Ночь в доме Фуртуна

Комната в доме Фуртуна не была гостеприимной. Она была мужской, личной, и каждым углом напоминала об этом. Воздух был пропитан запахом старого дерева, воска для пола и чего-то неуловимого, но знакомого — запахом самого Исо. Куртка на стуле, стопка книг у стены, даже пыль на подоконнике лежала так, как позволял он. Фадиме стояла на пороге, чувствуя себя не просто незваной гостьей, а нарушившей какой-то священный, негласный порядок. Ее джинсовый комбинезон, скрипевший при каждом движении, казался здесь кричаще чужим. Она сжала пальцы, чувствуя, как ладони становятся влажными. Исо вошел следом, и пространство комнаты мгновенно сжалось. Его присутствие было всегда физически ощутимым, а сейчас — подавляющим. Он молча бросил свою клетчатую рубашку на спинку стула, и этот простой бытовой жест в напряженной тишине прозвучал как выстрел. Парень даже не взглянул на нее. Он, казалось, смотрел сквозь стены, куда-то в точку, где можно было бы спрятаться от этой неловкости. Тишину разрезал скрип половицы за дверью. Зарифе появилась в проеме без стука, держа в руках небольшой медный поднос. На нем стояли два тонких стакана с мутноватой жидкостью цвета крепкого чая, от которой легким облачком поднимался пар. — Выпейте. От усталости и для спокойствия, тепла, — ее голос был ровным, как лезвие. Она поставила поднос на комод у двери, ее взгляд — холодный, оценивающий — скользнул от бледного лица Фадиме к напряженной спине Исо. — В доме сейчас неспокойно. Эсме… расстроена. В гостиной никого нет. И наверху тоже. Вам никто не помешает. Женщина сделала паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе тяжёлым, двусмысленным намёком. Затем довольно посмотрела на сына с невесткой, улыбнулась им, кивнула и вышла, аккуратно прикрыв дверь. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была отравлена этим странным «подарком». Фадиме не хотела пить. Она боялась этого напитка, его скрытого смысла, того тепла, которое он обещал. Исо первым нарушил замершую паузу. Он подошел к подносу, взял оба стакана. Его пальцы плотно обхватили прохладное стекло. Парень протянул один Фадиме. Их взгляды встретились на мгновение — в его глазах она прочла то же самое смутное понимание, смешанное с вызовом. Ты не одна. Она взяла стакан. Прикосновение их пальцев было мимолетным, но от него по ее руке пробежал разряд. Он отхлебнул первым, не моргнув. Она последовала его примеру. Напиток обжег горло, оставив после себя странное, терпкое послевкусие трав и меда, а затем — расходящуюся из центра груди волну глубокого, почти неприличного тепла. Девушка сглотнула, чувствуя, как это тепло разливается по жилам, достигая кончиков пальцев, согревая живот. Исо отставил пустой стакан и, не глядя на нее, принялся за ритуал обустройства спальных мест. Он взял сложенное шерстяное покрывало и расстелил его на полу прямо у ножек широкой деревянной кровати. Потом бросил сверху подушку и аккуратно, с какой-то почти военной точностью, расправил одеяло. Получилось аккуратное, скромное ложе. Фуртуна аккуратно взбил оставшуюся на кровати подушку, после чего снял ботинки, поставил их рядом, и остался сидеть на краю своего импровизированного спального места, спиной к кровати, а значит — и к девушке. Фадиме стояла, прислонившись к комоду, чувствуя, как жар напитка набирает силу. Сначала это было просто приятное тепло, но теперь оно стало навязчивым, пульсирующим. Ей было жарко. Джинсовая ткань комбинезона, грубая и плотная, превратилась в панцирь, который не выпускал тепло наружу, а копил его внутри. Она расстегнула верхнюю пуговицу у горла, потом вторую. Открылся ворот полосатой кофты и небольшой участок кожи, по которому выступила легкая испарина. Дышать стало чуть легче, но внутренний огонь только разгорался. Девушка видела, как Исо сидит, согнувшись, его плечи были напряжены. Он смотрел в пол, а его правая рука совершала мелкое, повторяющееся движение. Парень теребил что-то на пальце левой руки. Кольцо, ну конечно. Простое, золотое кольцо, которое он надел утром после регистрации. Новый символ на его теле. Новоявленный муж крутил его вокруг пальца, словно пытаясь привыкнуть к его весу, к его значению, к той новой реальности, которую оно олицетворяло. Его взгляд был прикован к этому простому обручальному кругу, но Фадиме знала — он видел не его. Фуртуна видел пропасть, в которую они шагнули и в которой пытались жить. Кочари не могла больше стоять. Сила притяжения пола, кровати, давящей тишины — все тянуло ее вниз. Она сделала шаг, другой, и села на край матраса, повернувшись спиной к нему. До его спины, до его напряженных лопаток под тонкой белой кофтой, оставалось меньше полуметра. Фадиме чувствовала его. Не видела, а именно чувствовала кожей — излучаемое им тепло, ритм его дыхания, легкое движение, когда он снова крутил кольцо. Напиток внутри нее отозвался на эту близость новой, более мощной волной. Жар из глубины живота поднялся выше, к грудной клетке, к лицу. Ее щеки горели. Еще одна пуговица комбинезона расстегнулась почти сама собой. Она слышала, как он глубоко, чуть с хрипотцой, вздохнул. Парень тоже чувствовал это. Это странное, химическое тепло, которое связывало их в темноте невидимой, стыдной нитью. Он резко встал, и девушка невольно вздрогнула. Но Исо лишь потянулся к выключателю у двери. — Выключить? — его голос прозвучал хрипло, непривычно глухо. Она кивнула, хотя знала, что он не видит. Щелчок. Комната погрузилась во тьму, нарушаемую лишь узкой полосой лунного света из окна. Теперь их связывала не только тишина, но и общая полутьма. Фадиме услышала, как он снова устроился на своем покрывале на полу. Шорох ткани, скрип половицы. Они лежали. Она — на краю слишком большой кровати, застывшая, как на краю пропасти. Он — внизу, на полу, в двух шагах от нее, вытянувшись на спине. Темнота не принесла облегчения. Она лишь усилила все остальные чувства. Теперь девушка слышала каждый вдох и выдох парня. Чувствовала запах шерсти от покрывала, смешанный с уникальным мужским запахом. Жар внутри нее не утихал, а, лишенный визуальных ориентиров, стал еще более навязчивым, личным, постыдным. Он заполнял ее, пульсировал в висках, заставлял кожу под одеждой зудеть и требовать прикосновения прохлады, воздуха… или чего-то другого. Прошло несколько минут, которые показались часами. Напряжение в темноте достигло такой остроты, что стало почти невыносимым держать его внутри. Фадиме нужно было его разрядить. Словом или действием. Любым способом. — Ух… — ее голос прозвучал тихо, хрипло, сорвавшись почти против ее воли. — Жарко у вас тут. Глупая, бытовая фраза. Но в густой, заряженной тьме комнаты она прозвучала откровением, признанием, криком о помощи. Тишина в ответ затянулась на долю секунды дольше, чем должно было. — Да, — наконец отозвался Исо с пола. Его голос был низким, приглушенным темнотой. — Камин, наверное, натопили слишком сильно. Они оба знали, что это ложь. Жар исходил не от камина. Он исходил от них. От напитка в их крови, от невысказанных слов между ними, от этих двух сантиметров воздуха, разделявших край кровати и покрывало на полу. Тишина после его слов висела густая, как мед. Но это была уже другая тишина — прожитая, взломанная её первой репликой. В ней теперь пульсировало это признание: им обоим жарко. И оба знали настоящую причину. — У вас, — она сделала паузу, переводя дух в темноте, — всегда такой… гостеприимный пунш готовят? Или это специально к нашему приезду? В голосе девушки прозвучала старая, привычная колкость, но теперь та была лишена какой-либо ярости. Скорее, это была попытка зацепиться за что-то знакомое в этом абсолютно незнакомом море темноты, тепла и собственного тела, которое почти невозможно было контролировать. Снизу донёсся короткий, сдавленный звук — не то смешок, не то выдох. — Не пунш, — поправил Исо, и в его голосе слышалось то же странное напряжение. — Это, наверное, какой-нибудь старый рецепт семейный. Мама наверняка постаралась, чтобы молодожёны не скучали. Он произнёс последнюю фразу нарочито ровным тоном, но в темноте она прозвучала откровенно. Фадиме почувствовала, как по её шее пробежала новая волна жара, на этот раз от смущения. «Чтобы не скучали». Она представила себе Зарифе, холодную и расчётливую, готовящую этот напиток с довольным лицом. Мысль была одновременно нелепой и пугающей. — Сработало, — Кочари выдавила из себя, и это была чистая правда, от которой внутри всё перевернулось. Ей снова захотелось пить, но не той странной жидкости, а обычной, холодной воды. Горло пересохло. Она неосознанно провела кончиком языка по нижней губе, пытаясь её смочить. Движение было быстрым, нервным. На полу послышалось движение. Парень перевернулся на бок, лицом к кровати. Фадиме не видела этого, но почувствовала — его внимание теперь было полностью на ней. Она лежала на спине, глядя в потолок, но кожей спины чувствовала этот взгляд. — Невыносимо, — пробормотал он, и в его голосе прозвучала настоящая, физическая досада. Послышался шорох ткани, резкий, как разрыв. — Извини, но я правда больше не могу, мне дышать тяжело. Он снял кофту. Просто ловко стянул её через голову и отбросил в сторону. Звук падения мягкой хлопковой ткани на пол был негромким, но в тишине — оглушительным. Теперь Фуртуна лежал на полу, в темноте, с обнажённым торсом всего в полуметре от неё. Она замерла, представляя себе эту картину: лунный свет из окна, падающий полосой на его плечо, ключицу, рёбра… Жар внутри неё вспыхнул с новой силой, отозвавшись на этот немой, дерзкий жест. Её собственная одежда стала ощущаться как пытка. Комбинезон давил на грудь, стягивал живот, натирал внутреннюю поверхность бёдер. Он ощущался как враг. Ей нужно было пространство. Воздух. Девушка не сказала ни слова. Медленно, будто совершая что-то запретное, она приподнялась на локтях. Пальцы, всё ещё влажные от испарины, нашли молнию комбинезона. Металл был прохладным на ощупь. Она потянула за неё. Резкий, громкий звук «зззззззззз» разрезал тишину, казалось, навсегда. Исо застыл на полу. Кочари чувствовала, как его взгляд прилип к этому звуку, к движению её руки. Она не стала снимать комбинезон полностью. Фадиме лишь расстегнула его до самого низа, до паха, и развела толстые джинсовые полы в стороны. Под ним оставалась её тонкая полосатая кофта, но теперь между тканью и её кожей был слой прохладного ночного воздуха. Девушка вздохнула с облегчением, которое тут же сменилось новой волной смущения. Она лежала, почти раскрытая, в нескольких сантиметрах от мужчины, который был её мужем только на бумаге. И который теперь видел (или чувствовал в темноте) больше, чем видел когда-либо. Она снова облизала губы. На этот раз движение было медленным, почти рефлекторным. — Лучше? — его голос донёсся снизу, хриплый, тихий. В нём не было насмешки. Был вопрос. И что-то ещё… что можно было бы описать как опасное внимание. Фадиме кивнула, забыв, что в темноте это не видно. — Да, — прошептала она. — Спасибо. Они снова замолчали. Но теперь тишина была наполнена образами. Его обнажённая кожа где-то там, в темноте. Её раскрытый комбинезон. Два пустых предательских стакана, что стояли на комоде. Жар, который не думал утихать, а лишь менял свою форму, становясь более целенаправленным, более… осознанным. Кочари повернула голову на подушке и в полосе лунного света, падавшего от окна, вдруг увидела его глаза. Они были открыты и смотрели прямо на неё. Блестели в полумраке. Она не отвела взгляд. И он — тоже. Это был первый по-настоящему прямой взгляд за весь вечер. В нём не было ни вызова, ни злости. Была только та же самая невыносимая, пьянящая, пугающая напряжённость, что клокотала у неё в крови. Исо медленно поднял руку и провёл ладонью по своей голове, потом по коротко стриженным волосам. Мускулы на его руке и плече плавно играли при движении. — Фадиме, — сказал он её имя просто, без привычного пафоса или издёвки. И в этом одном слове было столько вопросов, что она сжалась внутри. Её имя на его устах в темноте звучало как ключ, поворачивающийся в замке. Невыносимая близость, этот немой взгляд, заставили всё внутри неё сжаться, но не от страха. От ожидания. От понимания, что дальше — только откровеннее. — Что? — собственный голос прозвучал резче, чем она хотела. Защитный механизм. Он не ответил сразу. Снизу донесся звук — он снова перевернулся на спину, уставившись в потолок, словно ища там слова. — Просто… — он начал, запнулся. — Просто я не знаю, что делать. Сейчас. Вот так. Фраза была настолько простой, честной и искренней, что сбила её с толку. Девушка ждала пафоса, глупых шуток, попытки взять ситуацию под контроль. А не этого растерянного признания. — А раньше знал? — сорвалось у неё. Колкость вернулась сама собой, как дурная привычка. — Когда твой дядя приказывал тебе меня убить — знал, что делать? Может, когда твоя мама приказывала меня выкрасть, ты тогда знал? Или когда твоя бабушка придумала этот идиотский план со свадьбой — тогда тоже не знал же? Она говорила тихо, но каждое слово било точно в цель, отравленное месяцами страха, боли и унижения. Девушка видела, как при её словах его тело на полу напряглось, тени мускулов стали чётче в лунном свете. — Не… — он начал, но голос сорвался. Он с силой провёл рукой по лицу. — Не говори так. Пожалуйста. — А как мне говорить, Исо? — она приподнялась на локте, и комбинезон скрипнул, открывая ещё больше. Кочари тут же опустилась, сгорая от стыда, но голос её не дрогнул. — Как «жене»? Как пленнице, которую вы, Фуртуны, передаёте из рук в руки? Сначала хотели убить, потом — жениться. Что дальше? Продать на базаре? Он резко сел на полу. Его силуэт в темноте был большим, угловатым. Она инстинктивно отпрянула к стене, но взгляд не отводила. Фадиме видела очертания его плеч, груди… и тут же отвела глаза в сторону, к темному пятну на стене. Смотреть туда было невыносимо. Он был слишком… обнажённым. И не только физически. Симпатичным. Сильным. И это пугало её ещё больше, чем его злость. — Я тебя не трогал! — его голос вырвался наружу сдавленным рычанием. Исо говорил не о физическом касании. — Я лёг на пол! Я не… Я даже не посмотрел на тебя, когда ты раздевалась! — А зачем тебе смотреть? — её собственный смешок прозвучал истерично. — Ты же и так всё получил. По бумаге. Я теперь твоя вещь. Твоя законная «вещь». Можешь смотреть, когда захочешь. Тишина повисла тяжёлым, звенящим грузом. Она видела, как его сжатые кулаки легли на колени. Дыхание его стало прерывистым. — Ты так и будешь? — спросил он наконец, и в его голосе не было ни злобы, ни защиты. Только усталость. Бесконечная усталость. — Так и будешь бить меня этими словами? Каждый раз, когда станет страшно? Или неудобно? Девушка замерла. Он попал в самую точку. Её обвинения были щитом. Защитой от этого жара, от этой близости, от смущения, которое заставляло кровь приливать к лицу каждый раз, когда краем глаза она замечала линию его пресса или изгиб ключицы. — Мне не страшно, — прошипела она, но это была ложь, и они оба это знали. — Врёшь, — тихо сказал он. Исо не злился. Констатировал факт. — Мне тоже страшно. Мне чертовски страшно, Фадиме. Я лежу здесь и не знаю, дышу ли. Потому что если я сделаю лишнее движение, скажу лишнее слово… ты снова закроешься. Или убежишь. Или назовёшь меня убийцей. И я… — он снова запнулся, выдыхая воздух. — Я не знаю, как это исправить. Как доказать, что я не он. Что я не Шериф. Что я просто… я. Его голос надломился на последнем слове. И в этом надломе было что-то настолько уязвимое, неожиданное, что её защитная стена дала трещину. Она снова посмотрела на него, уже не в силуэт, а пытаясь разглядеть лицо в полумраке. И увидела. Не позёра, не врага. Мальчишку, который вляпался во взрослую игру с кровью и клятвами и теперь отчаянно пытается из неё выбраться, не сломав то единственное хрупкое, что у него появилось. Жар внутри не утихал, но теперь он смешался с чем-то другим. С горьким, щемящим чувством. И со стыдом. Глубоким, пронзительным стыдом за свои слова. Она отвернулась, уткнувшись лицом в прохладную наволочку. — Не смотри на меня, — пробормотала тихо, и это была уже не команда, а просьба. Почти мольба. Фуртуна не ответил. Но Фадиме услышала, как он снова медленно лёг на спину. Дыхание его по-прежнему было неровным. — Ладно, — просто сказал он в потолок. — Не смотрю. Тишина, в которой они лежали после его слов, была другой. Она не была пустой. Она была заполнена эхом только что брошенных в темноту обвинений и признаний. Жар от напитка не утихал, а, казалось, переваривал эту новую, горькую пищу, превращая её в ещё более странное и неуправляемое чувство. Девушка лежала, прислушиваясь к собственному сердцу, которое стучало где-то в горле. — Когда твой дядя сядет, — её голос прозвучал в темноте тихо, без прежней злобы, но с ледяной, отстранённой логикой, — когда они найдут тот пистолет и он окажется в тюрьме… мы разведёмся. Тогда. Сразу. Кочари произнесла это как констатацию факта, как часть плана. Как будто говорила о том, что завтра пойдёт на рынок. Снизу донёсся глубокий, терпеливый выдох. — Опять про развод, — пробормотал Исо, и в его голосе слышалась не злость, а какая-то усталая, почти привычная досада, как у человека, который в сотый раз слышит одну и ту же фразу. — Ты свою пластинку не меняешь. «Убьют — разведусь. Посадят — разведусь». Может, ещё если погода плохая будет — тоже разведёмся? — Это не шутка, — она нахмурилась в темноте, хотя он этого не видел. — Я и не шучу, — его голос прозвучал ближе. Он снова лежал на боку, лицом к кровати. Фадиме чувствовала это. — Ладно. Хорошо. Отлично. Как только Шерифа упрячут — мы первым делом побежим в тот же муниципалитет. Скажем тому же чиновнику, что передумали. Что любовь кончилась. Что… что мы просто передержались в одной комнате и нам стало скучно. Устроим ещё один цирк, только по поводу развода. Устроим же? В его словах была горечь, прикрытая этим фальшивым, преувеличенным согласием. Это задело её сильнее, чем прямая злость. — Ты думаешь, это смешно? — она повернулась к нему, забыв о смущении, и в полосе лунного света их взгляды снова встретились. Её лицо было разгорячённым, его — напряжённым, с тенью усмешки в уголках губ. — Да нет, смертельно серьёзно, — Исо парировал, не отводя глаз. — Я уже мысленно заказываю футболку с надписью «бывший муж Фадиме Кочари». Она хотела рассердиться, но вдруг почувствовала, как в груди что-то дёрнулось. Не смех. Что-то другое. Что-то опасное. Его взгляд, его сарказм, этот его… тон. Он не отступал. Принимал её удар и возвращал его, но не ядом, а какой-то странной, почти интимной игрой. — Надень. Буду первой, кто посмеётся, — выпалила девушка, но голос уже не звучал ледяным. — Обязательно, — сказал тихо Исо. И вдруг его выражение лица изменилось. Натянутая усмешка сошла, осталась только серьёзность. — А пока он не сел… пока мы вот так… что будем делать, Фадиме? Парень задал вопрос не о будущем, а о «сейчас». Об этой секунде. Об этих сантиметрах между кроватью и полом. О жгучем жаре, который от слов не рассеивался, а лишь сгущался, становясь плотным и тягучим, как сироп. Он смотрел на неё, и его взгляд скользнул с её глаз на рот, на влажный блеск губ, который она не могла скрыть, на трепетную ямочку у основания горла, где пульсировала жилка. Собственное дыхание Фадиме участилось. Она увидела, как его взгляд опустился на расстёгнутый комбинезон, на тонкую ткань полосатой кофты под ним, которая отчаянно поднималась и опускалась в такт её дыханию. Девушка не потянула ткань на себя. Она замерла. Вызов повис в воздухе, но это был уже не вызов вражды. Это был другой вызов. Более древний. И гораздо более опасный. Он медленно приподнялся, опираясь на локоть. Теперь его лицо было на одном уровне с её кроватью. Так близко, что она чувствовала тепло его кожи, смешанное с запахом мыла и того самого, мужского, что сводило её с ума. — От напитка… всё ещё жарко? — спросил Фуртуна, и его голос был низким, чуть хриплым. Он не спрашивал о камине или о других возможных источниках жара. Кочари не могла ответить. Поэтому лишь кивнула, коротко, почти не заметно. Её язык снова провёл по пересохшей нижней губе. Это было нервное, неосознанное движение, но в наэлектризованной тишине оно прозвучало как ответ. Как приглашение. Глаза Исо потемнели. Он видел это движение. Видел, как её зрачки расширились в полумраке. Видел, как она не отворачивается, не закрывается. Грань, на которой они балансировали все эти долгие минуты, дрогнула. И наклонилась в одну, единственно возможную сторону. В сторону падения. Жар был уже не просто волной — это был постоянный, пульсирующий фон, сосредоточившийся где-то глубоко внизу живота, смутное, тревожное давление, о котором девушка мало что знала и которое теперь требовало внимания. Она чувствовала каждую складку ткани комбинезона на внутренней стороне бёдер, каждое биение собственного сердца между рёбер. Это было ново, незнакомо и пугающе настойчиво. Кочари хотела отшутиться. Сказать что-то вроде «у вас тут адская печка». Но слова застряли в горле. Вместо них прозвучал лишь сдавленный, неверный звук. Она видела, как при этом звуке его взгляд стал ещё пристальнее, ещё темнее. Её собственная бравада, этот спасительный щит из сарказма, растаяла, как воск от того же жара. Осталась только оголённая, дрожащая правда её тела, которое вело себя как предатель. — Чёрт, — выдохнула девушка шёпотом, не в силах сдержаться, и отвернулась, уткнувшись лбом в собственное плечо. Её щёки пылали. — Чёрт, чёрт, чёрт. — Что? — голос парня прозвучал прямо над ухом. Он не прикоснулся, но был так близко, что его дыхание коснулось её кожи на шее, вызвав мурашки. — Ничего! — она буркнула, сжимая веки, пытаясь усилием воли подавить это глупое, нелепое возбуждение, которое разгоралось вопреки всему — вопреки страху, вопреки ненависти, вопреки её собственному желанию. Но тело не слушалось. Напротив, от мужской близости, от его голоса, от этого опасного внимания, оно отзывалось только ярче. Ей хотелось… Она не знала, чего хотелось. Сжать бёдра. Извиться. Вырваться. Приблизиться. Это была мука. — Фадиме, — он позвал её снова, и в его голосе не было уже ни сарказма, ни вызова. Был лишь вопрос. И странная, смиренная готовность. — Отстань, — прошипела она, но это прозвучало слабо, почти жалобно. Кочари лежала, скованная собственным телом, как цепями. Смущение жгло её изнутри сильнее любого напитка. Она, которая всегда всё контролировала словами, иронией, злостью — была беспомощна перед этой тихой, властной силой в собственной крови. И самое ужасное — он это видел. Парень читал её по дрожанию ресниц, по учащённому дыханию, по тому, как её пальцы вцепились в край одеяла. Исо не отстранился. Он замер, наблюдая за этой тихой бурей в ней. Но ничего не делал, только ждал. И в этом ожидании, в этой бесконечной, мучительной паузе, напряжение достигло такой точки, когда любое движение, любое слово должно было стать взрывом. Она не могла так больше. Не могла лежать, как пойманная, дрожащая птица. Гнев — на себя, на него, на эту ситуацию — внезапно прорвался наружу, смешавшись с невыносимым физическим дискомфортом. — Доволен? — девушка резко повернулась к нему, и её глаза в темноте блестели от влаги, которую она отчаянно пыталась сдержать. Не от слёз. От этого всепоглощающего, унизительного возбуждения. — Видишь, что ваше пойло со мной делает? Я тут… я не могу даже нормально лежать! А ты смотришь! Фадиме почти кричала шёпотом, и в её голосе звучала чистая, детская ярость беспомощности. Она обвиняла его, потому что не могла обвинить своё собственное предавшее её тело. Фуртуна ей не ответил. Он просто смотрел на неё. Потом медленно, очень медленно, пока она замирала, приподнял руку. Исо не тянулся к ней. Просто положил свою открытую ладонь на край матраса, между ними. Доверчиво. Предлагающе. Как мост. Или как белый флаг. — А что… — его голос был тихим, как шелест. — А что, если не бороться с этим? Этот вопрос не был наездом. Он был всего лишь вопросом. Возможностью. Парень перекладывал выбор обратно на неё. Всю власть. Весь контроль. Он лежал полуголый в темноте, предлагая ей свою ладонь и спрашивая: «А что, если?» Кочари смотрела на его руку. На широкую ладонь, на сильные пальцы, лежащие так близко к её боку. Всё её существо кричало «нет» из страха, из гордости, из многолетней вражды, которая началась задолго до их рождения. Но тело, это предательское, разгорячённое тело, уже ответило тихим, сокрушительным «да». Напряжение между этими двумя «да» и «нет» было таково, что ещё секунда — и она лопнет. Его вопрос повис в воздухе. А что, если не бороться? Фуртуна не двигался, лишь его ладонь лежала на краю матраса — немое, пугающее предложение. И её тело, это предательское, глупое тело, отозвалось на этот шёпот сокрушительной волной жажды. Не воды. Чего-то другого. Чего-то, что могло бы утолить этот огонь внизу живота, это незнакомое, томительное напряжение. Стыд ударил в виски, горячий и горький. Стыд за эту слабость, за эту постыдную реакцию на мужчину из враждебного рода. На мужчину вообще. Она была неопытна не только физически. Девушка была невинна в этих ощущениях, в этой тёмной алхимии тела, которая сейчас управляла ею против её воли. И это бессилие перед самим собой рождало ярость. — Не бороться? — её голос прозвучал резко, срываясь на хрип. Она оттолкнулась от подушки, села, отчаянно пытаясь отвоевать хоть какую-то дистанцию, власть над пространством. Комбинезон грубо скрипнул, открывая ещё больше. Но Кочари не поправила его. Её трясло. — Чтобы что? Чтобы ты… чтобы мы… — она не могла выговорить это. Слова казались грязными, чужими. — Ты думаешь, раз я твоя жена на бумаге, то я должна… должна хотеть этого? С тобой? После всего, что было? Фадиме метнула в него взгляд, полный огня и унижения, но тут же отвела глаза. Видеть его полуобнажённое тело сейчас было невыносимо. Каждый мускул, каждая тень от лунного света казались обвинением и соблазном одновременно. Она смотрела в стену, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Я не сказал «должна», — его голос был тихим, но твёрдым. Он тоже сел, скрестив ноги на своём покрывале. Исо не пытался приблизиться. Он просто был. И в его спокойствии была своя, невыносимая сила. — Я спросил «что, если». Если ты хочешь — да. Если не хочешь — нет. Всё. Дверь не заперта, я даю тебе выбор. Его последняя фраза обожгла её по-новому. «Дверь не заперта». Как будто она могла встать и уйти. Как будто это был её выбор. Но куда? В этот враждебный дом, полный чужих глаз? И… и Фадиме не хотела уходить. В этом была самая чудовищная правда. Этот жар, эта дрожь, это невыносимое любопытство к тому, что будет дальше, — всё это удерживало её здесь, на краю его кровати, сильнее любых замков. — Я не… я не знаю, как это «хотеть» или «не хотеть»! — вырвалось у неё с отчаянной искренностью. Она обернулась к нему, и на её глазах, наконец, выступили слёзы бессильной злости. — Я только знаю, что мне плохо! Мне жарко, мне стыдно, и я злюсь! На тебя! На этот напиток! На себя! И… и я не знаю, что с этим делать! Это была полная капитуляция. Сброс всех масок. Кочари не была больше ни колючей пленницей, ни язвительной женой. Она была просто напуганной девушкой, разбуженной впервые за всю жизнь чем-то сильным и пугающим, и это «что-то» сидел в двух шагах от неё. Исо замер. Её слёзы, эта яростная, детская растерянность, казалось, обезоружили его больше, чем любые обвинения. Напряжение спало с его плеч, а выражение лица в полумраке смягчилось, стало почти… бережным. — Ладно, — прошептал он. — Ладно, Фади. Не кричи, пожалуйста. Он назвал её сокращённо, как в детстве, случайно, бездумно. И от этого неожиданного, интимного звука внутри у неё что-то ёкнуло. Парень медленно поднял свою руку с матраса и… просто провёл тыльной стороной ладони по своему лбу, откидывая непослушную прядь волос. Жест был усталым, человечным. Потом он вздохнул. — Мне тоже неловко, — признался Исо в темноту, не глядя на неё. — И стыдно. Потому что я вижу, как тебе тяжело, а я… я часть причины. И я хочу помочь, но не знаю как. Без того, чтобы сделать тебе ещё больнее или ещё… страшнее. Он говорил это не для того, чтобы её успокоить. Просто делился своей правдой. И в этой общей, нелепой, постыдной правде — двух растерянных людей в темноте — вдруг исчезла последняя преграда. Остался только жар. И выбор. Фадиме смотрела на него, на этого большого, сильного парня, который признавался в своей беспомощности. Её злость схлынула, оставив после себя только томительное, пустое место, которое тут же снова заполнилось тем самым жгучим, назойливым возбуждением. Но теперь уже без страха. С каким-то отчаянным, решительным любопытством. Она медленно, немного заторможенно, разжала кулаки. Потом, не отводя от него взгляда, соскользнула с кровати. Не встала, а именно слезла, опустившись с матраса на его шерстяное покрывало на полу. Теперь они сидели друг напротив друга, колени почти касались, в полосе лунного света. Она была в расстёгнутом комбинезоне и тонкой кофте. Он — с обнажённым торсом. Кочари сглотнула. Голос пропал. — А… — она начала и снова запнулась. Потом, собрав всю свою отвагу, прошептала: — А если… я попрошу тебя показать? Как… не бороться? Её вопрос повис в воздухе между ними, хрупкий и необратимый. Исо замер, будто боялся, что любое движение спугнёт этот момент. Его глаза в полумраке стали огромными, тёмными, полными невероятной серьёзности. Жар, исходивший от его обнажённой кожи, чувствовался теперь как отдельная, дразнящая сила. Он медленно кивнул, один раз. — Хорошо, — выдохнул парень, и его голос был низким, натянутым, как струна. — Но всё по твоим правилам. Скажешь «стоп» — всё прекратится. Сразу. Обещаешь не молчать? Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Её собственное тело горело изнутри, и близость его источника тепла лишь разжигала пламя. Исо не сделал резких движений. Вместо этого он просто уселся перед ней ближе, их колени теперь почти соприкасались. Фуртуна смотрел ей в лицо, читая каждую тень, каждое движение ресниц. Воздух между их полуобнажёнными телами казался раскалённым. — Фадиме, — он произнёс её имя снова, и оно звучало как клятва, пробивающаяся сквозь хрипотцу. — Мне нужно спросить. Это… для тебя первый раз? Вопрос не был грубым. В нём была тревога. Забота. Страх сделать что-то не так. Она увидела это в его глазах — он боялся за неё. Старая колкость, защитный рефлекс, на мгновение вернулась, пытаясь скрыть новый прилив смущения от прямого вопроса. — А ты думал, красная лента на свадьбе для красоты висела? — буркнула девушка, отводя взгляд, чувствуя, как щёки пылают. Он не засмеялся. Исо снова просто кивнул, и выражение его лица стало ещё серьёзнее, почти задумчивым. В его взгляде промелькнула тень чего-то вроде благодарности за эту ясность и честность. — Тогда… тогда нам нужно быть очень-очень медленными, — сказал он, и его собственное дыхание было неровным. Жар, видимо, не обошел и его стороной. — И ты должна говорить мне всё. Всё, что чувствуешь. Парень медленно, давая ей время отпрянуть, протянул руку. Но не к телу девушки. К руке, которая лежала на колене, сжатая в кулак. Он осторожно коснулся её костяшек своими кончиками пальцев. Его кожа была обжигающе горячей. — Можно? — прошептал еле слышно. Она вздрогнула от прикосновения, но не отдернула руку, а немного разжала кулак. Он мягко взял её ладонь в свою: большая, тёплая, чуть шершавая рука полностью окутала её маленькую. Исо просто держал её. И его большой палец начал медленно, гипнотически водить по её внутренней стороне запястья, по тому месту, где бешено стучал пульс. От этого простого, нежного движения по её чувствительной коже жар внутри не утих — он изменился, сконцентрировался в точке их соприкосновения, пульсируя в такт его движению. — Вот так, — тихо сказал парень, его голос был густым от напряжения. — Для начала. Просто… привыкнуть. К тому, что я могу касаться. И что ты можешь позволить. Исо не спешил. Он дышал тяжело, и капли пота блестели у него на ключицах. Фуртуна наклонился и коснулся губами её ладони, потом внутренней стороны запястья. Его губы были сухими и горячими. Каждое прикосновение было вопросом, пропущенным сквозь фильтр его собственной, едва сдерживаемой дрожи. И когда парень, наконец, двинулся дальше — чтобы помочь ей окончательно снять с торса плотный комбинезон, его руки дрожали. Но не от страсти, а от сдержанного усилия, от желания сделать всё правильно, не сорваться, не напугать. Он смотрел ей в глаза, а не на её обнажающееся тело, и его шёпот был хриплым: «Всё хорошо? Так? Я не делаю тебе больно?» Исо Фуртуна был тем самым мужчиной, который горел рядом с ней, но каждым своим нервом, каждой дрожащей мышцей был настроен на её частоту, на её комфорт. И в этой абсолютной, выстраданной безопасности собственный страх Фадиме растворился, уступив место новому, ослепительному чувству — доверию к этому большому, горячему, невероятно бережному человеку в темноте. Комбинезон, тяжелый и неудобный, наконец соскользнул с её плеч, упав бесформенной джинсовой грудой за спиной на покрывало. Под ним осталась лишь тонкая полосатая кофта, плотно прилипшая к её разгорячённой коже и чётко очерчивающая каждый изгиб, каждое учащённое движение грудной клетки. Кочари сидела перед ним почти обнажённая, и новый приступ стыдливой дрожи пробежал по ней. Она инстинктивно скрестила руки на груди, пытаясь прикрыться. Исо не позволил ей этого. Не силой — взглядом. Его горячие ладони мягко, но настойчиво обхватили её предплечья. — Не прячься, — прошептал он, и его голос звучал хрипло, но твёрдо. — Пожалуйста. Не от меня. Ты… ты невероятна. Парень не стал стаскивать с неё кофту. Вместо этого лишь снова опустил голову. На этот раз его губы коснулись не её руки. Он приник губами к коже у ключицы, туда, где пульсировала жилка, где чувствовался солёный вкус её испарины. Поцелуй был лёгким, как дуновение ветра, но от него по всему её телу пробежали мурашки, заставив выгнуться спину. Фуртуна втянул её запах, смешанный с запахом ночи и возбуждения, глубоким, содрогающимся вздохом, будто пытаясь напиться. — Исо… — её собственный голос сорвался, когда его губы медленно, с бесконечным терпением, заскользили ниже, к вырезу кофты. Он не торопился обнажить её, а поклонялся ей через тонкую ткань, оставляя влажные, горячие следы своих поцелуев, заставляя ткань прилипать к коже и открывать очертания красивой девичьей фигуры ещё отчётливее. Каждое его движение было вопрошающим, каждое касание языка к ткани через неё — исследующим. Собственное тело парня было напряжено. Мускулы на спине и плечах играли при каждом движении, на гладкой коже выступал пот. Он горел, это было видно, но сдерживал себя железной волей, превращая каждую секунду в ритуал для неё одной. Наконец, его руки нашли подол её кофты. Пальцы, горячие и неуверенные, зацепились за край. — Можно? — Исо оторвал губы от её кожи, чтобы посмотреть ей в глаза. Его собственные глаза были почти чёрными от желания, но в них не было ничего, кроме вопроса и готовности остановиться. Она не могла говорить. Поэтому лишь кивнула, закусив нижнюю губу. Парень медленно, мучительно медленно, стал тянуть ткань вверх. Его движения были такими бережными, будто он разворачивал древний, бесценный свиток. Сначала открылся плоский, трепещущий живот, затем нижние ребра… Когда ткань поднялась достаточно высоко, он на мгновение остановился, дав ей привыкнуть к тому, что его взгляд теперь касается её кожи. Потом, одним плавным движением, он снял кофту через голову. Девушка сидела перед ним полностью обнажённой по пояс, и холодок ночного воздуха смешался с жаром его дыхания на её коже. Исо замер, и его лицо отражало такое благоговение, такое потрясение, что ей снова захотелось спрятаться. Но он не дал. Парень протянул руки и мягко, почти не касаясь, провёл раскрытыми ладонями от её талии вверх, к бокам, едва скользя по коже. Это была не ласка. Это было знакомство. Изучение каждой новой для него территории. — Боже… — сорвалось с губ почти беззвучно. — Фадиме… И тогда он наклонился, и его горячий, влажный рот накрыл её сосок. Нежно. Осторожно. Сначала просто губами, потом — кончиком языка, скользящим, исследующим. Она вскрикнула от неожиданности, от остроты ощущения, вцепившись пальцами в его волосы. Но не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться. Его волосы были мягкими, короткими, и девушка чувствовала жар его кожи под ними. Фуртуна понял её жест как разрешение. Его ласки стали чуть увереннее, но не настойчивее. Он переходил с одной груди на другую, отдавая каждой равное, почтительное внимание, заставляя её стонать тихими, сдавленными звуками, которые она никогда раньше от себя не слышала. И всё это время его руки продолжали свой путь — вниз, к застёжке на нижней части комбинезона, к последнему барьеру. Когда его пальцы нашли пуговицу, парень снова остановился, поднял к ней взгляд, тяжёлый, затуманенный страстью, но всё ещё ясный в своей вопрошающей сути. — Фадиме? — просто спросил он. И в этом одном слове был весь вопрос о доверии, о согласии, о том, чтобы пересечь последнюю черту. Девушка лежала теперь на спине на его покрывале, её тело было одним сплошным нервом, пламенем, готовым вспыхнуть. И она, наконец, нашла в себе голос. Не для того, чтобы остановить его. А чтобы позвать. — Исо… — прошептала еле слышно, и её голос дрожал. — Не останавливайся. Пожалуйста. Он услышал. Эти два слова — «не останавливайся» — сняли последний, невидимый барьер, который сдерживал в нём бурю. Но даже теперь, получив явное разрешение, парень не сорвался. Его движения оставались намеренно медленными, почти церемонными, боящимися причинить дискомфорт. Пальцы парня, горячие и всё ещё слегка дрожащие, расстегнули пуговицу. Молния разошлась с тихим, властным звуком «ззззз», который в тишине комнаты прозвучал громче любого слова. Он не стал стаскивать с неё всё сразу. Вместо этого его ладони легли на её живот, плоский и трепещущий под его прикосновением, и начали медленно, с невероятной нежностью, водить вверх-вниз, успокаивая, подготавливая. — Всё хорошо, — он бормотал ей в кожу, целуя её живот, оставляя горячие, влажные следы чуть ниже пупка. — Я здесь. Я с тобой. Ты в безопасности. Исо помог ей приподнять бёдра, и комбинезон, вместе с нижним бельём, наконец соскользнули с её ног, оседая грудой одежды на полу. Теперь она лежала перед ним полностью обнажённая, и лунный свет серебрил её кожу, подчёркивая каждый изгиб, каждую тень. Парень откинулся назад, на колени, и просто смотрел. Его грудь тяжело вздымалась, на лбу блестели капли пота, но в его взгляде не было алчности. Было благоговение. И острая, почти болезненная нежность. — Ты… ты совершенна, — выдохнул он, и голос его надломился. Потом Фуртуна наклонился снова. Но не к её груди, как ожидала девушка. Он начал с её ступней. Его губы коснулись подъёма, щиколотки, нежно поцеловали косточку, руки мягко массировали икру, потом подколенное сухожилие, снимая остатки напряжения. Исо поднимался выше, целуя внутреннюю сторону колена, заставляя её вздрагивать и тихо постанывать от щекотки и чего-то большего, что разливалось по жилам тёплым мёдом. Он был бесконечно терпелив. Парень исследовал её тело, как драгоценную карту, стремясь узнать и запомнить каждую её реакцию. Когда его губы и язык нашли самое сокровенное место, она резко вдохнула, словно перед падением. Всё её тело напряглось в одну струну — от кончиков пальцев, вцепившихся в его волосы, до подошв ног, упёршихся в шершавое покрывало. Исо не торопился. Движения его языка были медленными, упрямыми и до безобразия точными. Его пальцы — тёплые, чуть шершавые — не оставались в стороне. Одна рука крепко держала её за бедро, большим пальцем совершая медленные, давящие круги на внутренней стороне, близко к тому месту, где работали его губы, усиливая ощущения. Другой рукой он мягко, но настойчиво раздвинул её скрещенные ноги чуть шире, и указательный палец этой руки присоединился к ласкам, скользя чуть выше, к более чувствительному, скрытому месту, лаская его плоской подушечкой в такт движениям языка. Парень не просто ласкал — нет, он изучал и запоминал. Каждую реакцию, каждое новое содрогание, каждый прерывистый выдох. Его пальцы и язык работали в немом, идеальном согласии, создавая сложный, непрерывный узор ощущений, который не давал ей передышки. Сознание начало затуманиваться, границы тела расплылись. Тот странный, беспокойный жар от напитка Зарифе превратился во что-то другое — плотное, влажное тепло, разливающееся из самого низа живота и пульсирующее в такт этой двойной атаке. Стыд и злость испарились, как пар. Не осталось ничего, кроме нарастающей, ослепительной потребности. Всё её внимание было здесь, в этой темноте, и у него было имя — прикосновения её мужа, его горячее дыхание на её коже, он сам. Когда юное девичье тело начало содрогаться в первом, невероятно интенсивном, но тихом оргазме, вызванном только его ласками, Фуртуна не отстранился. Он прижался щекой к её внутренней стороне бедра, мягко удерживая её, позволяя волнам настигнуть её, бормоча ободряющие, бессвязные слова, пока дрожь не стихла. И только тогда, когда её дыхание немного выровнялось, а тело обмякло в блаженной истоме, парень поднялся над ней, опираясь на локти. Его лицо было близко, его глаза искали её взгляд в полумраке. — Теперь? — спросил он хрипло, и в этом одном слове была вся его забота. Готово ли её тело принять его? Готова ли она? Исо ждал её разрешения, но не бездействовал. Осторожно отстранившись, чтобы не потерять контакт взглядом, одной рукой расстегнул свои карго, а другой — мягко удерживал её за бедро. Движения были быстрыми, но не резкими — освобождение от стягивающей ткани стало необходимостью. Он скинул штаны и бельё одним движением, даже не глядя вниз, не отрывая от неё глаз. Его собственная напряжённая готовность теперь была явной, но в его позе не было ничего, кроме вопрошающего ожидания. Исо отдавал контроль своей жене до конца. Она, всё ещё не в силах говорить, увидела в его глазах не только желание, но и готовность остановиться, стоит только ей кивнуть. И это окончательно растопило последние льдинки. Она обвила его шею руками, потянула его вниз к себе и нашла такие манящие губы в первом по-настоящему глубоком, равном поцелуе. В нём был её ответ. Её «да». Её доверие. Только почувствовав это, парень наконец позволил себе присоединиться к ней. Его движение было медленным, осторожным, преодолевающим последнее препятствие с бесконечным терпением, постоянно сверяясь с её лицом, готовый отступить при малейшем признаке дискомфорта. И когда они наконец стали одним целым в темноте, он замер, давая ей привыкнуть, целуя её слёзы, которые сами потекли из её глаз — не от боли, а от переизбытка чувств. — Всё хорошо, моя храбрая, — шептал он, начиная двигаться с такой нежностью, что это больше походило на колыбельную, чем на страсть. — Я здесь. Всё хорошо. И в этом медленном, выстраданном ритме, под его бесконечный, успокаивающий шёпот, они нашли друг друга. Не как враги. Не как пешки в игре. А как два одиноких человека, нашедших в кромешной тьме не только страсть, но и неожиданное, хрупкое убежище. Они двигались в темноте как одно целое, ритм их тел рождался не из ярости, а из этой новой, хрупкой синхронности. Каждое движение Исо было выверено, подчинено её дыханию, малейшему намёку напряжения в её мышцах. Он нёс её сквозь это, как через бурную, но знакомую ему реку, будучи и лодкой, и гребцом, и спасательным кругом одновременно. Его шёпот не умолкал, смешиваясь со звуком их дыхания и скрипом половиц. — Вот так… хорошо? — голос, хриплый от сдерживаемой страсти, был полон только заботы. — Да… — выдыхала она, и это «да» становилось для него единственным законом. Парень не закрывал глаза. Его взгляд был прикован к её лицу, ловя каждую перемену. Когда её брови чуть сходились, он замедлялся. Когда губы приоткрывались в беззвучном стоне, а глаза теряли фокус, находил новый ритм. Фуртуна читал её тело лучше, чем любую книгу, и теперь его руки писали на нём новый текст. Одна рука лежала под шеей девушки, бережно поддерживая голову, но не притрагиваясь к волосам. Это был священный запрет, который он соблюдал даже в этом забытьи. Другая рука не просто скользила по её боку. Она опустилась между их тел, и его большой палец нашёл тот маленький, скрытый узел чувствительности, который уже был влажным и пульсирующим от его предыдущих ласк. Парень начал водить им медленными, уверенными кругами, идеально синхронизируя это движение с каждым своим толчком внутри неё. Он чувствовал, как её тело снова начинает напрягаться, на этот раз под двойным натиском — изнутри и снаружи. Дыхание напротив стало судорожным, пальцы впились ему в плечи. — Я с тобой, — пробормотал Исо, его лоб прижался к её виску, а движения пальца стали чуть быстрее, настойчивее, направляя её к краю. — Отпусти себя, Фади. Я тебя поймаю. Обещаю. И она отпустила. Второй оргазм нахлынул на неё не как взрыв, а как мощная, тёплая волна, накрывшая с головой, вымывая последние осколки страха и недоверия. Её тело выгнулось, и девушка вскрикнула, зарывшись лицом в его шею, кусая кожу, чтобы заглушить звук. Парень принял и это, лишь сильнее прижав её к себе, продолжая двигаться, продлевая её наслаждение, пока последние судороги не стихли. И только тогда, чувствуя, как тело в его руках полностью обмякло, отдавшись истоме, он позволил себе достичь собственного завершения. Его движения стали чуть отчаяннее, дыхание превратилось в прерывистые, хриплые всхлипы. Но даже на этом пределе он думал о ней. Рука Исо скользнула между их тел, ладонь легла на её низ живота, мягко прижимая, как будто пытаясь разделить с ней каждую вспышку своего наслаждения. Когда его собственное тело настигло долгожданное освобождение, он не закричал. Парень просто тяжело, содрогаясь, выдохнул её имя — «Фадиме…» — и обрушился всем весом на локти рядом с её головой, стараясь не давить на неё. Он дрожал, как в лихорадке, и капли пота с его лица падали ей на плечи. Наступила тишина, нарушаемая только их бешеным, постепенно затихающим дыханием. Фуртуна не откатился сразу. Он оставался внутри неё, прижавшись лбом к её плечу, его тело всё ещё вздрагивало мелкими конвульсиями. Его рука, лежавшая у неё на животе, мягко гладила кожу большим пальцем. Прошло несколько долгих минут. Парень наконец осторожно отделился от неё и сразу же, движением, полным инстинктивной заботы, натянул на неё скомканное одеяло, укрыв от ночного холода. Потом опустился рядом, на спину, и просто лежал, уставившись в потолок, его грудь всё ещё высоко вздымалась. Тишина сгущалась, но теперь она была другой — насыщенной, тяжёлой, как после грозы. Парень первым нарушил её, его голос прозвучал неуверенно, хрипло: — Я… я не сделал тебе больно? Исо всё ещё боялся. Даже сейчас. Он лежал, прислушиваясь к тишине, которая теперь звенела в ушах иначе. Тело было тяжёлым, расслабленным, но где-то в глубине груди оставался крошечный, холодный узел страха. Его вопрос повис в воздухе, и отсутствие ответа заставляло этот узел сжиматься. Фуртуна повернул голову на подушке, чтобы увидеть свою жену. Она лежала на боку, отвернувшись к стене, укрытая одеялом до подбородка. Затылок, тонкая шея, прядь волос на подушке. Он не видел её лица. — Фадиме? — его голос прозвучал тише, неувереннее. Она не ответила. Но он увидел, как напряглись её плечи под одеялом. Потом — как девушка чуть подтянула колени к груди, свернувшись калачиком. Это был защитный жест, и он пронзил парня острее любой боли. Осторожно, чтобы не спугнуть, он приподнялся на локте. Его рука сама потянулась к её плечу, но замерла в сантиметре от него. — Прости, — прошептал в темноту, и в этом слове была вся тяжесть мира. — Если я… если что-то было не так. Пожалуйста, скажи. Она сжалась ещё сильнее. Потом, очень медленно, повернулась к нему. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь ставни, он увидел её лицо. Щёки были мокрыми. Глаза, красные и опухшие, смотрели на него без привычной злобы, но и без того нового, хрупкого доверия, что было между ними пару минут назад. В них была только растерянность и какая-то детская обида. — Не больно, — выдохнула Кочари голосом, в котором дрожали слёзы. — Это не больно. Он почувствовал, как у него внутри что-то обрывается. — Тогда что? Что не так? — Исо умолял, его пальцы непроизвольно сжали край одеяла. Она снова отвернулась, уткнувшись лицом в подушку. — Всё не так, — её голос был приглушён тканью. — Всё. Я не знаю, кто я теперь. Я не знаю, что я сейчас чувствую. И… и мне стыдно. Потому что… потому что это было хорошо. А не должно было. Последняя фраза вырвалась сдавленным, надрывным шёпотом, как признание в самом страшном преступлении. Девушка снова начала плакать, тихо, почти беззвучно, но её спина вздрагивала под одеялом. Исо понял. Это было не про физическую боль. Это была боль от разрушения всех её старых опор. Ненависть к нему была простой, понятной, безопасной. А то, что случилось между ними, было сложным, пугающим и не укладывалось в старые схемы. Она потеряла почву под ногами, и он был неотъемлемой частью этой причины. Парень не стал говорить пустых утешений. Не стал пытаться её обнять. Он просто лёг рядом, на спину, оставив между ними пространство, но так, чтобы она чувствовала его присутствие. — Мне тоже страшно, — сказал тихо в потолок, глотая комок в горле. — И тоже стыдно. Потому что я думал… может, что это что-то исправит. Сделает легче. А стало только сложнее. Парень снова повернулся к ней, опираясь на локоть. — Но знаешь что? — его голос стал чуть твёрже. — Хорошо, что не больно. Хорошо, что… что было хорошо. Пусть это не вписывается ни в какие планы. Пусть от этого весь мир кажется перевёрнутым. Но это наше. То, что случилось здесь. Не чей-то план. Не перемирие кланов. Не долг и не месть. Это было только наше. И оно было… настоящим. Пусть даже на недолго. Исо замолчал, давая своим словам осесть в тишине. Потом осторожно протянул руку и коснулся не девушки, а края одеяла у её плеча, просто положив на него ладонь. — И никто, слышишь, никто не имеет права сказать тебе, что ты должна или не должна из-за этого чувствовать. Ни Адиль, ни Шериф, ни… я. Твои чувства — только твои. Фадиме не ответила. Но её плач стал чуть тише. Через какое-то время он почувствовал, как под его ладонью, под одеялом, её плечо медленно, едва заметно, расслабилось. Парень так и остался лежать рядом, не прикасаясь к ней, просто положив руку на край её одеяла, как на якорь. Глаза его были открыты, он смотрел в темноту, слушая, как её дыхание постепенно выравнивается и становится глубоким, уставшим. Стыд и страх никуда не делись. Они просто отступили на шаг, уступив место новой, невероятно усталой, невероятно хрупкой тишине. Исо и Фадиме, они оба, были разбиты вдребезги. Но, возможно, теперь у них появился шанс собрать себя заново. Уже по-другому. Фуртуна лежал, не двигаясь, пока дыхание рядом с ним не стало медленным и ровным, а тело под одеялом полностью обмякло во сне. Только тогда он позволил себе расслабить собственные мышцы. Усталость накатила тяжёлой, тёплой волной, смывая остатки адреналина и напряжения. Парень повернулся на бок, лицом к её спине. Осторожно, чтобы не разбудить, натянул на себя угол того же одеяла, под которым спала она. Не своё отдельное, а их общее теперь. Прохладная ткань пахла пылью, шерстью и едва уловимым, новым запахом — смесью её кожи, пота и чего-то незнакомого, что осталось после них. Его рука, всё ещё лежавшая на краю одеяла у её плеча, не убралась. Он просто оставил её там, как немой знак связи, как мост, перекинутый через пропасть их молчания. Последнее, что Фуртуна помнил перед тем, как провалиться в сон, — это тёплое пятно её тела рядом, ритмичный звук её дыхания и тонкий луч рассвета, который начал серебрить край неплотно закрытой ставни. И странное, почти невозможное чувство — не победы и не обладания, а тихой, усталой ответственности. За девушку рядом. За этот хрупкий мир в четырёх стенах.

***

Исо проснулся от тупой, щемящей судороги, сковавшей поясницу — пол всё-таки был полом, а спать без подушки, согнувшись на тонком покрывале, оказалось пыткой. Свет в комнате был серым, водянистым, предрассветным. Сознание прояснялось медленно, и первой, острой, как укол, мыслью была не собственная скованность, а она. Фадиме. Он резко, но бесшумно приподнялся на локте, сердце на мгновение замерло в груди. Девушка спала, повернувшись к нему лицом. В этом бледном, размытом свете её черты казались нереальными. Щёки были матово-белыми, без румянца, ресницы — слипшимися от вчерашних слёз, они лежали тяжёлыми, тёмными полумесяцами на коже. Одна рука выскользнула из-под края одеяла и лежала на смятой подушке рядом со щекой, ладонью вверх, пальцы слегка сжаты, будто даже во грёзах она что-то удерживала. Во сне с её лица исчезла вся привычная колючесть, вся броня из сарказма и гнева. Осталась только юная, почти детская уязвимость, от которой у него в горле встал ком. Исо смотрел на неё, затаив дыхание, боясь малейшим звуком спугнуть эту хрупкую, невозможную картину. Потом его взгляд медленно сполз вниз и остановился на её руке. На тонком запястье, на синеватых прожилках под прозрачной кожей, на беззащитно раскрытой ладони. Медленно, с той же бесконечной, выстраданной осторожностью, что была у него ночью, он протянул свою руку. Не чтобы взять. Чтобы коснуться. Кончики его пальцев, шершавые и тёплые, легче паутины прикоснулись к её прохладной, гладкой ладони. В этот момент её веки дрогнули. Она не проснулась, не открыла глаза. Но её пальцы, лежавшие расслабленно, рефлекторно, глубоко во сне, сомкнулись. Слабый, сонный захват. Они поймали его указательный палец и удержали. Не крепко, но точно. Парень замер. Всё остальное — тупая боль в спине, холод пола, пробивавшийся через покрывало, тяжёлое, похмельное послевкусие вчерашних бурных эмоций — всё это перестало существовать. Мир сузился до серого прямоугольника окна, до тишины спящего дома и до точки контакта на кончике его пальца, который теперь покоился в её ладони. До этого простого, немого доверия, протянутого сквозь сон. Он не стал вынимать палец, не пошевелился. Исо просто позволил своему телу медленно, с облегчением, опуститься обратно на пол, закрыл глаза и попытался подстроить своё дыхание под её ровный, глубокий ритм. Снаружи, за стёклами, запела первая, самая ранняя, самая настойчивая птица. А они лежали так, сплетённые этим немым, простым прикосновением, двумя островками в бурном море чужих обид, пока сон снова не накрыл их тёплой, тёмной, общей волной — на этот раз вместе.