Ярче чем солнце.

***

      Первое, что ударило по моим чувствам после перемещения, — это не величие новой реальности, а её удушающая обыденность. Запах мокрой древесины, старой пыли и дешевого листового чая. Хэнфорт встретил меня не фанфарами, а промозглой сыростью и ощущением, что время здесь течет не вперед, а по кругу, медленно перемалывая любые амбиции в труху. А потом я увидел его. Это было странное чувство — словно смотришь в плохо отлитое, дешевое зеркало, которое искажает пропорции. Он стоял напротив: тот же рост, тот же разворот плеч, та же искра, пульсирующая где-то глубоко в груди. Но в его глазах отсутствовала та пронзительная острота, к которой я привык, глядя на себя. Там царила какая-то раздражающая растерянность. Пустота. Лололошка. Само это имя звучало как нелепая шутка над тем величием, которое мы — я — должны были олицетворять.

***

      Первые дни нашего вынужденного сожительства превратились в испытание моей выдержки. Я ходил по его дому — этому тесному деревянному ящику, где потолок давил на макушку, — и физически ощущал нехватку воздуха. Мне требовался простор для маневра, для развертывания лаборатории, для глобальных расчетов, а он предлагал мне захламленный сундук и верстак, вечно покрытый слоем древесной стружки. — Ты действительно существуешь в таких условиях? — спросил я однажды утром, наблюдая, как он методично перебирает какие-то семена. Я провел пальцем по столешнице, демонстрируя ему отсутствие элементарной гигиены. — Никакой структуры. Хаос, возведенный в абсолют. Как ты вообще что-то находишь в этом беспорядке? Он промолчал. Лишь бросил на меня короткий взгляд исподлобья — тяжелый, но лишенный злобы. Так смотрят на затяжной дождь: неприятно, но спорить с погодой бессмысленно. Это молчание выводило меня из себя сильнее любых криков. Я ждал, что он начнет защищать свою территорию, доказывать, что он тоже Харрис, что у него есть гордость. Но он просто отодвинул свои вещи, освобождая мне угол стола. Слабость. Я записал это как его доминирующую черту. «Дефектная копия», — решил я тогда, небрежно раскатывая свои чертежи поверх его недорисованных карт местности.

***

      Я использовал его ресурс без малейших угрызений совести. Мои команды звучали сухо и безапелляционно: «Принеси», «отследи сигнал», «не путайся под ногами», «стой там и прикрывай меня, пока я занимаюсь настоящей работой». Я относился к нему как к многофункциональному инструменту, у которого по какой-то ошибке вселенной выросли ноги и появился голосовой аппарат. Было в этом какое-то мрачное удовлетворение: гений управляет посредственностью, носящей его же лицо. Я отпускал едкие комментарии, наблюдая за его действиями, и мой внутренний смех был пропитан ядом превосходства. — Поразительно, — тянул я, глядя, как он возится с простейшим алгоритмом перенастройки телефона. — Ты тратишь на элементарное действие в три раза больше энергии, чем требуется. Это, видимо, уникальная особенность этой реальности — усложнять всё на ровном месте? Он не реагировал на колкости. Лишь иногда я замечал, как напрягается линия его плеч или как он чуть сильнее сжимает рукоять меча, выдавая скрытое напряжение. Но он терпел. И это бесконечное терпение я ошибочно принимал за отсутствие характера. Всё изменилось, когда мы коснулись переменных, не поддающихся сухим расчетам. Тема Саши стала первым тектоническим сдвигом в нашем общении.

***

      Мы стояли у входа в старые туннели, ветер трепал полы моего пальто, и я, не отрываясь от сканера, бросил фразу о том, что судьба людей несущественна на фоне коллапса мультивселенной. Я ожидал привычного кивка или молчаливого согласия. Но воздух вокруг нас вдруг стал плотным, наэлектризованным. — Не смей, — его голос прозвучал тихо, но в нем прорезалась такая сталь, что я невольно вздрогнул. Я оторвался от приборов и впервые посмотрел на него всерьез. Он не просто был недоволен. Он был готов к конфликту. Из-за чего? — Эмоциональная привязанность — это балласт, Лололошка, — я развел руками, чувствуя, как внутри нарастает раздражение от его недальновидности. — Мы решаем вопросы мироздания, перекраиваем реальность, а ты цепляешься за случайных попутчиков. Это нерационально. Это глупо. — Это делает нас живыми, — парировал он, глядя мне прямо в глаза. В тот момент мне захотелось его встряхнуть. Разбить эту наивную уверенность в том, что мораль имеет вес перед законами физики. Мы спорили долго. Я давил фактами, вероятностями исхода, логическими построениями. Он стоял на своем — упрямо, иррационально, глухо к моим доводам. Но именно тогда, глядя, как он сжимает кулаки, защищая то, во что верит, я поймал себя на неожиданной мысли. Он не был пустым. В этой его глупой, самоубийственной верности людям, в желании спасти всех в ущерб себе, была энергия. Дикая, необработанная, но мощная. Он не был дефектным клоном. Он был другим. И эта инаковость начала меня цеплять — не как ученого, нашедшего аномалию, а как личность, встретившую равного оппонента. Я перестал его игнорировать. Я начал за ним наблюдать. Не как за объектом, а как за субъектом действия. Наше сотрудничество оставалось вынужденным, но атмосфера изменилась. Теперь, работая над стабилизацией портала в тесном помещении, наполненном гулом приборов и запахом озона, я чувствовал его присутствие иначе. Раньше я контролировал каждый сантиметр своего личного пространства, никого не подпуская близко. Теперь он был рядом, и это не вызывало отторжения. Однажды я потянулся за калибратором, и наши руки встретились. Банальная случайность, физика тел в ограниченном объеме. Я ожидал, что он отдернет руку, извинится, отойдет, как делали все мои ассистенты, боявшиеся помешать мыслительному процессу гения. Но Лололошка не отстранился. Его пальцы на секунду задержались рядом с моими, и я почувствовал сухое, живое тепло его кожи. Он спокойно взял инструмент и передал мне, даже не взглянув в лицо. — Держи, — просто сказал он. Я замер на долю секунды. Этот жест был таким естественным, таким... партнерским. В нем не было ни страха, ни подобострастия. После этого случая я начал замечать детали, которые раньше ускользали от моего внимания. То, как плавно и экономично он двигается во время боя, когда мы спускались в шахты. То, как он замирает, прислушиваясь к шорохам за стеной. То, как он иногда смотрит на меня, когда думает, что я занят расчетами. Раньше я думал, что в его взгляде только ожидание приказов. Теперь я ловил в нем что-то иное. Интерес? Оценку? В один из вечеров, когда я в очередной раз разразился тирадой о примитивности местных технологий, я резко обернулся и перехватил его взгляд. Он не слушал мою лекцию о недостатках энергетических контуров. Он смотрел на то, как я жестикулирую. И в уголках его губ таилась тень улыбки. Не насмешливой, как у меня. А какой-то снисходительно-теплой. — Что? — невыдержал я, чувствуя себя неуютно под этим внимательным взглядом. — Ничего, — он пожал плечами, но улыбка не исчезла. — Ты просто очень увлекаешься, когда злишься. Это... забавно. Забавно? Я — Джон Дейви Харрис — забавен? Это должно было оскорбить меня до глубины души. Но вместо гнева я почувствовал странный укол где-то в груди. Неприятный, но будоражащий. Он меня не боялся. Он меня видел. Не функцию, не «Великого JDH», а меня настоящего.       Чем ближе мы подбирались к разгадке тайны, тем теснее становился наш мир. И всегда сохранялась одна константа: я шел впереди, прокладывая интеллектуальный маршрут, а он следовал за мной, прикрывая спину. Раньше меня это устраивало, потому что я считал себя лидером. Теперь же я начал ловить странное удовольствие от самого ощущения его присутствия за спиной. Это было похоже на то, как чувствуешь вес надежного оружия. Я знал: если я оступлюсь, если засмотрюсь и пропущу удар, он перехватит его. В одном из переходов, когда мы пробирались через нагромождение скал, я действительно оступился. Камень ушел из-под ноги, предательски осыпавшись вниз. Реакция Лололошки была мгновенной. Он не использовал магию, он просто рванул вперед и схватил меня за локоть, удерживая от падения. Рывок был жестким, сильным. Он притянул меня к себе, восстанавливая равновесие. Мы оказались лицом к лицу, на расстоянии дыхания. Я видел расширенные зрачки за стеклами его очков, видел мелкие капельки пота на виске. — Осторожнее, — выдохнул он. Его голос звучал хрипло. Он не отпускал мой локоть. Его пальцы с силой сжимали ткань моего халата, и я чувствовал жар его ладони сквозь плотную ткань. По всем законам логики, момент опасности миновал, и он должен был отстраниться. Но он медлил. И я... я тоже не спешил вырываться. В этот момент я понял, что моя теория о его «дефектности» была фундаментально неверна. Его способность чувствовать, его эмпатия, его тактильность — это не ошибка кода. Это преимущество, которого мне не хватало. Мой холодный рассудок и его горячая вовлеченность создавали идеальный баланс. — Я в порядке, — произнес я, но мой голос прозвучал тише обычного. Я не добавил язвительного комментария. Я не сказал «убери руки». Лололошка медленно разжал пальцы, но не отступил назад. Он провел ладонью по моему рукаву, словно разглаживая несуществующую складку. Это было прикосновение ради прикосновения. И самое пугающее открытие заключалось в том, что мне это понравилось. Когда мы добрались до этапа, где реальность начала искажаться по-настоящему, в «Сердце Вселенной», мои внутренние барьеры окончательно исчезли. Я сидел на краю платформы, всматриваясь в переливы пространства, пытаясь просчитать следующий шаг, найти выход из тупика. Я чувствовал колоссальную усталость. Не столько физическую, сколько ментальную тяжесть ответственности, которую никто, кроме меня, не мог нести. Лололошка сел рядом. Не спросив разрешения, просто опустился на холодный камень плечом к плечу со мной. Раньше я бы отодвинулся, брезгливо поморщившись. Теперь я даже не шелохнулся. Его тепло просачивалось сквозь ткань одежды, создавая странный, уютный кокон посреди ледяного космоса. — Ты думаешь, мы справимся? — спросил он. В его вопросе не было сомнения в моих силах, скорее — простое желание услышать мой голос, убедиться, что мы всё ещё здесь, вместе. Я повернул голову. Он смотрел не на звезды, а на меня. В этом взгляде больше не было ни настороженности первых дней, ни того упрямства, с которым он защищал свои идеалы. Там было абсолютное, спокойное принятие. Он знал, кто я такой. Он знал о моем эгоизме, о моей жесткости, о моей непомерной гордыне. И всё же он сидел здесь, касаясь меня плечом. Внезапно мне захотелось сделать что-то абсолютно иррациональное. Протянуть руку. Коснуться его шарфа, который он вечно поправлял. Убрать выбившуюся прядь волос с лица. — С тобой? — я усмехнулся, но в этой усмешке впервые не было ни капли яда. — Вероятность успеха повышается на значительный процент. Ты удивительно... удачливый элемент, Лололошка. Он тихо рассмеялся, и этот звук отозвался во мне странной, теплой вибрацией. — Это лучшее, что я от тебя слышал, Джон. Он чуть подался вперед, сокращая и без того мизерную дистанцию. Его колено прижалось к моему. Это был немой вопрос, предложение перейти невидимую границу, которую я сам начертил в начале нашего пути. Я не отодвинулся. Я смотрел на него и понимал, что все мои уравнения были неполными без этой переменной. Мне нравилось, как он смотрит. Мне нравилось, что он — почти единственный во всей мультивселенной, кто способен выдержать мой темп и не сломаться. Мне нравилось, что он — это я, но тот я, который не разучился чувствовать. В тот момент, посреди хаоса разрушающихся миров, я позволил себе слабость. Я чуть наклонил голову в его сторону, признавая поражение в войне, которую сам же и развязал. Мы не стали говорить о чувствах вслух — это было бы слишком банально. Но в том, как мы сидели, в том, как наши дыхания подстроились друг под друга в унисон, было больше правды, чем во всех моих научных трудах. Я перестал искать способ избавиться от него или переделать его под свои стандарты. Я понял, что хочу изучить его до конца. Каждую реакцию, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение. Потому что когда он смотрел на меня так — с одобрением и скрытым теплом, — я впервые за долгие годы чувствовал себя не просто гениальным механизмом по решению задач. Я чувствовал себя живым.