши взгляды встречаются. Её большие карие глаза пронзают меня, как всегда, разнося до самых костей. Только ей удаётся смотреть так, что я дышать забываю.       Она что-то говорит, после чего Саша оборачивается и тоже смотрит на меня. Я равнодушно отворачиваюсь.       Равнодушно для вида, конечно. Внутри меня бомбит ураган. Но они этого не увидят.       Перед глазами всё ещё стоит картина, как они почти целуются, когда я дохожу домой.       Год прошел. Год! А легче не стало. Чувство неполноценности душит. Травит. Заставляет чувствовать себя ничтожеством.       Открыв дверь, бросаю на пол папку. Не успеваю разуться, как слышу надтреснутый голос отца из кухни:       — Месяц, мать их! — а потом грохот. Похоже, он ударил кулаком по столу. — Месяц, Люда, я на него пахал, а он сегодня выставил меня как последнюю шавку! Сказал с такой подъёбкой, мол — «извини, Юра, для тебе денег нет». Для меня, слышишь?       — Ты шутишь… — мама тихо ахает.       — Хотел бы, чтоб шутил! Я им шестерил, машины чинил, ржавчину жрал. Без бумажек, по-чёрному, как собака. А теперь — всё. Гуд бай. Никто тебе не должен!       — Но ты же говорил, что хозяин нормальный. Что заплатит. Нам эти деньги… Юр, сейчас как никогда нужны. У меня на работе зарплату задерживают уже второй месяц. А нам кредит платить надо.       — Какой к чёрту кредит?       — За телевизор, — выдыхает мама. — Ты же сам взял его. «Футбол хочу смотреть, как человек». Забыл уже? А я говорила, что мы не потянем. Просила старым обойтись. У нас и без него трат полно. Учебный год начался. Яр из всего вырос. Пора одежду ему хоть какую-то купить. И так ходит уже в чем попало. А на меня посмотри. Юбке семь лет. Пальто истрепалось. Сколько можно-то? — мама всхлипывает, а я с силой сжимаю челюсть.       — Чёрт бы меня побрал с этим телевизором, — тихо рычит батя, и я уже вижу, как он впивается пальцами в волосы. Как делает всегда на эмоциях, — Значит так, я вытрясу у него деньги. Пойду прямо сейчас, и пусть платит. — слышу, как что-то звякает. — Я ему покажу как это связываться с уголовником.       — Ты что? — вскрикивает мама. — С ума сошел? С ножом идти. Не хватало, чтобы тебя опять посадили. Им же только повод дай. Не пущу.       — А я тебя не спрашиваю, — огрызается отец, явно на пределе. — Меня, значит, как шавку — под зад ногой, а я буду сопли жевать? Нет уж. Я этого паскуду и гараж его разнесу в хлам! Плевать, что сяду. Второй раз не страшно!       — Страшно! — голос мамы срывается. — Мне страшно, Юра! Думаешь, ты нужен нам снова за решёткой? Мне? Сыну? Или ты забыл, что он тебя тогда годами не видел?       — Да плевать! Пусть знает, что отец не тряпка! Не для того я зубами землю грыз, чтобы меня как мусор выбрасывали!       Я стою как вкопанный, и кровь стучит в висках. Отец в бешенстве, мать почти в истерике. Они снова проваливаются в ту бездну, из которой еле выбрались. А я не хочу, чтобы нас затянуло туда обратно.       Отец, как и я, для остальных — ничтожество, с которым не считаются.       Не человек, не личность. Без денег мы пустое место.       Грёбанное чувство неполноценности перед окружающим миром снова скалит свою противную рожу. Как же меня достало быть никем. Достало, что на нас смотрят как на грязь под ногами.       Молча захожу в комнату, подхожу к нижнему ящику, достаю кастет и засовываю его в карман куртки. Натягиваю капюшон.       Хватит. Больше я этого терпеть не стану.       У двери останавливаюсь, кидаю взгляд на кухню. Свет тусклый, отец расхаживает по комнате, как лев в клетке и куря нервно сигарету. Мать стоит у стола, сжала руки в замок и что-то шепчет себе под нос.       — Только через мой труп! — цедит со слезами на глазах.       Дальше я их не слушаю.       Выхожу из дома и иду туда, где работал последний месяц отец. Неделю назад к нему заходил, поэтому точно знаю местонахождение.       Рабочих там человек пять. Все заняты своим делом, и пройти в кабинет жирного бугая, который и является хозяином гаража мне не составляет труда.       Когда я без стука вхожу к нему, он вразвалку сидит на стуле и говорит с кем-то по телефону.       В широких джинсах с подтяжками и расстегнутой сверху рубашке он напоминает борова. Самодовольного, сального и мерзкого.       Увидев меня, он округляет свои маленькие глаза.       — Я не понял, ты что здесь делаешь, пацан?       Грохнув трубкой по аппарату, силится встать с кресла, но я оказываюсь быстрее и толкаю его обратно.       — Сидеть, — произношу ровно и демонстративно достаю из кармана кастет.       Его глаза жадно следят за каждым моим движением, особенно за тем, как я надеваю железо на пальцы.       — Значит так. Сегодня ты кинул одного хорошего человека. На сколько я знаю, работал он старательно.       Батя даже не пил все лето, мать говорила. Специально, чтобы не давать малейшего повода для увольнения. А его снова макнули рожей в грязь.       — И что? — настороженно бурчит он.       — Сейчас ты отдашь мне эти деньги. А я ему их передам. Ты же не хочешь прослыть мразью, который кидает своих рабочих?       С пару секунд боров смотрит на меня так, словно увидел второе пришествие, а потом начинает мерзко ржать.       — Ты что, пацан, угрожаешь мне? — оперевшись на ручки кресла, кое-как достает из него свою тушу, — А ну-ка вали отсюда, — пошатываясь, двигается на меня, — пока я тебя сам не вышвырнул! За батю своего пришёл просить? Такой же, как он — тоже мечтаешь за решёткой погреться? Туда вам всем дорога, нищебродам. Пусть ещё спасибо скажет, что я его пару раз обедом накормил. Больше вы и не стоите — отбросы.       Действую на автомате.       Поднимаю руку и со всей злостью, которую копил годами, врезаю кулаком по его жирной физиономии. Не на полную силу, но достаточно, чтобы он рухнул обратно в кресло и отъехал к стене.       Железо вспороло ему кожу и кровь сочится из распоротой губы.       Меня изнутри всего ломает. Растирает в порошок. Выжигает.       Смотрю на него и хочется сплюнуть, потому что его рожа вызывает омерзение. Он с ужасом в глазах проводит по губе, и размазывает между пальцами кровь.       — Деньги, — цежу сквозь зубы, а потом делаю шаг вперёд.       Вероятно, на моем лице написана готовность продолжить то, что я начал, потому что мужик дергается.       — Да ты… да я тебя засажу, — выплевывает, задыхаясь.       — Я сказал — деньги, — повторяю, сжимая холодный металл, на котором остался красный след.       Боров переводит на него испуганный взгляд, а потом тычет пальцем в верхний ящик.       — Т-там, в столе.       Открываю его и вижу огромное количество купюр. Ящик забит ими до отвала.       Сощурившись, поднимаю взгляд и медленно провожу глазами по этой жирной туше. Он не захотел рассчитываться с отцом, имея при этом столько денег, что их можно грести лопатой.       — Сколько ты платишь рабочим за месяц? — смотрю прямо в его бегающие глаза.       — Бери сколько хочешь.       — Я спросил сколько ты платишь? — повторяю, сжимая кастет, потому что из меня рвётся нечто страшное, чего мне кажется я не смогу контролировать, если побуду здесь ещё хотя бы немного.       Он называет сумму, и я отсчитываю ровно столько, сколько заработал отец честным трудом.       Захлопнув ящик, направляюсь к выходу.       Увидев, что я отдаляюсь, боров спохватывается и оживает.       — Тебе это так просто с рук не сойдет! Я напишу заявление в милицию!       Опустив руку на дверную ручку, оборачиваюсь.       — А потом, глядишь, и не проснёшься.       Не знаю, что он видит в моих глазах. Вероятно, там все то, что я к нему испытываю, потому что в его собственных появляется страх.       Первобытный, животный.       Ничего он писать не станет.       Разворачиваюсь и ухожу.       Грудная клетка вибрирует. По крови курсирует адреналин.       Двор, воздух, небо — всё дрожит перед глазами.       Жалею ли я о том, что сделал?       Нет.       С этого момента я вообще перестал о чём-либо жалеть.