Своими руками

      Это должен был стать первый День святого Валентина за всё время их с Шейном девятилетних… отношений, которые наконец получили статус официальных.       Отношения. Илья до сих пор не мог в это поверить. Повторял слово про себя, катал на языке, обсасывал, точно молочную ириску — сладко. По лицу невольно расплылась улыбка. Илья зажмурился, вытянулся на диване до приятного хруста в позвоночнике.       После каминг-аута с Шейном Холландером не то что разорвали рекламные контракты — наоборот, бренды выстроились в очередь с предложениями, перебивая суммы друг друга. Илье тоже перепало в этой раздаче, но, естественно, не в таком объёме, потому он в шутку называл Шейна кормильцем, а себя — содержанкой. Он и не претендовал на роль звезды в их с Шейном дуэте — Илье достаточно было самого факта, что они могут позволить себе просто быть вместе не таясь. Соперничество, как на льду, так и в жизни, осталось в прошлом. Теперь настала эпоха партнёрства.       Улыбка номер два получилась ещё шире — Илья даже позволил себе посучить от нетерпения ногами. Шейн три дня торчал на съёмках в Нью-Йорке, должен был вернуться завтра, как раз к празднику, и ждать его возвращения домой, в их теперь общий дом, было для Ильи тем ещё испытанием. Захотелось сделать сюрприз, чтобы завтрашний день стал для Шейна незабываемым.       Илья нащупал на полу свой телефон. Первым делом проверил наличие новых сообщений от Шейна — пусто. Аня, привлечённая его вознёй, села около дивана и положила любопытствующую морду Илье на бедро.       — Папа занят, зарабатывает денежку тебе на сахарную косточку. Ты тоже скучаешь по нему? — сюсюкал Илья, одновременно ласково трепля собаку по холке. И следом заговорил уже в трубку совершенно другим тоном: — Света, привет. Мне нужен совет. Что подарить Шейну на День святого Валентина?       — М-м-м. Как приятно, что ты наконец вспомнил обо мне. — Тон подруги был пропитан сарказмом. Сцедив, словно яд, претензию, Светлана сменила гнев на милость: — Лучший подарок — сделанный своими руками.       Илья задумался, продолжая машинально чесать Аню между ушами.       — Единственное, что я могу сделать своими руками — это подрочить ему, долго и со смаком…       — Фу, Розанов! Я не хотела этого знать! — перебила его подруга.       Но Илью уже понесло в своих фантазиях, и он всё-таки закончил мысль:       — …и это действительно было бы шедевром.       — До свидания!       — Хэй-хэй! — он тут же пошёл на попятную. — Осознал, заткнулся, слушаю.       — Вообще-то, я имела в виду что-нибудь существенное, вещественное, чего никто ему не дарил или не делал.       — Я не понимаю. У этого мистера бизнесмена «я скупаю всю недвижимость Ванкувера» дохера денег — думаешь, его можно чем-то удивить?       Но у Светланы не так просто было вызвать сочувствие:       — Не прибедняйся, Розанов, — фыркнула она, — У тебя тоже денег дохера. Я имела в виду связать шарф…       — Би-и-ип, — Илья успешно сымитировал звук «неверного ответа» из телевикторин.       — Нарисовать картину…       — Би-и-ип.       — Вырастить цветок…       Илья одобрительно кивнул, хоть Светлана и не могла видеть его сейчас. Но, реально оценив свои возможности, отверг и этот вариант:       — Идея хорошая, но не успею. Потому — би-и-ип!       — Ой, всё! Достал! Торт ему испеки. В форме сердечка!       Фраза Ильи «там же сто тыщ пятьсот калорий! Чтобы потом он мне этим же тортом в табло засветил?!» осталась без ответа — в трубке раздались короткие гудки.       Илья нахмурился, глядя на отключившийся телефон, а потом рассмеялся. Света всё-таки навела его на го́дную идею. Шейн жил и питался по графику, составленному спортивным диетологом: куриная грудка, брокколи, киноа, протеиновые шейки. И никаких тебе печенек. Обычно Илья свято соблюдал эти правила, даже сам стал их придерживаться — не то чтобы из солидарности, просто так не нужно было особо заморачиваться с готовкой: всего лишь заказывали в специализированном ресторане правильного питания двойной набор. Но завтра — День святого Валентина. День, когда можно немного схитрить во имя любви.       Торт? Нет. Слишком банально и слишком… сладко. Захотелось накормить своего Холландера чем-то необычным, тем, что станет ассоциироваться у него только с Ильёй.       И тут Илью осенило. Мысль была настолько блестящей в своей абсурдности, что он снова рассмеялся, уже громче, отчего Аня настороженно навострила уши.       Грандиозный план требовал грандиозной подготовки. Илья резво поднялся с дивана, провозглашая:       — Аня, мы едем по магазинам!       Илья исколесил полгорода, пока не купил нужного. Во-первых, форма. Он рванул в специализированный магазин для кондитеров и после двадцати минут мучительного выбора между силиконовыми «сердцем», «хоккейной шайбой» и «медведем с балалайкой» всё-таки выбрал сердце. Взял побольше, на два литра.       Во-вторых, ингредиенты. В обычном супермаркете вряд ли бы нашлась главная составляющая для задуманного блюда. Пришлось ехать в маленький русский магазинчик на окраине Оттавы. Там, меж банок с солёными огурцами и пачек гречки, Илья и отыскал заветную баночку.       Поздним вечеру Шейн всё-таки вышел в сеть и прислал сообщение: «Прилетаю завтра, дома буду к 14:00. Соскучился по тебе до боли в рёбрах». Илья разулыбался, ответил «люблю тебя» и зашлифовал признание кучей сердечек. Они заранее обговорили, что Илья не поедет встречать Шейна в аэропорт — шумихи вокруг них было ещё слишком много, потому решили не привлекать лишний раз к себе внимания. Илья удобнее устроился в кровати, радуясь, что сегодня спит в ней в одиночестве в последний раз, и так и уснул с блаженной улыбкой на губах, предвкушая, как завтра лицо его хоккейного короля исказится от первого впечатления дегустации, а потом, он был в этом уверен, — смягчится от умиления.       Следующее утро началось с того, что Илья плотно обосновался на кухне и провозился там несколько часов — очень хотелось, чтобы сюрприз вышел идеальным. Аня сидела рядом и с философским спокойствием наблюдала за суетящимся хозяином, который обычно заглядывал сюда разве что к микроволновке и к холодильнику. Ну и ей корма насыпать. Зато сейчас и варил, и резал, и тёр на тёрке, то и дело перемежая свои действия отборным русским матом — старался. Потом Илья принял душ и занялся праздничным антуражем: скатерть, свечи, бокалы, круглое фарфоровое блюдо (наконец-то ему нашлось применение), посреди которого возвышалась конструкция в форме сердца. Он, задержав дыхание, медленно и аккуратно стянул силикон, молясь, чтобы плоды его труда не развалились. Склонил набок голову, критически оценивая слоёную башню любви, пугающую и прекрасную в своём безобразии. Украсил периметр веточками укропа (потому что романтика) и положил рядом две вилки.       Ровно в два часа дня из прихожей послышались звуки падающей на пол сумки и радостный топот Ани — Шейн был, как всегда, пунктуален. Илья не удивился бы, узнай, что тот сидел в машине, чтобы заявиться именно в обозначенное ранее время.       — Я дома!       — На кухне! — отозвался Илья, прячась за дверным косяком, чтобы оттуда наблюдать за его реакцией.       вошёл в кухню, ещё не сняв куртку. Его лицо, уставшее после перелёта, светилось улыбкой, которая замерла, затем медленно сползла, превратившись в маску чистого, немого недоумения. Он уставился на ждущее его блюдо.       — Это… что это? — спросил он, осторожно приближаясь, как к неопознанному биологическому объекту.       Илья вышел из укрытия и обнял Шейна со спины.       — С Днём святого Валентина! А это — моя валентинка для тебя, — с гордостью объявил он. — Сельдь под шубой. В форме сердца. Как символ нашей любви — многослойной, немного солёной, но от этого только вкуснее.       Шейн никогда не пробовал селёдку под шубой. Илья несколько раз рассказывал ему про этот «традиционный салат русских застолий» — «Ты просто обязан его попробовать, чтобы понять русскую душу!» — и Шейн каждый раз корчил гримасу, смешанную из ужаса и научного интереса. «Я, конечно, тебя люблю, но… рыба… с варёной свёклой? И майонезом? Илья, это даже звучит как пищевое преступление». Когда, как не в Валентинов день, помочь любимому расширить грани вкусового восприятия? Что может быть романтичнее? На взгляд Ильи, оно было идеально: гигантское, пухлое, ярко-фиолетовое сердце из «шубы». Шейн молча обошёл стол, разглядывая салат с разных сторон. Потом поднял взгляд на Илью. В его глазах плескалась целая буря эмоций: шок, ужас, замешательство и где-то на самом дне — искорка интереса.       — Ты… ты приготовил это сам? — переспросил Шейн, не веря своим глазам.       — От филе до финального слоя майонеза, — кивнул Илья с видом «я ни о чём не жалею».       Шейн вдруг фыркнул. Потом рассмеялся. Это был не просто смех, а громовой, раскатистый хохот, вторя которому залаяла Аня.       — Блядь, Розанов! Только ты! Только ты мог придумать подарить хоккеисту на жёсткой диете… гигантское майонезное сердце с селёдкой внутри!       — Я помню об этом, — подтвердил Илья. Подошёл к нему ближе: — И с радостью помогу тебе сжечь каждую лишнюю калорию. Ты знаешь как.       Шейн перестал смеяться, глаза его тут же вспыхнули, а скулы тронул румянец нарастающего возбуждения. Он сделал шаг вперёд, притянул Илью к себе и крепко обнял.       — Это самый ужасный, самый безумный и самый лучший подарок в моей жизни, — прошептал он ему в волосы. — Я это никогда не забуду. Никогда.       Потом он отстранился, решительно потер ладони и взглянул на салат с вызовом.       — Ну что ж. Давай попробуем это чудовище. Но только маленький кусочек. И дай мне, пожалуйста, стакан воды. На всякий случай.       Илья, сияя, как ёлочная гирлянда, отрезал острым ножом самый краешек пурпурного сердца и положил Шейну на тарелку.       — Надо брать все слои сразу. А ещё лучше — перемешать, — давал он последнее ЦУ.       Тот всё медлил, и тогда Илья пошёл на крайнюю меру.       — Эй, Холландер. Нужно быть решительнее. Капитан ты или где?       — Поверь, я очень решительно стараюсь не послать тебя, — в свойственной ему манере огрызнулся Шейн и отправил вилку в рот с таким видом, словно пробивал буллит.       На лице Шейна застыла сложнейшая гримаса. Брови поползли на лоб. Глаза заморгали. Челюсть задвигалась в медленном, вдумчивом жевании. Илья неконтролируемо приоткрыл рот и следил за Шейном с почти маниакальным воодушевлением, боясь пропустить малейшее отражение эмоций.       — Ну? — не выдержал он.       Шейн проглотил. Выпил полстакана воды. Выдохнул.       — Это… — он будто нарочно сделал паузу для бо́льшего драматического эффекта, — …самое странное, что я когда-либо ел в своей жизни. Как будто все вкусы мира поссорились у меня во рту.       Энтузиазм Ильи неотвратимо сдувался.       — Но знаешь что? — поспешил продолжить Шейн, и в уголках его глаз заплясали весёлые искры. — В этом есть что-то… твоё. Ты сам как эта твоя шуба.       Илья фыркнул:       — Ну, спасибо. Не знал, что похож на заправленный майонезом салат.       — Нет, слушай, — Шейн перебил. Его голос притих, стал почти нежным. Он взял Илью за руку, провёл большим пальцем по костяшкам. — Слой за слоем. Снаружи — самый яркий, провокационный, нетипичный. Свёкла — это ты, когда выходишь на лёд или на красную дорожку. Не заметить невозможно. А ещё это розовый цвет на твоих щеках, когда ты злишься или занимаешься сексом… — Шейн лёгким движением дотронулся до его скулы. — И сладость, неожиданная и несуразная. Один в один как ты, когда хочешь быть милым, но делаешь это немного топорно, по-русски прямо.       Илья замер, заворожённый. Он никогда не думал, что Шейн может так рассуждать. И уж тем более — о нём.       — Потом идёт слой яиц, — со всё нарастающим азартом продолжал Шейн. — Гладкий, ровный, основательный. Это твоя преданность. Ты держишь слово. Ты — мой тыл. Ты надёжный, как… ну, как долбаное варёное яйцо. Привычное, типичное, без чего невозможно представить ежедневный рацион.       Илья почувствовал, как по его спине пробежали мурашки.       — Дальше — морковь, — Шейн улыбнулся уголком рта. — Она… тёплая, солнечная. Как твоё чувство юмора. Оно такое же оранжевое, согревающее, иногда даже слишком примитивное и дурацкое, но оно делает всё светлее. Без него было бы пресно.       — А картошка? — не удержался Илья, полностью погрузившись в эту странную игру в ассоциации.       — Картофель — это основа, — уверенно сказал Шейн. — Это твоя сила. И физическая, и душевная. То, на чём всё держится. Она нейтральная, она не лезет вперёд, но без неё всё развалится. Ты — моя основа, Илья. Самая важная часть. И, наконец… селёдка. Спрятана в самом низу. Солёная, резкая, с характером. — Шейн вздохнул, в его взгляде мелькнула тень. — Это твоя тоска. По дому, маме, по чему-то своему, непонятному для других. Иногда она такая острая, что слёзы наворачиваются. Но именно она даёт ту самую… глубину. Без неё это был бы просто милый салатик. А так — это ты. Со всей твоей историей, с этой самой русской душой, которую я до конца никогда не пойму, но которую обожаю.       Он замолчал, обнимая Илью ещё крепче.       — Но самый смак — майонез, — закончил Шейн, и в его голосе снова зазвучал смех. — Это твоя… как бы это сказать… абсолютная, безбашенная уверенность, что всё, что ты делаешь — гениально. И самое лучшее на свете. Даже если это шокирует всех вокруг. Эта майонезная наглость, которая скрепляет все слои воедино. И делает тебя… тобой.       Илья молчал секунду, потом рассмеялся, прижимаясь лбом к плечу Шейна. Его глаза вдруг стали влажными.       — Боже, Холландер, — прошептал он. — не могу определиться: это либо самая романтичная, либо самая бредовая речь, которую я когда-либо слышал.       — И то и другое, — с готовностью согласился Шейн, целуя его в висок. — Как и этот салат. Как и мы. Потому я готов смириться даже с этим майонезным апокалипсисом. — Он взял голову Ильи в ладони, заставляя подняться, и поцеловал его. — Спасибо. Это идеально. Типично по-розановски.       Невесомого, практически целомудренного поцелуя Илье было отчаянно мало. И он потянулся за следующим:       — Начиная, ты должен был понимать, что на этом я не остановлюсь.       — На это и был расчёт, — парировал Шейн, его руки уже стягивали с Ильи футболку через голову. — Люблю тебя…       Их губы встретились снова, уже без тени шутки, с той самой голодной серьёзностью, которая была знакома им обоим. Это был не выход на лёд, где всё решают доли секунды и грубая сила. Это была их домашняя игра — выверенная, отточенная за девять лет, где каждый пас, каждое касание достигали цели.       Илья действовал так, как любил, и знал, что так нравится Шейну, — неистово, но без суеты. Его ладони, сильные и точные, скользили по спине Шейна, считывая знакомый рельеф мышц, нажимая там, где копилось напряжение от трёх дней разлуки. Стащил с него дорогую рубашку, не обращая внимания на пуговицы, которые с тихим щелчком отскочили и покатились по паркету. Смех растворился в новом поцелуе — глубоком, влажном, полном обещаний.       Они не пошли в спальню, лишь переместились в гостиную и соскользнули на пол, решив, что на ковре с мягким ворсом будет вполне удобно. Солнечные лучи, беспрепятственно попадающие в комнату через огромное окно, вытягивали из них последние остатки холода от одиночества в разлуке. Здесь не было места неловкости или сомнениям. Была лишь знакомая территория, где каждый изгиб тела, каждый вздох и стон был частью их общего языка.       Илья перевернул Шейна, прижав лопатками к полу, и принялся исследовать его шею, ключицы, грудную клетку губами и зубами, оставляя не яркие, а лишь намёки на следы — тёплые, временные. Он знал, как Шейн любит это сочетание: жёсткий захват его бёдер и невероятно нежные, почти воздушные прикосновения к самым чувствительным местам — внутренней стороне запястья, ямке под ухом, тонкой коже на рёбрах.       — Ты… слишком медлишь, — выдохнул Шейн, его пальцы вплелись в отросшие волосы Ильи, потянули.       — Скучал, — просто ответил Илья. Голос прозвучал приглушённо, пока его губы скользили по животу Шейна. — Хочу всё вспомнить. Всё.       Шейн выгнулся, когда пальцы Ильи забрались ему под яйца и принялись умело массировать, зная, с каким давлением, каким ритмом. Это не было состязанием, кто кого перетерпит или доведёт до края быстрее. Это был совместный подъём, синхронный, как идеально сыгранная комбинация. Илья наизусть помнил и с закрытыми глазами мог найти любимые точки на теле Шейна — шрам от старой травмы на бедре, место у основания шеи, где пульс начинал отдавать прямо в ладонь; тот особый изгиб позвоночника, при котором Шейн тихо стонал, запрокинув голову назад.       Они не говорили, только дышали в унисон, прерывая дыхание поцелуями, смешками, обрывками имён. Неистовство проступало не в спешке, а в интенсивности, в полном погружении в каждую секунду, в ощущения друг друга. Когда Илья вошёл, медленно, давая привыкнуть, Шейн обхватил его ногами, притянул ближе, глубже, и их взгляды встретились. В этот момент не было ни шуток, ни салатов, ни хоккея. Была только знакомая, всепоглощающая близость, выстраданная за годы тайны и теперь принадлежащая только им — яркая, солёная, абсолютная.       Движения набирали темп, но не теряли своей выверенной точности. Их пульсы сравнялись в единой скорости. Они оба знали, когда стоит усилить нажим или как изменить угол, чтобы звезды взрывались не только за закрытыми веками, но и растекались колючей, дразнящей волной по всему телу. Илья прикусил губу, чтобы не закричать слишком рано, но Шейн, словно чувствуя это, подался вперёд и слизал прерванный стон, точно не хотел упустить, вобрать в себя каждый звук их страсти.       Волна удовольствия, накрыв Илью, пришла долгим, глубоким выдохом, разлившимся от самого сердца жаром, которое вытеснило из лёгких весь воздух. Он сжал руку Шейна в своей, и через мгновение его настигла вторая волна — отражённая, когда Шейн, сдавшись, выгнулся с глухим, каким-то отчаянным стоном, — и всё тело Ильи на миг стало тяжёлым и абсолютно расслабленным.       Солнечный луч уже почти уполз с потолка, оставляя гостиную на откуп мягким сумеркам. Они всё ещё оставались на полу, укутавшись в стянутый с дивана плед. Тишину нарушало только их совпадающее, тяжёлое дыхание. Илья так и не выпусти руку Шейна из своей, продолжая крепко сжимать её. Они лежали плечом к плечу, лениво наблюдая, как солнечный луч истончается, уступая место полутени. Шейн вдруг поцеловал Илью в плечо и принялся вставать.       — Минуточку, — пробормотал он и вышел из гостиной.       Илья услышал, как щёлкнула застёжка его брошенной на входе дорожной сумки. Через мгновение Шейн вернулся, сжимая в руке что-то маленькое, завёрнутое в простую белую бумагу.       Илья заинтересованно приподнялся на локтях.       — Что это?       Шейн сел рядом, протянул свёрток и улыбнулся, смущённо, но чертовски обаятельно, напомнив Илье того несуразного мальчишку, каким он увидел Холландера впервые.       — Вообще-то у меня для тебя тоже подарок. Не такой… эпичный, как твой. Но я увидел и сразу подумал о тебе.       — Ты тоже помнил про День святого Валентина? — удивлению и восторгу Ильи не было предела. Он не церемонясь разорвал бумагу. Внутри оказалась картонная коробочка из магазина брендового нижнего белья, которую он тут же открыл.       На мягкой чёрной ткани лежали джоки. Ярко-красные, без принта или логотипа, идеального, насыщенного, дерзкого оттенка.       Илья рассмеялся, вынимая их. Ткань была плотной, дорогой на ощупь.       — Серьёзно? Джоки?       — А что? — Шейн пожал плечами, но в его глазах светилось удовольствие. — Я увидел их в витрине в Нью-Йорке. Этот красный… он как ты. Или свёкла в твоём салате. Не заметить невозможно. Плюс, — он притворно созерцательно потёр подбородок, — самые подходящие цвет и фасон для твоей офигенной задницы. Надо же как-то подчеркнуть моё главное достояние.       Илья фыркнул, но был явно польщён. Он развернул трусы, рассматривая.       — А ты знаешь, что лучший подарок — тот, что сделан своими руками? — не удержался он от колкости.       Шейн не стал спорить. Вместо этого он медленно, не сводя с Ильи глаз, потянулся к джокам, вынул их из его рук.       — Хорошо, — сказал он тихо. Его голос снова приобрёл ту низкую, вкрадчивую ноту, от которой по спине Ильи побежали мурашки. — Будет считаться, если я сам их на тебя надену?       Илья замер, глядя, как Шейн встаёт перед ним на колени. В его взгляде не было ни шутки, ни пошлости. Была только та самая сосредоточенная нежность, та же, с которой он час назад разбирал слои салата и говорил о том, что чувствует.       — Засчитано, — прошептал Илья, внезапно осипшим голосом.       И Шейн принялся за дело. Медленно, тщательно, как если бы облачал своего рыцаря в церемониальные доспехи. Каждое движение было продуманным и бесконечно интимным. Он помог Илье приподняться, провёл ладонью по его голой спине, словно стирал невидимую пыль, прежде чем коснуться тканью. Он присел на корточки, помогая просунуть в петли сначала одну ногу, потом другую, его пальцы намеренно задерживались на щиколотках, икрах, внутренней стороне бёдер. Каждое прикосновение было обещанием, каждый взгляд — подтверждением.       Когда алая ткань легла на своё место, Шейн не отступил сразу. Он поправил резинку, провёл большими пальцами вдоль линии таза Ильи, точно ловил отдельный кайф от контраста яркого красного и бледной кожи. Потом поднял горящий взгляд, казавшийся сейчас бездонным.       — Идеально, — сказал Шейн голосом, в котором не было ни капли иронии.       И, прежде чем Илья успел что-то ответить, Шейн потянулся к нему, чтобы поцеловать. Это был уже не поцелуй страсти, а поцелуй обретения, тихий и глубокий, как клятва. Поцелуй, который говорил: «Я вернулся. Мы дома. И всё это — наше».       — Знаешь, — хрипло проговорил Илья через несколько минут, поворачивая голову к Шейну, — я тут подумал…       — Осторожно, — Шейн слабо улыбнулся, не открывая глаз. — Это всегда опасно.       — Этот салат… на следующий день он вкуснее становится. Когда всё пропитается. Шейн приоткрыл один глаз и посмотрел на него с немым вопросом.       — Прямо как у нас, — уточнил Илья, и его улыбка стала смущённо нежной, которую вряд ли видел кто-либо, кроме Шейна. — Вот и мы… после трёх дней… тоже как будто пропитались. Разлукой, ожиданием, предвкушением. И теперь… намного вкуснее. — А потом резко сменил тон, победно выбрасывая руки вверх: — Миссия «Удивить Шейна» выполнена!       Шейн рассмеялся, тихим, счастливым смехом и притянул Илью к себе.       — Заткнись, Розанов.       — Считаю, что это стоит сделать традицией, — заявил Илья, будто зачитывал манифест. — Я стану готовить тебе салаты на каждый День святого Валентина. Все разные.       Шейн прикрыл глаза с громким, театральным стоном.       — О боже… Вот это перспектива. И много их у тебя, этих салатов?       — Оливье, мимоза, — начал перечислять Илья, загибая пальцы у Шейна на груди. — С морковью и сердцем… Крабовый — он тебе точно понравится…       Илья говорил и понимал: идея, зародившаяся как прикол, больше не казалась ему смешной. Наоборот, он захотел, чтобы всё перечисленное осуществилось, чтобы у них с Шейном впереди было ещё много вот таких праздников. А ещё лучше — несчётное количество, уж о разнообразии рецептов Илья позаботится.       — И все, конечно, с майонезом? — уточнил Шейн, явно предвидя ответ.       — Естественно! — Илья просиял от собственной гениальности. — Без майонезного апокалипсиса какой толк?       — Хорошо, — Шейн сдался, поднимая руки в мнимом поражении. — А знаешь, что я сейчас хочу?       — Что?       — Заказать пиццу. С двойным сыром.       В тот вечер они заказали не просто пиццу. Они заказали самую большую, самую сырную, самую калорийную пиццу, какую только смогли найти. И ели её прямо из коробки, сидя всё так же на полу гостиной, смеялись, воруя друг у друга оливки из начинки, смачно жевали и снова смеялись, вспоминая выражение лица Шейна при виде фиолетового сердца. Аня, привлечённая аппетитным запахом, сидела рядом и получала свою долю вкусного — строго дозированные кусочки сыра под пристальным взглядом Шейна. Сюрприз удался. Любовь — тоже. Оставалось надеяться, что все следующие Дни святого Валентина будут такими же. Странными, смешными, очень калорийными и абсолютно идеальными. А главное — сделанными своими руками.