Кинокефал

Над твоею колыбелью

По губам плывёт слюна

И живёт Луна

Над могилою, над елью

Спи, тоскуй,

Не просыпайся,

Лучше рассыпайся.

Эй, кузнец, куй! Куй!

Мы в кузнице уснём.

Мы все узники.

***

Король

Собака Пешека злобно облаивает его, а птицы с испуганным квохтаньем разбегаются, когда Индро прибывает к мельнице вечером. Вороной скакун под ним даже не дёргается и наверняка смотрит на малых зверей с покойным равнодушием. Они с ним не заезжают в Ратае не только из трезвенных соображений — это не было главной средь целей. Округа стала неожиданно более обжитой — Пешек расширяет свои владения. Явно из-за событий, произошедших в Скалице, как бы тот ни ворчал на беженцев. И не только из-за своего ремесла. Больше людей и построек. Но расходившиеся по домам работники мельника, что к этому времени явно не ждёт гостей, смотрят на него кто с подозрением, а кто и вовсе без узнавания. Несколько батраков спешно-неглубоко совершают поклоны, а другие прибавляют ходу, чтобы скрыться куда подальше. Это становится поистине внезапным. Потом он вспоминает, как выглядит. Аки пан. Однако же, чересчур истощённый. На изнанке души действа уподобляются капелькам мёда. Отголоски нестерпимого глада — сильнее, чем явственное желание снеди в прошлом — терзают его. Он спешивается с Призрака, когда хозяин двора выступает навстречу. Милая Тереза следует за дядей — вечно любопытная и слегка приосанившаяся, равно непоседливая кошка. Воспоминание о потерянном кольце Бьянки где-то неподалёку, на одном из свиданий, что та самая стрела-объедала в плече. Возможно, кольцо венчает один из корней или некую ветвь, а может и стебель сгорбатившегося цветка. Призрак рядом с ним фыркает, чавкнув чудом уцелевшим кустиком ромашки. Индржих не успевает его придержать. Эта сцена заставляет всех троих заливисто рассмеяться, развеяв тревожное безмолвие. Индро сердечно приветствует давних друзей, обещая им посадить в два раза больше растений — карманы и сумки полны сухих трав. Они, наконец, его узнают. И пускают к себе на порог, предварительно отведя лошадь в стойло. При том деле Тереза щебечет — ореол хладной Луны за спиной Индро его образ красит абсолютно в инаковом свете. Шутит: «Как ожившая тьма, где в пещере сияют глаза». На последних слогах та бежит опрометью к котлу во стряпущей, громогласно бренчащему крышкой. По причине их встречи чуть не подгорает жаркое. Из чернильного омута собственных потрохов взвивается едкий гнев, против воли перехвативший все его выдохи-вдохи. Он надеется, что ещё раз такое случится нескоро. Пускай ценят крошки. За столом, позже, на вопрос, что касается грота, девушка пожимает плечами. У него ещё есть, но задать их невыполнимо: «У тех очей руки? Кинжал держат? В ножнах иль наголо?». Поднимаясь наверх, Индро меж делом бросает, что научен впредь спать в доспехах — лязгу пущай не дивятся. Про себя он отметит, что не спрашивал дозволений. Ведь когда-то сей дом преисполнен был криков — кошмаров. Шорох лат ж в сто крат тише.

Семья

Поутру видны раны. И у Призрака тоже. Его конь изрубцован, а сам Индржих — слюной истекает. Всё зудит опосля малой помывки. То не вши или блохи — вины глупой когти скребутся под натянутой и частично-иссушенной кожей. А ещё холод — кости трещат от него, взывают их грызть. Снова их увидать в пронзённых телах, только он повстречается с кем-нибудь из рабочих. Он идёт прочь, чтоб не быть примелькавшимся слишком, сказав Пешеку: «Я воспользуюсь гостеприимством всего ничего». И, конечно, постой свой оплатит. Ему надо сознаться. Он уходит чуть дальше — по протоптанной тропке, за колесом, по воде молотившим. Тереза полощет бельё, чуть ни свет ни заря. Только дождь не идёт — этим днём, видимо, будет ясно, как никогда. Сделав шаг на помост и встав подле, молчаливо Индро глазеет пред собой вдаль — на открывшийся вид. Гигант крепости укрывает сонливое солнце, как фигурное одеяло. Петухи на жерди взлетают — попричитать. Хлад сильнее морозит. Он снимает с плеч плащ, подстелив его для девицы. Опускается на колени — начинает ей помогать. Спустя час, когда пальцы теряют возможность сгибаться... девушка недалече всё также невозмутимо стирает. — Я его поглотил. Он в моей крови. Тереза-таки замирает с несуразным комком бельевым в своих тонких пястях, переставши его изнурять. Оборачивается и глядит на него, не поняв. Но вопросов не задаёт — взор удивлённый. Он себя обнимает, но одна из ладоней касается губ, их накрыв. Слёзы рвутся, но не выходят наружу. Будто плакать совсем разучился. Почти что скулёж: — Замок, где я находился, был в гуще осады. Скотина от мора подохла. Был голод. Тереза откладывает наволочку в пустую корзину. — Бедная Сивка, — тихо ему отвечает. Глас Теа сочувствующий, открытый и добрый. От неё зной исходит неповторимый. — Что там произошло? Почему ты один? Не сравнится эта теплина с рёвом проникновенно-полыхающего огня в омуте своего тела — костёр с дна морского. Нечто в Индро родилось, когда от его руки, без дуэли, умер в башне Старицы Тот. Он хотел бы то сделать ещё раз. Потому что сама путеводная нить его цели — дальнейшей всей жизни — укоротилась на долю меры. И как жить под конец он не знает. Итог, спустя дни, ставший несколько пресным — Брабант, фон Аулитц. Клинок в животе одного, а у Маркварта — в лике, прорезавший насквозь подбородок: убит, как собака. До последнего — то одно, то другое из пражцев: в полях, подворотнях, шатрах и амбарах. На десятке втором он почувствовал ритм, отодвинув на задний план всякую мысль, окромя лишь одной: так закончится мытарство честных. Он не смог их оставить — появилось кого там терять той же ночью. Слова не о названном брате. Попытал, вот, удачи — она ему улыбнулась. Плату скрала в миг тот же — не смог б Индро в рассветных лучах взирать на лица освобождённых. Может, ну, исключительно взглянет на Чёрта. В обеих его ипостасях. И когда-нибудь позже. Возвращаясь к истоку и слову, а не помыслам прошлым, да, к тому же, немым-бестолковым — до их с Шмуэлем вылазки схарчил он Барбоса. Подозвав пса в уголок поукромнее, он забил и освежевал его сам, опосля отдав кашевару сварганить кухонное чудо. Сродни Богу, воздаёт он всем пищи, а особенно своему пану. Малешов Ян — подавляющее большинство — никогда не поймёт, не помилует за то, что произошло дальше: и не только он о резне. А вот это, что раньше — сумел. Но Тереза, похоже, не станет. Человек она истинно светлый. Встав с колен резко, выдаёт ему только: — Сколько? — Что? — поднимается Индро, за ней повторивши. — Скольких ты спас этим? Он в кои-то веки соображает, что Теа сейчас о лишениях, а не о бойне. Тогда бы она устрашилась. Ведь праведна и умна. — Многих. Дева рядом — подруга, прежде возлюбленная и помощник советом — в неведении, что ей твердить. Но в зеницах неоспоримая грусть, а потом же — стальная свирепость. Она поднимает перчатки с помоста, отдаёт ему их: ладный крой и хорошая кожа. Вторая. — Ты изменился. Стал в разы старше, — ладонь касается челюсти, точно рыщет изъяны. Нет видимой щетины. Проследив изгиб показавшейся из-за худобы скулы, пальцы Терезы забираются за край отросших волос под изукрашенным шапероном. — Никогда б не подумала, что ты выберешь этот цвет. У тебя вот здесь прядь седая. И тебе к лицу чёрный. К сердцу. — Куда ты дел жёлтый гербовый? Пожрал? Спрятал солнце, дурным сделав то, как случилось недавно? Заслонил необъятным грехом. В аккурат она будто бы догадалась. Более сильный кобель... — Тереза! — в интонации всё, но промолвить иначе — нет слов. Он хватает её за предплечье, со вспыхнувшим в сей же миг на обратной стороне вежд обликом Катерины, у пруда кою ловит один из наёмников Жижки. — Дай мне подумать. Но здесь нет никого, кто отвлёк бы. Голод-пламень лобзает его изнутри, пробудившись. Умоляет себя утолить, равно блудница или распутник солидарные с наимрачнейшим из побуждений. Он дрожит, лихорадочно облизнув пересохшие губы. — Отпусти меня, Индро! Руку жжёт — как металл б уцепил, но без кузничной рукавицы. Хватка ослабевает. Оставшись наедине с барахлом и одеждой — впопыхах скрывшись, Тесс его позабыла — он касается бурных вод и шипит. Покрова плоти опять багровеют — как сон. Он садится на пятую точку, подогнувши колени. Утыкается в них, потакая древнейшему из инстинктов — свернуться в клубок. Жест зверей и людей. У кого желчь смешалась. Пешек явно не будет в восторге — работу надо закончить.

Месть

Прекрасны те далёкие дали. Безнадёжность над ними парит. Тереза его избегает дней пару, как он — прочих людей. Как-то, на прямой — шёпотом — вопрос Индро о том, что им делать, Ян пронзил самой страшной стрелой его сердце: «Ничего». Будто произошедшее между ними — пустышка. Несмотря на то, что сам Птачек виновник их поцелуя, ну, а Индржих уже столько рвал за него свои жилы. Ярость переполняет, вскипая. На войну, все народы и себя самого — свою глупость, наивность. Преданность, коя необходима лишь к месту. Он вспоминает Викторку Мышковицкую, надеевшуюся на те же вещи — как Индро утешает её, омывает, исцеляет и перевязывает изодранные тупым лезвием ножа руки. И как, в седло усадив, сопровождает эту новую Леди Годиву, под окрики остальных деревенских — вон, к Месту, где шабаш водят бесы. А в дороге делает вывод: у него никогда сил не хватит на то, что она совершила. Хотя Индржих б направил ту хрупкую руку, чтоб казнить лагерного любодея, представшего пред викторкиным судом. Если б с ним согласились. — Таким людям, как мы, ничто не достаётся даром. Он возлежит на той же самой площадке для портомоек, ока не оторвавши от угольного небосвода, по которому беспрестанно носятся молочно-хвостатые звёзды. Рубиновый драгоценный источник хрустит у носков заострённых сапог, а шпоры вязнут во влажном, окутанном пеплом, пологе травянистом. Узнает донёсшийся до слуха ранее голос из тысяч. Индржих совершенно забыл своё первое убийство, но вот когда оное именно что осознанно-подлое и соперник раскусил дрянность дел — разум вновь и вновь подкидывает чудные образы того, как они встретятся с Иштваном, стоит только ему смежить веки. Древние предки — его и Барбоса — маршируют в их венах. В них копится зло: учить нужно венгерский. Чтобы поиски фон Бергова были быстрее. Вместе с тем же и тянет, ведь сделал такой длинный крюк. Потому что произошедшее отворило врата постижений, что есть, всё-таки, справедливость. И то явно не в марквартову заслугу. — Гляди, — направляют его, плавно подняв руку, когда фигура мадьяра приседает рядом на корточки, будто Индржих совсем мал — ниже его самого. У его ног. Через реку, далеко на поляне, пасётся белый крупный олень. Нет, лось. — Взять, — шепчет Тот. Разжимает кулак, что левее. Он чувствует одновременно, что это именно его кисть, но ошейник излишне не давит. Сей кошмар — первый, в котором он не кричит. Индро отверзает зеницы без единого звука. Блеск меча Эрика неумолимо несётся ко впадине между ключиц и посреди ночи. Он с грохотом, рыбкой, а затем и отпрыгивая на четвереньках, скользит куда попадётся — задевая ящики, вёдра и инструменты. Во дворе зачинается гвалт. Эрик отчаянно взвывает, а потом по-гиеньи хохочет, когда Индро, уворачиваясь, пытается вытащить из ножен клинок — меч двойки отцов, знак нарушенной, до поры до времени, последней их воли, — но ничего не находит. Даже кинжал с ядом брошен туда, где б его не достать. Они вылетают с сенника через окно, в момент клинча. С дикой болью приложившись на спину, Индржих блокирует беспорядочные удары оружия ножнами, чувствуя: те трещат под его натяжением, бритвенной кромкой. Вожделея сбежать — «никогда», ещё одна клятва, которую предаёт анафеме, чтоб выжить — он успевает прихватить горсть земли и бросает Эрику в морду. Тот ревёт ещё громче, теряя его из виду на несколько секунд, но успев ухватить ногу. Вновь поваливши на землю и забравшись повыше. Отрезая пути к отступлению. — Отдай мне его шаперон! — так хлёстко знакомо. — Как ты смеешь! Когда Эрик, придавив его всей своей массой, почти лежит на нём, а их лица так близко, что Индржих может почувствовать чужое дыхание — непрошеная мысль тянется чрез все события за последние месяцы, словно нить швеца-паука: второй раз Эрик решает убить его скверно. Но он с ним ещё не покончил. Индржих знает причину. Начинает смеяться отродясь не бывало как в жизни: разодрав глотку о край вражеского клинка, слизывая с собственных губ чужие горючие слёзы и смесь чувств, уходящую вглубь их творения. Если он полушавка с дороги, вкусил её жёсткой персти, то вот Эрика-человека натаскали как пса, что, вдобавок, без властной руки — Перст Божий — погибнет. Когда тело врага внезапно тяжелеет, тушей лося наваливаясь на него — обмякая — животный зырк Индро становится здравым: Пешек с молотом-кольезабоем смотрит на них, будто раздумывает — размозжить ли ему непутёвую голову тоже. Индро рывками вылезает из-под оглушённого воина, берёт в руку меч. Мельник отнюдь неробко подбирается тут же, сжав молот крепче: — Спокойно... — медленно он ему поясняет, параллельно пытаясь перевернуть ногой крупное тело. На грани сбоку — огонёк в окнах горниц. Тереза следит, несмотря на то, что наверняка, сорвалась б в бой. Но, видать, они с дядей как-то уговорились. Или ж, не без помощи Збышека, свидетельница их потасовки сделалась сторожливой. Затем, поправив сползший на затылок шаперон Иштвана, без единого колебания, он перерезает Эрику то место, где ярмо его окрутило. Всё заканчивается. Для одного.

Чрез Убиение и Погребение, избави нас...

Пешек не пускает его за преддверие, приказав мол Терезе самой найти скарб, подевавшийся во незнамо каком краю чердака. Они сидят на лавке у входа и переводят дух, в две пары воззрений прожигая всё новые дыры в эриковом кадавре — он лежит на спине, воздев руки. Усолонь крыш малюет ему огроменнейшие рога, будто диаволу. Или крылья, аки святому. — Чего ему от тебя надо? — задаёт вопрос Пешек, передав бутыль самогона. Они попеременно пьют с одного горла. Их ещё немного потряхивает после произошедшего. У Индржиха такого не было давно. Зная о рисках занятий его собеседника... у того, может, тоже. Нет догадок с хождениями вокруг да около вроде: «Ты знаешь кто, курва-мать, этот боров?», «Почему ничего не украл или нас заодно не прикончил?». В некоей части он даже благодарит за отсутствие сходных вопросов. Он ведь сам им сказал про броню. Вот поэтому, раньше, на помощь не подоспели. Тени неторопливо ползут, разрезая Эрика надвое — тёмную, светлую стороны. Пятно третьего цвета расплывается в исполинских размеров лужину. Дичь жиреет в соку. — Я... — он свершает серьёзный глоток, но не чувствует крепости алкоголя. Перестаёт пить хотеться на первом, когда оба молчат: глад внутри него затихает, стоит только заперво взять окровавленный палец в уста и продолжить украдкой, как в детстве, суслить фалангу. Пешек не видит, что ведущая рука Индро заляпана алым. — Я убил его зазнобу. Это... личное. — Бабёху? — по-настоящему удивляется мельник, продолжив их маленький ритуал. — Что она тебе учинила? Тереза, принёсшая ранее шпоры и «шило», тихонько подходит к нему, с неприкрытым усилием держа длинный меч. Вперёд гарда — стойка, что безопасна. — Он мужеложец, — глухо буркает Индро и чуть не лишается пальцев, а также хорошего половецкого сапога, когда Тесс роняет клинок остриём на пол. Исправляется молниеносно. — Они оба. Но не в этом суть, а... Протараторив извинения, девушка стремительно их покидает. — Не говори, парень. Знать не желаю, — крестится мельник, его осекая. Индржих отдалённо слышит, как в собственном черепе тихонько скрипит одна из богатых кроватей Сухдола и Ян постанывает под ним от удовольствия. Затем у изголовья того же самого ложа появляются враниковы цепи и закованный Иштван, скалящийся из той же позы и одними губами говорящий ему: «Ни-че-го». И Терезе, и Птачеку скоро идти к алтарю. Неожиданно обычное прикосновение Пешека становится невыносимо-пятнающим, когда он тормошит его с утверждением, что тело Эрика нужно скорее спрятать где-нибудь на куличках. Как падаль, больных чумкой или проказой. Потом возникает тот самый, главнейший вопрос: — Для чего ты по правде здесь, Индро? Так много словес. — Я хотел бы признаться Терезе, — задушено брякает он. Это самое близкое из того, что возможно. Об осаде, что он нежно любит её — свою протеже. И о том, что уходит. Предатель в опале. Болтают, что путь к сердцу всякого из мужчин лежит сквозь чрево. Но Индро не в силах с законом сим согласиться: готовка или исступление во постели не способны по-настоящему, ныне, его улелеять. Кровь на пальцах закончилась, а поросль алхимическую из карманов, из которой можно бы было сплести жалкое воплощение свадебного венка, разметал тот же Эрик по подволоке. — Ты солгал ей, — Пешек не делится брагой. — Уж не знаю о чём. Я, в отличие от неё, тебя за одохливание зверушки не осуждаю. — Я сказал... — поднимает, перестав опираться в коленях на руки, свою ладонь Индро. — То, что нужно, а не то, что ты хочешь, — перебивает все нерождённые доводы воровской скупщик. Шлёпает по предплечью — как стражник поймавший его на горячем. — Ты и впрямь изменился, малец. Хорошенько подумай об этом. Индржих трёт фестон головного убора, лихорадочно соображая, что в каком бы то ни было смысле он опять допустил промах. Но, хотя бы, не обнажённым. Или ищущим Ранека на потеху, прихоронившую в закромах толпы трепет. Его могут выдать. Встав на ноги, в коих впрямь за все эти дни не отыщется правды, он плетётся в сторону Эрика, приготовившись заниматься мучительными последствиями того, что каждый из панове зовёт грязным делом, как только ему или ей то удобно. А расхлёбывает — один вид людей. В наши дни он не то чтобы и к ним близок. Это кажется внятным, когда мельник приносит мешки. Индро понятия не имеет, как впихнёт туда тушу эдакого размера. Вначале. Все былые привязанности разорвёт в те же клочья. Прежде чем приступить к утомительнейшему и неизбежному делу, Пешек ему говорит без утайки, начав уходить: — Ты, парнишка, похоже, привык среди благородных, что всё покупается и продаётся. Усеки себе вот что — теперь я Терезу тебе не отдам за все гроши мира. Наказание. Справедливо. В этот раз его примет. Сей ответ — что действительно ему нужен, но не он же одновременно. — Тогда утром я заплачу за молчанье! Уж язык у тебя-то корыстный! В ответ мельник хлопает дверью. Пляски свечек внутри ещё видно, но там вскоре опять царит темень. Когда ближе к утру Индро всем изнеможенным телом жаждет ввысь, вновь под крышу забраться — на том месте нет лестниц. И так в спешке ему пришлось отвлечь одного стража, а это — последняя капля. Возвратившись ко входу: умывшись, прилёгши на лавку, он встречается взглядом с долакавшей остатки багрянца собакой. Но едва лишь смыкает глаза, будто бы через пару минут его уже поднимают обратно. Надобно собираться. Тереза, прося непривычной защиты, выжидает из-за плеча дяди — картина, которая не должна была материализоваться. Возможно и потому, что теперь-то точнёхонько она понимает, кем стал он, когда Призрак на своих крутых бёдрах тянуть начинает котому с обмотанными тканью сумами. Одна ужасающе дребезжит, даже когда ту смягчают. Застарелый ихор обманчиво на коне засыхает — как на всаднике, красной жижей седло белое пропитавшей. От него смердит большим, чем мертвецами. Только Индржих смещается от Ратае — того нагоняют. Не патрульные или бдительная ватага. Всего лишь старуха с пустою телегой. Путница излагает — от молодцеватого незнакомца из шляхты, что одет как с иглы, пахнет великолепно. Поляна в весеннюю пору. Мимо-таки ни пройти ни проехать. Она может помочь с его ношей. Индро хмыкает — далеко то не первый непрошенный ему комплимент от матрон и хрычовок. Только это немного другое. Пусть так. Напоследок поколебавшись, приходит к итогу: «Немощной юродивой карге не сдюжить супротив. Клин клином тут бьётся». И кивает, женщине улыбнувшись спонтанно во все тридцать два. Перетаскав груз и избавившись от части сбруи, Индржих пристраивает Призрака, пышущего здоровьем, рядом с болезненной бледной клячей. Берёт в руки вожжи и щелчком пускает упряжку в дорогу. Скакать сразу легче. Может быть, он и успеет, потому что попутчица говорит — судьбы провиденье — ей до той же отметки на карте. Она едет кое-кого навестить в стенах замка. И гостинцы забрать. Ну, ему — отвезти. Тракт баюкает — никогда не бывал он столь ровным. Внутри так тепло — возвращение в материнское лоно. Постепенно он кренится набок — забывается на плече самой Смерти. Она гладит его по облезшей псовине — власам. За ним следует Ад. — Спи. Отдыхай, маленький кинокефал возрождённый. Пробуждается Индржих незнамо когда: в одиночестве, на закатном ветру — в скалах Тросок. Призрак вновь наготове, мешков нет, а в земле, у могилы той самой — второй, покосившийся, крест. Тщетно упомнить как, начав путь в Ратае, здесь очутился. И последнее, что ему снилось. Он и дальше так дремлет — с распахнутыми глазами. Инквизиторы добавляют: «И с чёрным сердцем».

...Мастер Тёмных Искусств.