Предзнаменования
31 января 2026 г., 09:33
История циклична. Как и многое другое в жизни. Сезоны и года сменяют друг друга раз за разом, сплетаясь в незамысловатый орнамент, и большинство из них не приносит ничего нового. Солнце падает за горизонт и вновь восходит. Одни и те же дороги, путаной сетью оплетая родные проспекты, приводят в одни и те же места. Старые песни в плейлисте крутятся на повторе, воскрешая в памяти картины давно ушедшего прошлого. Детство, рябью колыхающее воспоминания под мелодии, что крутили ещё по музыкальным каналам. Тогда, когда Чону ещё сидел на диване рядом с отцом в доме, который теперь ему предстоит увидеть не скоро.
Путь перед ним не петляет больше по закоулкам, он стелется вдоль оживлённого шоссе и сворачивает на самой окраине города. Мегаполис, напоследок сверкнувший ему, словно подмигнув, остаётся на долгие километры позади. Пустынная площадь перед университетом нагревается августовским зноем, и звук скрипящих по неровному асфальту колёсиков чемодана эхом отдаётся, кажется, на весь район. Сразу за пугающе мрачным зданием университета начинается пустырь, в котором, будто обособившись от остального мира, из земли вырастают корпуса белых многоэтажек. Первая, вторая, третья. Как муравейник, только без настолько чёткой организации. Суета начинается у дверей, и её отзвуки впитываются в трещины на штукатурке. В каждом коридоре, в каждой комнате. Отходящие от стен старые обои, шумящие холодильники, разбитая плитка в умывальне. И несколько совершенно умиротворённых тараканов, отогревающихся за оконными рамами на кухне.
Общежитие предвещает много перемен. Университет тоже не задерживается в своих клятвах.
Может, это то, чего он всегда хотел. Может, ему нужно было скинуть с себя родительскую опеку. Может, он в самых откровенных мечтах представлял, как стучится в незапертую дверь, и перед ним возникают лица троих новых соседей, уже обживших предоставленное пространство. А может, просто обстоятельства вынуждают покинуть дом в погоне за будущим.
Матрас на втором этаже старой кровати не спасает от ощущения впивающихся в рёбра железных прутьев, но Чону только повыше натягивает давно изжившее свой срок одеяло и проваливается в до удивительного глубокий сон.
Надежды с хрустом ломаются. Им вообще свойственно разбиваться так, чтобы осколки подобно волокнам стекловаты проскальзывали под кожу и ранили изнутри. Возможно, только лишь возможно, Чону склонен утрировать. Но первый день так называемой учёбы мигающей надписью “школа, школа!” так и зависает над головой. Нелепые конкурсы, стандартные приветствия и знакомства, которые, как Чону отчаянно желал, принесут множество новых эмоций. Но они приносят разочарования. Нет среди новых одногруппников кого-то, кого его любопытные глаза могли бы выискивать в толпе. Нет среди них кого-то, чей образ не растворился бы в сознании ещё в семиминутной дороге до общежития. Одно лишь отличие от прежней жизни оставляет за собой не бушующий энтузиазм, но хотя бы его привкус где-то на самом кончике языка. Поточные аудитории. Как в сериалах. Два десятка рядов тянутся наверх вдоль лестницы, удаляя от преподавателя, что не спешит начинать лекцию.
Чону спешно забегает по скрипящим ступеням почти в самый конец, кидая на стол чистую тетрадь, и с высоты своего нынешнего положения бросает взгляд на затылки прочих студентов.
— И я рад приветствовать всех вас в числе первокурсников нашего университета! — заканчивает человек за кафедрой, и аудитория разражается щедрыми аплодисментами. Судя по тому, как после стихания радостных хлопков он бодро удаляется прочь за стеклянные двери обратно в коридор, Чону делает вывод, что это был лишь какой-нибудь представитель очередного студенческого объединения, а не преподаватель.
В самом деле, преподаватель с ощутимой задержкой возникает в начале аудитории с куда более угрюмым выражением лица.
И это похоже на знак свыше.
***
Запоминание имён всегда давалось Чону тяжело. И расписание, в котором указаны лишь фамилии и статусы, совершенно не помогает ему в освоении так необходимого навыка. Так что он бережно выводит на полях буквы, которые приобретают какое-то особое значение с первых же секунд. Ким Доён. Ким Доён крутит в руках мел и ходит вдоль доски, безмолвно хмурясь, словно подбирая подходящие слова. Он несколько раз оглядывает аудиторию и как будто даже порывается что-то произнести, но всё передумывает. Чону заинтересованно следит за каждым шагом. На Доёне выглядящие дорого очки с тонкими линзами в чёрной оправе, так и сообщающие: перед вами не студент, то преподаватель. На Доёне тёмно-фиолетовая рубашка с закатанными рукавами, и обнажённые жилистые руки в напряжении очевидно готовы что-нибудь сломать, но Доён аккуратен, его изящные пальцы лишь стряхивают на пол меловую пыль. Приветствия не происходит. Доён прокашливается и записывает тему лекции на доске. Кинематика поступательного движения. Чону заинтересованно облизывает губы. — Итак, — Доён отсутствующе в очередной раз проходится взглядом по студентам. Не то выбирает жертву для первого вопроса, не то просто оценивает уровень недоумения на лицах присутствующих. — Вы, — он уверенно указывает на парня прямо за первой партой, — скажете мне, что такое поступательное движение. Парень неловко хватается за тетрадь, и Чону не может сдержать усмешки, что сама по себе возникает на лице. — Это когда прямая, которая связана… — начинает оторопело студент, но прерывается, когда Доён страдальчески закатывает глаза. — Определения не начинаются со слова “когда”. Из разных углов аудитории слышатся тяжёлые вздохи. Этот курс будет не из простых. — Вы, — Доён переводит свою атаку на соседа по парте своего первого испытуемого. — Это движение, которое способствует перемещению… — Ничему оно не способствует. Чону замирает и даже, кажется, задерживает дыхание, с плохо поддающимся объяснению предвкушением ожидая продолжения расстрела. Интересно, запоминает ли господин Ким лица допрашиваемых сразу? Скажется ли это на дальнейшем отношении? Третий студент, на которого Доён указывает с видимым пренебрежением, даже не решается открыть рта. — Что же, — вернувшись к доске, он начинает самостоятельно записывать нужную формулировку. — Вам стоит вести конспекты как можно тщательнее. Чону покорно фиксирует всё, что в следующие полтора часа произносит Доён. К его огорчению, каждый вопрос, что выносится Доёном на так называемое обсуждение, проходит мимо него, презрительных усмешек удостаиваются лишь зрители на первых рядах. И Чону клянётся сам себе, что в следующий раз покажется господину Киму настолько близко, насколько возможно. И он более чем уверен, что отныне желающих обосноваться в начале зала будет не много. День тянется за днём неутомимым хороводом. Все ощущения похожи одно на другое — торопливые сборы соседей по комнате за полчаса до первой пары, прерывающиеся голоса лекторов, цветастые полки в продуктовых магазинах и тусклый свет настольной лампы, не выключающийся почти до самого рассвета. По выходным дежурный звонок домой и несколько коротких фраз матери: я в порядке, учёба нормально, группа хорошая. Чону не решается на более детальные описания то ли от того, что рассказывать попросту нечего, то ли от того, что боится солгать. А что ему вообще следует говорить? Мнимая свобода стремительно обращается сковывающей по рукам и ногам рутиной безыдейных механических действий. Только господин Ким никак не надоедает. Чону с жадностью впитывает каждое слово преподавателя, ловит его блуждающий по лицам студентов взгляд и стискивает пальцами карандаш. Господин Ким изъясняется на каком-то неведомом Чону наречии — смешивает в словах снисхождение с негодованием, научные термины с подростковым сленгом, кривые графиков на доске с пёстрыми подписями, что он выводит косым почерком и сокращает каждое слово. Всё в нём — одна большая головоломка. Чону пролистывает учебник, силясь разгадать, что же господин Ким имеет в виду, но тут ему требуется совершенно особый словарь — его нужно составить самому. Семинары Ким Доёна проходят сдвоенной парой по средам. Группа с единым печальным настроением волочится к дверям аудитории, где начинается ленивая перебранка за право занять место ближе к выходу, чтобы выскользнуть на перерыв в ту же секунду, когда преподаватель опустится в кресло, немо объявив об окончании занятия. Чону по привычке швыряет рюкзак за первую парту, когда замечает уже висящую на крючке сумку на своём месте. Потерянно оглядывается на одногруппников и кусает изнутри щёку. Неужели появился бесстрашный соперник в прежде не существовавшей борьбе за внимание профессора? Чону думает, что это, должно быть, ошибка. Но на всякий случай отодвигается на соседний стул и ждёт нужного времени для появления этого человека. Встреча с ним — не что иное, как ещё одно предзнаменование. Прозрение для Чону. Прозрение это мучительно обаятельно и носит имя Ли Тэён. — Привет, — Тэён здоровается с широкой улыбкой на лице, а Чону лишь подозрительно прищуривается. У Тэёна бесчисленные звенящие браслеты на запястьях, торчащая из кармана брюк потрёпанная пачка сигарет и выкрашенные в кислотно-зелёный цвет волосы. — Дошёл слух, что ты тут вроде изгоя. Подобная прямота сбивает с толку. Быть “изгоем” или “кем-то вроде” совсем не вписывается в жизнепонимание Чону. Тэён открыто смотрит ему в глаза и явно не замечает в своих словах оскорбления. — Сторонишься коллектива, да? — продолжает Тэён. — Ты выбрал неудачную тактику. Дверь аудитории захлопывается, и к кафедре проходит господин Ким, после чего Тэён быстро садится, задевая плечом плечо Чону. Он вытаскивает из-за уха карандаш, а из сумки — помятый тетрадный лист. Чону не успевает спросить, что подразумевается под неудачной тактикой, когда Ким Доён со своим обыкновенным недовольным вздохом касается папки на столе со списками студентов. Если быть изгоем означает навлечь на себя ужас вечного присутствия где-то рядом Ли Тэёна, что очевидно страдает синдромом спасателя и считает своим долгом взвалить на собственные плечи социальную адаптацию молчаливого одногруппника, то Чону должен избавиться от этого ярлыка во что бы то ни стало. В тот день Чону впервые осознанно и надолго отрывается от созерцания господина Кима не за тем, чтобы вести конспект, а затем, чтобы обратить внимание на кого-то ещё. Тэён записывает условия задачи и тщетно пытается решить её все три часа. Он правит расчёты множество раз, периодически достаёт телефон с открытым калькулятором, подсматривает формулы в интернете и полностью игнорирует, когда преподаватель к нему обращается. Эта наглость поражает не только Чону, но и Ким Доёна. Так Чону если и не усваивает значение “неудачной тактики”, то обретает понимание противоположности — вот, что значит “удачная”. Тэён погружён в учёбу на своём уровне — поверхностном, по мере возможностей и желаний. Да и вся личность Тэёна кажется Чону исключительно простой, как сочинение из начальных классов. Как его разговор по телефону с семьёй. Как деление в столбик. У Тэёна нет цели преуспеть в профессии, он заучивает билеты в ночь перед экзаменом и самодовольно ухмыляется, когда получается, применив все известные хитрости, убедить преподавателей допустить его к новому семестру, где он продолжает просыпаться за полчаса до второй пары и забывать все до единого учебники дома. Тэён не увлекается книгами и не смотрит кино, не занимается спортом и не любит гулять, не строит планов и зависает в интернете. Это Чону узнаёт, когда Тэён тянет его на остановку и занудно умоляет поехать к нему домой. Так выглядит для него приглашение в гости. — У меня комендантский час в общежитии, — отмазывается Чону, не решаясь двинуться к ступени в автобус. — Но кто тогда поможет мне с докладом? — искренне недоумевает Тэён. Всю дорогу до дома Тэёна Чону думает только про доклад. Заготовить речь, которую через несколько дней нужно будет представить Ким Доёну, что непременно придерётся к источникам, к формулировкам, к темпу повествования. Чону хочет слышать его замечания, которые для него значат лишь одно — Ким Доён будет полностью сосредоточен на нём, чтобы потом озвучить весь список недочётов. Но Чону забывает об этом, только переступив порог комнаты Тэёна. — Родителей нет, — сообщает он и, словно этого достаточно, прижимается грудью к спине Чону, сцепляет руки на его талии и целует в шею. Тэёну всегда достаточно обрывков реплик. Он просто не умеет строить длинные предложения. У Тэёна сильные руки. Это Чону узнаёт, когда не может вывернуться из его объятий. — Почему я не видел тебя в сентябре? — спрашивает Чону. — Было не до того, — Тэён пожимает плечами и вынимает из сумки гардеробный номерок, ясно очерчивая своё намерение уйти посреди учебного дня.***
Вся жизнь Чону с самого переезда вращается вокруг университета. Но вдруг в успевшем стать обыденном маршруте появляется новая значимая точка — дом Ли Тэёна, где останавливается время. Чону впервые пропускает занятия, потому что не может оторвать головы от мягкой подушки, не может сфокусировать взгляд на расплывчатом узоре обоев и не может надышаться свежим воздухом, смешанным с ванильным ароматизатором. Тэён внезапно становится ещё понятнее и ещё проще. Рядом с ним и не хочется ничего усложнять. Чону зачитывает свой доклад, делая продолжительные паузы между словами. Господин Ким поднимается с места и подходит, кладёт ладонь на его плечо и хмурится. — Вы хорошо себя чувствуете? — спрашивает он, и Чону окончательно теряется. В аудитории нет Тэёна с его проклятым докладом, что они так и не подготовили в тот вечер. И Чону точно не чувствует себя хорошо. Не когда нет поддержки с тыла, а профессор так близко, что перехватывает дыхание. Куда-то бесследно исчезает то очарование загадочностью, что удерживало Чону невидимой нитью привязанным к этому человеку. Хочется лишь изящной лёгкости, которую излучает Тэён. Почему бы Ким Доёну не прижаться к нему так, как делал Тэён, и не нарисовать на своём лице это глупое выражение безмятежного умиротворения? Чону ссорится с соседями из-за какой-то мелочи. Грязная посуда. Он считал, к этому можно привыкнуть, но в тот день по чужой тарелке проползло несколько муравьёв. Он молча подходит к двери Тэёна и смотрит себе под ноги, не зная, на что надеясь. Может, что Тэён почувствует его присутствие телепатически и откроет. Чону не знает и того, почему так ревностно желает его увидеть. Чтобы произнести что? Я в порядке, учёба нормально, группа хорошая. — Я слышал, как поднимался лифт, — говорит Тэён и выхватывает из руки Чону рюкзак. — Родителей нет. Чону не задаётся вопросом, где вечно пропадает родня Тэёна. Краска с его волос сильно вымылась за прошедшие недели, яркие пятна остаются только на висках. Как будто Тэён специально их подкрашивает, наплевав на остальное. Тэён ужасен в готовке, но совершенен в убеждении людей съесть его стряпню. Это Чону узнаёт, когда дожёвывает панкейки, которые Тэён щедро поливает карамелью, силясь замаскировать их жутковатый вкус. — Ты ничего не хочешь сказать? — Тэён подтягивает колени к груди, кладёт на них подбородок и выжидающе смотрит на Чону. — Нужно поменьше кефира лить, — отзывается Чону, отодвигая от себя тарелку. — Кисло. Чону возвращается в общежитие во вторник. Он ни за что не должен опоздать на семинар господина Кима.***
Второе прикосновение Ким Доёна не похоже на первое. Это случается непреднамеренно, легко и по ощущениям схоже с галлюцинацией. Профессор сталкивается с ним в дверях, и его ладонь скользит по спине Чону. С прежним рвением Чону отвечает на его вопросы и с прежним послушанием записывает вслед за ним задачи. — Кто-нибудь ещё? — надевая очки, спрашивает господин Ким, но студенты не торопятся с ответом, усердно пряча взгляды в своих тетрадях. Чону стыдливо опускает руку. — А какой был вопрос? — звучит весёлый голос Тэёна из конца помещения. Поймав на себе общее внимание, Тэён ещё шире улыбается и машет одногруппникам, лишь после этого кивает преподавателю. — Опоздание на пятьдесят минут? — усмехается Доён. — Вы бьёте свой рекорд, Ли Тэён. Чону в секунду спихивает все свои принадлежности на край стола, ожидая, что Тэён сядет к нему, но Тэён пожимает руку кому-то из группы и устраивается рядом с другим своим знакомым где-то в середине аудитории. Его волосы выкрашены в чёрный, и теперь невозможно с первого взгляда угадать его в толпе. Может быть, Тэён считает, что его работа закончена. Что Чону больше не нуждается в нём. И, может быть, сам Чону только сейчас понимает, как на самом деле он всегда принимает неверные решения. Тэён выходит к доске и долго всматривается в написанные формулы. Смело берёт мел и под скептическое хмыканье Ким Доёна рисует график, плывущий ломаной линией не только через координатную плоскость, но и через условия. Рука его не останавливается, и чертёж вот-вот должен бы перейти на стену, но Тэён замирает, когда пальцы Доёна перехватывают его запястье и отводят в сторону. Профессор не отпускает, принимаясь всё стирать уже другой рукой. В голове Чону сталкиваются параллельные миры. Ким Доён поправляет полы пиджака, рукав широкой толстовки Тэёна задирается. С одной стороны блестят серебряные запонки, с другой — обнажаются татуировки. Чону заворожённо наблюдает за этим касанием, словно сам является участником действия. Для Тэёна привычно нарушать субординацию. Это Чону узнаёт, когда с вопросом входит в кабинет Ким Доёна в конце дня и видит сутулую фигуру Тэёна, сидящего прямо на столе с телефоном в руках. Доён стоит позади него, опустив ладони на чужие плечи, и тихо что-то говорит. — У вас что-то вроде романа? — стараясь звучать безразлично, спрашивает Чону. — Что-то вроде, — соглашается Тэён и вплетает пальцы в волосы Чону, что удобнее укладывает голову на его бёдрах и закрывает глаза. — Разве это не проблематично? — А разве я похож на человека, который самовольно лезет в неприятности? — Ты их создаёшь. Тэён улыбается и упирается затылком в стену. Чону из-под ресниц следит за его мимикой, но не замечает никаких признаков озадаченности. Закатные лучи пробираются между штор и ласкают его щёки, окрашивая их в нежный румянец. Чону тянется к его шее и осторожно дотрагивается до кожи, солнечные блики игриво соперничают с ним за чужое тело. — Что будет, если я признаюсь, как сильно ты мне нравишься? — Я отвечу, что тебе кажется. — Почему? Тэён ловит его руку и прижимается к костяшкам поцелуем. Чону может думать только о том, поступил бы с самим Тэёном так Доён, если бы они не стояли тогда перед двумя десятками напуганных студентов. — Я не могу нравиться. — Глупости. На этот раз Тэён правит осадок от панкейков собственными губами. Чону робко отвечает и прерывает Тэёна, когда он пытается поцеловать его снова. Тэён горький на вкус. — Я же говорил, — вздыхает Тэён, и Чону понимающе кивает. Как у Тэёна всегда получается быть правым? Первой влюблённости свойственно кипятить кровь и будоражить сознание. Но типично для неё и быстро перегорать, после — неспешно тлеть и взывать к скорби и тоске по упущенному годами. Ким Доён сидит в первом ряду, закинув ногу на ногу, всё в той же тёмно-фиолетовой рубашке. Он с гордостью аплодирует, когда Чону выходит перед толпой на вручение диплома. Чону встречается с ним глазами и пытается выдавить из себя улыбку. Тэёна нет ни в зале, ни за кулисами. Чону помнит его уставшее лицо в аудитории на финальном экзамене, помнит его путаную речь на защите квалификационной работы, помнит его недельной давности “ага, увидимся” в вестибюле. Эта его непреходящая утомлённость, что сквозняком добирается до каждой кости Чону в каждой мимолётной встрече, кажется непомерно сложной для такого бесхитростного Тэёна. — Вы как бы расстались? — спрашивает Чону. — Как бы расстались, — опять соглашается Тэён. Ему играть безразличие удаётся настолько естественно, что Чону не уверен, мерещится ли ему печаль в повисшей тишине. Чону не учится на своих ошибках. Не стучится в кабинет господина Кима прежде, чем зайти с благодарностями. На этот раз затем, чтобы запереть дверь изнутри и попросить о третьем прикосновении.
