У хозяина болота

«Мне так понравилось, как ты

Пытался изгонять меня

И кровью на полу

Чертил защитный знак

И каждый смертный, видя страх,

Готов тебя понять

Но ты один понять не смог,

Что сделал ты не так»

Всё должно было закончиться. С первого дня, который должен был стать последним в этой истории. Билл не верил, что сможет забыть — такие вещи невозможно забыть, они всю жизнь преследуют тебя в ночных кошмарах и напоминают о себе наяву, стоит только поймать взглядом красный огонёк. Но он верил (надеялся?), что сможет смириться с этим, оставив в прошлом. После пережитого в реальности он сможет стерпеть мрачные сны. Но ужасы реальности не закончились. Билл слышит Его, когда открывает глаза. Слышит, когда абсолютно уверен, что утро наступило. Этот голос не в его голове, но он очень старается пробраться внутрь. Вытеснить его собственный. Захватить разум в плен и задушить. Господи. Билл мог бы убеждать себя, что просто бредит. После бесконечных часов, когда он держал зло во плоти за руку, это даже нормально. Удивительно, если бы он не бредил. Это всё остаточные эмоции. Он ещё не до конца принял победу, не смог во всех красках осознать освобождение. Это нормально, всё это нормально. Ему не о чем беспокоиться. Со временем всё наладится. Ему нужно лишь немного повзрослеть. Билл мог бы убеждать себя, что просто драматизирует — иногда эта перспектива кажется до жути соблазнительной. Иногда куда легче принять собственное безумие, чем неизлечимое сумасшествие Вселенной. Он мог бы... но больше не может. Всё зашло слишком далеко. Если бы он и смог убедить себя в нереальности голоса из-под кровати, то в нереальности крови на руках — уже нет. Она впиталась в клетки его кожи, и никакие чистящие средства уже не могут стереть её запах. В тот день, когда всё пошло под откос (если нагнетать атмосферу и не учитывать тот день, когда эта тварь зародилась во Вселенной), его разум был удивительно чист. Никаких мыслей, никаких идей и эмоций. Он вышел из дома и пошёл по тротуару, рассматривая пейзажи, которые лицезрел всю свою жизнь. Он чувствовал себя неплохо — почти хорошо, если сравнивать с последними месяцами. Лето подошло к концу, ночи становились холоднее, наступили учебные дни, но Билла не огорчал ни один из этих фактов. Он предвидел, что год грядущий пройдёт куда спокойнее предыдущего. Возможно, принесёт положительные эмоции. Хуже предыдущей новая осень точно не станет. Он не может сказать, как оказался здесь. У водостока, близ Карьера. Сильвер валяется на пожухлой траве в нескольких метрах, заднее колесо продолжает медленно крутиться, и Билл смотрит на него, как загипнотизированный, пока теплота на руках не остывает, и остаётся лишь дурно пахнущая вязкость. Забавно, после всего произошедшего он так и не привык к запаху крови. Этого мальчика он не знает. Если и видел, то мельком, никогда не заостряя внимание. Ему лет пять-шесть, не больше. Он ни разу не ходил по школьным коридорам, не обменивал мятную жвачку на шпоры к контрольным, не писал мелким почерком на внутренней стороне ладони даты и формулы, не носил портфели девочек, не шушукался о учителях в туалете и не сбивался с приятелями в группы во время обеда. И не сможет. Он ещё дышит, и его сердце бьётся — Билл не смог нащупать сонную артерию, как ни искал, лишь испачкал всю шею кровью, но нашёл пульс у запястья, как в кино. Он знает, что не может убить его — да, он должен быть жив. Пока жив. Иссохший язык прилипает ко дну ротовой полости. От вспотевшей спины холод бьёт под позвоночник и медиальнее. Руки всё ещё исходят в треморе, пальцы всё ещё липкие, ногти всё ещё бордово-чёрные. Мальчик без сознания. Веки закрыты плотно, губы чуть раскрыты, одна щека зарыта в землю, нос повёрнут так, что кровотечение незаметно. Под тёмными волосами на затылке почти не видно ссадины от удара камня. Лишь влажны и спутаны локоны, не приглядываться, и он просто спит. Лишь поза неестественна. Нет. Так никто не спит. Билл отпускает его руку. Поворачивается к водостоку. Смотрит в черноту, слышит собственное дыхание так громко, что напрягаются барабанные перепонки. Он не думает. Не может. Всё, что он делает — за плечи подтягивает совсем маленькое тело поближе к вовсе не безжизненному мраку. Лишь после того, как колесо прекращает крутиться, руки оказываются обмыты в тронутом тиной крохотном болоте неподалёку, а дорога, ведущая к Карьеру, остаётся за спиной, его разум начинает прочищаться. Словно он покидает плотно заселённую блокирующей рассудок аурой амбразуру. Он не может поверить в то, что сделал. Солнце почти не двинулось с небосвода к западу, птицы насвистывают ту же мелодию, ветер всё тот же, восточный, и лишь пара десятков минут отделяет его от прошлого, когда он не принёс беззащитного невинного ребёнка в жертву монстру, от которого немыслимыми усилиями избавился несколько недель назад. Он не знает, о чём думает. Но знает, что тот камень был в его руке. Он лежит на спине в своей постели. Веки раскрыты, губы сомкнуты, нос смотрит в потолок. Он не задвигает шторы полностью, позволяет мрачной лазури света стеной освещать комнату. Не хочет остаться в полной темноте. Он ждёт. Не знает, увидит или услышит, потому готовится и смотреть, и слушать. Каждый гулкий отзвук с улицы, каждый порождённый ветром скрип, каждая мелькнувшая по потолку тень — изучает внимательно, но знает, что поймёт без проблем. Лёгкий стук в углу у двери. Билл не двигается. Шорох, приглушённый, словно под полом, ближе к кровати. Билл продолжает смотреть в потолок. Руки чуть расставлены, голые ступни почти свешиваются с матраса. Затихание. Скрежет по ножке кровати. Билл шевелит пальцами — застыли, мышцы поддаются командам головного мозга с трудом. Взгляд не смещается, готовится увидеть силуэты, но не удаётся. Лишь нечто мягко укладывается на одеяло рядом. Билл не ощущает ни тепла тела, ни колебания дыхания, ни давления прикосновения, но эфемерное присутствие, описать словами которое невозможно, здесь. В его комнате, в его жизни, в его постели, теперь в его голове. Он чувствует то, что мечтал никогда не чувствовать. Но страха нет, словно посредством лоботомии ему удалили амигдалу. Он должен кормить. Не собой. Билл старается сохранить образ, но из дома на следующий день не выходит. Старается держать всё в своих руках, но руки не слушаются. Старается сохранить контроль, но не может отличить свои мысли от чужих. Не соображает по-настоящему. Не может сформулировать вопросы. Не способен воспротивиться ментально. Закуски хватает ненадолго, и Билл понимает — чётко, со всей ясностью, что время делать следующий шаг. Воскресенье. Родители дома, заняты чем угодно, только не им, и он проникает за дверь, чтобы представить побледневшее лицо солнечному свету. На открытом пространстве внезапно становится некомфортно. Он знает, где прохлаждаются по выходным дети в столь ясную, приветливую погоду. Знает, чем они занимаются, чем интересуются. Знает, чем их привлечь. Колёса Сильвера крутятся с попеременным звоном старой цепи, и Билл не может не различить укоризненный бас в его голосе. Но не к нему он прислушивается. Кому дети доверяют больше всего? Правильно — другим детям. — Это правда? — Глаза у девочки зелёные, большие — они расширяются в восхищении и становятся гигантскими. Билл мог бы разглядеть в них трепетные детские эмоции, доверие и невинность, но видит лишь свет, которому суждено померкнуть. — У тебя есть все выпуски комиксов о трансформерах? — Правда, — произносит Билл. Как ни старается он придавать голосу былую беспечность, тот продолжает звучать монотонно и отстранённо. Без заикания. Благо, девочка слишком мала и чиста, чтобы заметить. — Они у меня дома. Хочешь, подождёшь на улице, а я за ними схожу? На мгновение её лицо переменяется, в глазах мелькают искорки сомнения, но быстро тают на фоне радостного возбуждения. Они идут рядом, Денбро смотрит под ноги, она размахивает руками и шагает вприпрыжку. Её движения становятся медленнее и неувереннее по мере приближения к дому. Возможно, она что-то чувствует — особенное, неподвластное взрослому обонянию чутьё. За углом она останавливается, морщит нос. — Ты живёшь здесь? — Она показывает за возвышающийся над зелёной изгородью тёмный ветхий дом с явственным отвращением. — Ты что, из этих... Улица с этой стороны безжизненна и пустынна, а от населённых людьми участков их отделяет высокая ограда. Она не успевает договорить — её глаза снова распахиваются. Никакого восхищения. Она вцепляется тонкими хлипкими ручками в его сомкнувшиеся на её шее пальцы. Беверли как-то сказала ему, что он гораздо сильнее, чем ему кажется. Вероятно, она была права. Он прижимает её к себе, нависает над ней скалой, чувствует сдавленную под ладонью трахею. Она размахивает руками (снова), единожды ей удаётся царапнуть его под челюстью. Она распахивает рот, но Билл не слышит ни звука. Он заторможенно опускается на колени, её безуспешные рывки теряют энергию. Её руки падают, голова запрокидывается, и Билл наконец выныривает из беспамятства и отпускает её. Он не должен убивать её. Она тяжело вдыхает, ноги подкашиваются, он хватает её за руку и тащит к изгороди. В темноте он найдёт среди затянутой зеленью проволочной ограды дыру, достаточно большую, чтобы пролезть. У неё едва хватает сил на дыхание, попытки оказать сопротивление и вырваться настолько ничтожны, что Билл не замечает. Периферия сознания воспринимает её хриплые рыдания, но никто (из людей) их не услышит. Никогда. Острый край проволоки рассекает ей лоб до крови, когда Билл небрежно протаскивает её во двор дома. Её ладони так вспотели, что рука чуть не выскользнула из стальной хватки. Чуть. Сколько было шансов, что на Нейболт случайно забредёт взрослый и застанет парня, который душит маленькую девочку? Сколько шансов, что он отреагирует должным образом, а не пройдёт мимо, брезгливо взглянув в их сторону и подумав об испорченности нового поколения, а после забудет, едва перейдя дорогу? Это станет уроком для её родителей. Пусть они учат детей, что доверять никому нельзя. Билл даже не знает её имени, но скоро узнает, если включит телевизор. Благодатная сытость оседает в желудке, и Билл понимает, что возвращается с облегчением. Знает, что расслабление не будет долгим, но впервые он различает собственное дыхание с осознанием, что может им управлять. Тот застилающий глаза туман отступает, морок сознания растворяется — Его хватка разжимается, отвлечённая лакомством, и час спустя Билл обнаруживает себя сжавшимся в углу своей комнаты, пальцы в волосах, натягивают до скрипа корней, колени качаются туда-обратно, ударяются о стену, глаза вытаращились до диаметра двух лун, но он видит перед собой не родную обстановку, а собственные руки, сжимающие тонкую шею. Мышцы растянуты болью, кожа рассечена чужими ногтями. Физические напоминания о реальности произошедшего. Быстрее, чем Оно успевает осознать, что он выпутался из неплотно обвязанных паутинок, Билл срывается и бежит по знакомой до жути дороге, едва ощущая свои ноги. Сердце сотрясает грудь до воя разъеденных нервов, но он не замечает ни боли, ни холода. Ничего, кроме панического ужаса, который он молился более никогда не испытывать. «Я опоздал». Он знает. Но не может остановиться. Дома мелькают по сторонам, ноздри жгут колючими порывами воздуха. «Я не мог этого сделать, я не мог так поступить, я не мог, не мог, не мог...» Мальчик вскрикнул, когда он сдёрнул его с дороги. Пришлось ударить его по лицу, чтобы заставить замолчать, прежде чем под руку подвернулся предмет потяжелее. «Это не, я бы никогда, Господи, как я мог...» Девочка приоткрыла глаза, смотря ему вслед, без сил подняться. Он услышал лишь её жалобный плач, когда уходил прочь. «Я не убийца, я бы не смог, Боже, Боже мой, что я натворил...» Он пролезает через отверстие в изгороди. Там, где он её оставил, её уже нет. Идёт по следу воспоминаний, подбирает кусок арматуры, оставленный в прошлый раз (когда это должно было закончиться) и шагает к входной двери, целеустремлённо, собирается с духом, сдавливает фаланги крепко, он уже знает, как наносить удар. Но в метре от крыльца его ботинки пристывают к земле. Глаза распахиваются шире. (нет) Покосившийся, прогнивший особняк. Чёрное пятно на карте Дерри, пропитанный болью след в истории Дерри. Он не хотел возвращаться, больше нет, но сейчас он должен (нет) исправить то, что натворил. Если она ещё жива, если он ещё может её спасти (и что ты будешь делать после?) неважно, как она поймёт, неважно, как все поймут, он виноват, он понесёт наказание, но он не может бросить её (и того мальчика) Господи, как это могло случиться с ним? Билл не может двинуться. Он смотрит в распахнутую пасть Дьявола, мрачно манящую, но не в состоянии войти внутрь. С головы до ног тело окоченело. Но он сопротивляется, он должен сопротивляться (не нужно. тебе не нужно. уходи. пока уходи) ... Как это возможно? Почему он не может... (уходи, Билли) Пальцы разжимаются. Металлический звон о битое стекло. Когда он делает попытку шагнуть назад, ему удаётся. Он подносит ладонь к лицу. Его кожа пахнет железом. «У тебя всё хорошо?» Билл не может быть уверен наверняка (ни в чём не может) что голос по ту сторону провода действительно принадлежит его другу. Но зачем Ему подделывать его, когда он уже в Его власти? — Ну да. Почему ты спрашиваешь? Он звучит нормально. Абсолютно нормально. «Просто... мы так и не встречались с того дня. Конечно, всё сейчас должно быть хорошо, но... просто решил уточнить, как ты». Билл прислушивается к ответу своего сердца. Что он должен испытывать сейчас — жалость, сожаление, горечь, разочарование? Симпатию, влечение? Даже сейчас он не может подвергнуть его опасности. Своих друзей опасности. Ничто его не заставит. — Всё нормально. Пытаюсь переварить всё, что произошло. — Тишина. Пытается вспомнить, что спрашивают в ответ. — Ты сам как? (голод, Билли) — Да также. Особо из дома не выхожу, пытаюсь сосредоточиться на учёбе. Но дома стало спокойнее. Гораздо спокойнее. (тебе спокойнее, Билли?) — Рад слышать. — Не знает, что ещё сказать. Стэнли молчит некоторое время, мнётся, Билл уже собирается повесить трубку, когда снова слышит его. — Я... хотел сказать... спасибо, Билл. Спасибо? — За что? — Искреннее удивление. Его собственная эмоция. Одна из немногих. — За то, что собрал нас. За то, что вдохновил нас, потому что... мы бы не смогли ничего без тебя. — Снова молчание. Тик-так. Тик. Так. — Ты настоящий лидер. И лучший друг. С тобой мне не страшно. Я клянусь, Билл. ... Давайте поклянёмся... Взор устремлён в окно. Троица девочек идут по обочине дороги, деля один на всех скейтборд. — Теперь моя очередь! «... Билл?» Взмах век. Билл смыкает челюсти. Вытирает запястьем мокрый уголок рта. — Да. Я тоже, Стэн. ... Если Оно не умерло... если Оно вернётся... Колёса катятся. Доска выезжает на дорогу. Девочка размахивает руками, удерживая равновесие. Её подруги бегут за ней. Они смеются. — Нам стоит... как-нибудь встретиться снова, да? ... Мы тоже вернёмся. Клянитесь. — Да. — Билл отворачивается. Судорога живот сводит. — Да, стоит. Можем сходить на Карьер, пока вода ещё теплая. Или в кино. (в кафе, ресторан) «Отлично. — Стэнли расслабляется, это слышно и через сквозняк в ушах. — Тогда... ещё созвонимся. Пока». — Пока... — Билл кладёт трубку. И ещё долго буравит её взглядом, пытаясь вспомнить. Вспомнить, о чём они поклялись. Он раскрывает левую ладонь. Смотрит на покрывшуюся коркой, начавшую затягиваться рану. Он не может вспомнить, как её получил. * * * Он не заикнулся, называя Её по имени. Он пах самоотверженностью и героизмом, его глаза горели раскалённым красным от решимости, рвущейся из его души. За миллиарды лет с момента сотворения мироздания Она видела миллионы живых существ, каждый из которых считал себя особенным, но в свете Её огней все были единым звуком хруста костей, соком разорванной зубами плоти, сладостью заливающей глотку крови и запахом всеобъемлющего, парализующего страха. Но он другой. Не похожий ни на одного человека, которого Она знала раньше. Он ощущается иначе, звучит иначе, пахнет иначе. Она всегда знала, что однажды встретится с ним. Она уже видела его в будущем или ещё увидит в прошлом. Он единственный, кто бежал не от Неё, а к Ней. Он качается на волнах времени, прислушивается к стуку стрелок часов задолго до их изобретения. Выжидает. Предвкушает. Накапливает силы. Ему не к чему торопиться. Он ещё всё успеет. Он его дождётся. Просыпается с мыслями о нём, питается с мыслями о нём, засыпает с мыслями о нём, грезит фантазиями о нём. Чем он ближе, тем чётче и ярче его образ, тем отчётливее понимание времени. Он ждал его задолго до рождения его прародителей, задолго до основания его страны, задолго до первых поселенцев. Да, за тысячи лет до его рождения Он уже видел его в своих снах. Оно чувствует боль. Боль жгучая и приглушённая, тупая и острая, ноющая и постоянная, отвлекающая и раздражающая. Боль неприятная. Боль, которую хочется выцарапать, выгрызть, выглодать, выпотрошить. Боль, которую хочется пережить. Оно знало, что её придётся испытать, Оно было к ней готово, но сейчас она пульсирует материально, физическая оболочка изнывает, огни страдают. Оно знало, на что Билли способен. Оно знало, что именно так всё и должно произойти. Оно позволило этому случиться, потому что только так Оно могло добраться до него. Лишь когда победа лишит Билли сил, Оно обретёт возможность захватить его сердце, забраться ему в голову. Оно просто знало, что так необходимо. Его жертва того стоила. Сейчас Билли принадлежит Ему. Как и должен был. Навсегда. * * * От смрада желудок выворачивается в рвотных позывах, и рот наполняется слюной. Руки больше не трясутся, как в первые разы, работают уверенно. Билл чувствует себя сильным, как никогда. Ждать пришлось долго — новый всплеск детских пропаж не мог не насторожить общественность, и он не должен рисковать, заманивая их у всех на виду. Но он терпелив, он может подождать лишний час. Он ощущает приближение успеха. Нет ничего важнее. Острые ветки почти не колют; смыкаясь над головой, они укрывают его от посторонних глаз. Зелень заполняет промежутки между сном и явью, сочная трава смягчает шаги. Почва здесь влажная, торфяная, позади — болото. Билл не помнит, замечал ли его раньше. Но оно защитит его от нежданной угрозы с тыла. Лес — его территория. Зона его охоты. Любой, кто попадётся в ловушку, отсюда не выберется, увязнет и пропадёт, как многие до него. И терпение воздаётся ему сполна. Ближе к вечеру, когда вдали от городских огней белёсые ландшафты сменяет тёмно-синяя занавеска, ему на встречу выходит ребёнок. Постарше предыдущих, наверное, лет десять, и Билл мгновенно считывает его образ — неблагополучная семья, побег из дома. Мальчик бредёт по дороге, медленно переставляя ноги, на спине крупный рюкзак, лицо отстранённое, в почти сошедших следах от побоев. Никакой бдительности. Билл не собирается разговаривать с ним — нет необходимости. Не для него. Едва мальчик проходит мимо его укрытия, совершенно его не замечая, Билл выскакивает с молниеносностью прирождённого хищника и набрасывается на него со спины. Мальчик вскрикивает от неожиданности, срывается и падает лицом на дорожную гальку, вес рюкзака придавливает его сверху. Выставив ладони для опоры, он успевает повернуть голову, чтобы взглянуть на нападающего, когда удар булыжника обрушивается на хрупкий уязвимый висок. Всё затихает. Даже отдалённое щебетание дрозда прекращается, листья замирают в безветрии. Билл дышит глубоко, орудие в руках сдавливает крепко, смотрит вниз и понимает (перестарался) В щёлках приоткрытых век кусочки карих радужек, зрачки направлены в сторону леса. Не шевелятся. Бордовая кровь стекает на дорогу аккуратным ручейком, по щеке, мимо губ, подчёркивая старую гематому на подбородке. Билл сглатывает, отбрасывает булыжник в сторону, вытирает мокрый лоб рукавом. Он так долго прятался, а сейчас мышцы ног ноют от внезапной нагрузки. Ладно, хорошо, пойдёт. Да, он умер, но это лучше, чем ничего! Свежая плоть, и крови много сохранится... Билл только приседает, чтобы схватить его, как со стороны города раздаётся автомобильный гул. Его сердце совершает кульбит, голова рывком обращается в сторону. Чёрт возьми, почему сейчас? Но время ещё есть, он успеет. Хватает безвольное детское тело за плечи, поднимает — грёбаный тяжёлый рюкзак мешается, но бросать его здесь опасно, могут обнаружить. Белый свет фар падает на тёмные камни, Билл толкает труп в куст-укрытие и сам бросается в кювет. Приваливается к земле щекой, вгрызается руками, скрывается за дягилем, грудь сквозь кофту царапают обломанные ветви. Рокот двигателя проносится над головой, свет мажет по волосам, и так же, как появились, они исчезают, не замедляясь. Закрывая глаза, Билл ждёт, когда сердечный ритм наладится. Поднимается, не утруждаясь отряхнуться от катышков земли. Он тащит тело через знакомые заросли, обходя тягучую трясину, пробирается сквозь папоротники и осоку. Каждый раз, оставляя добычу на обозначенном месте и возвращаясь домой, чтобы продолжать играть роль ребёнка, он слышит немые слова благодарности. И головная боль ненадолго утихает.

«Забудь заклятие и пойми,

Что я всего лишь тень

Я в каждом вздохе, в темноте,

В манящей дымке, в снах

Но ты закрыл глаза и ждал,

Когда начнётся день

Но ты закрыл глаза и ждал,

Когда придёт весна»

По ночам его жизнь превращается в сплошное расплывчатое пятно. Не может определить, спит или бодрствует, открыты его глаза или закрыты, воспоминания истинные или ложные, мысли его или чужие. Неразборчивые голоса, заполонившие комнату, смутные силуэты, гуляющие по стенам, блики света и штрихи тьмы — сложно решить, реальные или просто блики на роговицах. Когда он мысленно выныривает из глубин инородного контроля, когда нити ослабляются достаточного, чтобы снисходительно позволить ему сделать глоток, душа открывается собственным чувствам, он не может сдержаться. Сотрясающий до мозга костей плач сквозь пронизанную не его присутствием спальню. Его руки слабые. Его мышцы ему не подвластны. Он ничего не может с собой поделать. Когда особо горькие слёзы заливают лицо, рука из-под кровати нежно вытирает его щёки. Билл практически не видит Его материальных воплощений. Ставшего привычным облика — никогда. Тени по углам школы, следящие, изучающие, шорох кустов по дороге домой, преследующий, бдительный, отблески жёлтых огней в глубине водостока, в жерле раковины, если смотреть слишком долго. Однажды он задержался у дренажной трубы дольше обычного, обернулся вопреки традиции. Увидел, как медленно затягивается бессознательное тело в темноту. Наблюдал, пока белое пятно руки не исчезло в хляби холодного камня. Вечное невидимое существование. Едва осязаемое. Постоянно ощущаемое под ногами, в воздухе, в голове. Когда Билл спит, он видит пустоту или кошмары. В кошмарах он не воспринимает боль, но чувствует, как его едят заживо. Чувствует смыкающиеся на плечах множественные ряды острейших зубов, выдирающие куски мяса вместе с обломками костей; чувствует раздирающие брюхо, раздвигающие рёбра, выворачивающие суставы когти. Чувствует копошение скопища червей у себя в кишках, чувствует откладывающих яйца под кожей тараканов, вылупляющихся в изъеденных паренхиматозных органах мотыльков. Чувствует, как кривые птичьи клювы выклёвывают его глазные яблоки, а клешни плотоядных крабов вырывают ему ногти. Словно общая анестезия, не избавившая от тактильной чувствительности и оставившая его в сознании. Посыл простой — ешь других иль будешь съеден сам, выбирай, кем быть — насильником или жертвой, охотником или дичью, и выбор сделать легко, ты давно знаешь правильный ответ. Не пытайся сопротивляться. Этим ты лишь сделаешь себе больней, но вырваться не удастся. Бежать некуда и прятаться негде, защищаться нечем. Здания и дороги — моя плоть, реки и водоканалы — мои сосуды, радиосигналы — мой слух, телевизионные эфиры — моё зрение, гул фабрик и заводов — мой голос. Я во всём, что тебя окружает, я всё, чем ты живёшь. Я и есть Дерри. Город мне не клетка, а берлога, и именно ты здесь взаперти. Билл внимает безвольно и закрывает глаза, чтобы на утро проснуться вновь. Оно не зло. Оно просто голодно. Слишком слабо, чтобы прокормить себя самостоятельно, слишком не удовлетворено, чтобы погрузиться в спячку. Достаточно сильно, чтобы дёргать за обвязавшие Билла нитки-паутинки и диктовать, куда идти и что делать, когда бежать и когда сбрасывать скорость. Тик-так, Билли. Время обеда, Билли. Подавай к столу. — Ты видел объявления? Всё повторяется! И чаще, чем раньше! Новые пропажи детей! Как это, чёрт возьми, возможно?! Я не знаю. Не знаю, как вам объяснить. Полночи отмывал руки и всё ещё видит фантомные следы, его кожа всё ещё красная до костей. — Мы... сделали что-то не так. Что мы будем делать теперь? Ничего. Вы — ничего. Связанные шнурками ботинки потонули в трясине, облепились ряской, идеальный вышел бы натюрморт, всё смотрится так, как должно быть. — Билл, ты избегаешь нас которую неделю. Что с тобой? «Что со мной?» Всё подстроено слишком хорошо, чтобы быть случайностями. Иногда просчёты, иногда возникают обстоятельства мешающие, иногда появляются те, кого быть не должно, но почти всегда — территория расчищена. Всё, чтобы очередная охота прошла без заминок и осложнений. Он не пытался считать, и наверняка сказать не может, скольких пришлось поймать, схватить, утащить. Все слились в единый страх в смотрящих на него глазах, все они уснут в его стенах, застынут в его мирах. Что с ним? Не включает телевизор, не смотрит в газеты, не сталкивается с родителями, не гуляет в оживлённых местах, не ходит вблизи магистралей. Не лезет на свет, не показывает лицо. В школе появляется не часто, со знакомыми разговаривает сухо, отрывисто. Он не помнит, почему эти люди должны быть ему близки. Ему больше не привести свои шашки в дамки, эни, мини, майни, мо не дочитать, тигра не поймать, не отличить виноград от клубники, не пойти в очередной раз на улицу Вязов. Ест подолгу. Долго смотрит в свою тарелку, неважно, что на ней лежит. Овощное рагу, спагетти с куриным филе, рис с говяжьим стейком, суп с фрикадельками. Ему кажется, в бульоне плавают глаза, вместо сосисок обрубленные пальцы, между кусков варёного картофеля встречаются плотные хрящики, внутри лапши плотные, не пережёвываемые локоны волос. Это неправда. Его еда нормальная и на вкус обычная. Ему нужно есть, чтобы не голодать самому. Ему нужны силы, чтобы кормить. (приятного аппетита) Пьёт, а чай солёный на языке, молоко с болотным привкусом, кофе с земельным послевкусием. Его не тошнит, и он привыкает. Он не полностью во власти (ложь) он может контролировать себя (время от времени) и однажды он вырвется (наивный) Иной раз в нём просыпается осознание, что он может всё прекратить. Может сдаться — не Ему, — может пойти в ближайших участок и всё рассказать, возможно, ему даже поверят. (ты не сделаешь это) Только так он предотвратит новые преступления, только так он освободит свою душу (надолго ли?) а последствия будут того стоить. И иногда он действительно обнаруживает, что идёт туда, что ноги его слушаются, что он формулирует правильные слова, что он целеустремлён и уверен. Но за квартал он непременно сворачивает и забывает, куда и зачем направлялся. Однажды (однажды) он сможет (будешь моим) и навечно не удержать (до конца времён) но что потом? (уснуть) жить дальше? (навечно) где и как? (со мной у меня) с этой болью (иди со мной и излечишься) Но где она? Где болит? Есть ли часть него, не подвергшаяся дистрофическим изменениям? Какую частичку себя он ещё может спасти? Билл уже не знает, о чём думает. Точно не о будущем. Мама, папа. Друзья. Простите меня. Джорджи... Я помню. Что с тобой стало? Как я мог... Позволить тебе умереть. И что я делаю сейчас? То же, что Оно сделало с тобой. Я убиваю тебя. Снова и снова. Лица другие, голоса не такие, одежда различная. Но это всё ещё ты. Убил тебя своими руками. Раньше Билл часто видел один и тот же сон. Тот тёмный, дождливый осенний день. Он бежит по дороге, волны бьют по ногам, ливень застилает глаза. Он промок насквозь, но не останавливается. Кричит имя брата. Видит жёлтое пятно дождевика впереди. Джорджи склоняется к распахнутой голодной пасти водостока и не слышит его. Каждый раз Билл думает, что наконец успеет. Он добежит, он схватит его, он удержит его, прижмёт к себе и никогда не даст в обиду. Джорджи проживёт долгую и счастливую жизнь, родители будут гордиться им. Ими обоими. Каждый раз Билл протягивает к нему руки и каждый раз, когда он в шаге от того, чтобы предотвратить то, что видел десятки предыдущих раз, тело брата разрывается на куски, расшвыривая куски плоти и расплёскивая литры крови. Горячее красное цунами заливает Билла с головы до ног, а в лицо ударяет маленькая ручка с торчащей из неё костью. Билл просыпался со жгущей лоб испариной и долго не мог запить медную горечь во рту. (ты встретишься с ним, когда придёшь ко мне) Прости меня, Джорджи. Я так никогда и не успею.

«Мне так понравилось, как ты

Пытался изгонять меня Но ты стоял один

В хрустальной тишине. И снег застыл, часы бегут

Я буду повторять Когда-нибудь настанет час

Ты сам придёшь ко мне»

Оно предупреждало его об опасности, но Билл не счёл нужным отреагировать. Оно твердило, звучало встряхивающим мозги колоколом, что ему нужно бежать и прятаться. Люди в форме близко. Они всё знают. Они не станут с ним церемониться. Билл знал, что этот день однажды настанет. Где-то он облажался, оставил ведущий к себе след — это очевидно. Но он не хочет ни бежать, ни прятаться. Часть его ждала этого. Ждала с самого начала. Потому Билл наблюдает из окна своей комнаты, как машина подъезжает к дому. Чёрная, с мигалками. Выключенными. Пока. Билл спускается по лестнице и подходит к двери до того, как раздаётся звонок. Родителей нет дома, какая удача. Он рад избавиться от некоторых неприятных сцен. — Уильям Денбро? Коп средних лет и среднего роста. Устрашения в лице тоже на пятёрку из десяти, Билл видит лишь сосредоточенность и бесстрастность человека, который стучался в двери и возил в машине преступников много монотонных лет. На левой стороне груди золотом вышито «Д. Робертс». Билл садится на заднее сидение без возражений. Между ним и водительским решётчатая перегородка. Рядом с Робертсом, устроившимся за рулём, его молодой напарник. Он пытается заговорить с Биллом, задаёт ожидаемые вопросы, но Билл не отвечает. Он смотрит сквозь решётку в зеркало над водителем. Смотрит на отражение глаз Робертса. Их взгляды пересекаются, и у Билла перехватывает дыхание. Он упустил тот момент, когда перестал чувствовать Его копошение в своей голове. Билл цепляется взором за пролетающие за окном пейзажи. Он не знает, в какой из участков его должны везти, но закрадывающиеся в воспалённый разум подозрения скоро становятся истиной. Молодой полицейский поворачивается к Робертсу и настороженно спрашивает, куда они едут. Он забыл распоряжение или внутренний навигатор сбился? Билл укладывает руки на колени. Робертс молчит. Молодой коп тянется к рации, когда Робертс выхватывает из скрытой под одеждой кобуры пистолет и ударяет его дулом в переносицу. Кровь брызжет на щиток, и тут Билл замечает, что двери разблокированы. Хватается за ручку и, едва машина начинает тормозить, вылетает наружу. Ударяется о каменную дорогу головой, сдирает кожу с коленей и локтей. Перекатывается, мир кружится перед застланными пылью глазами. Грудь сдавливает, из горла вырывается хрип — совсем тихий. Билл вдруг обнаруживает, что не может вдохнуть воздуха. У него приступ астмы? Он лежит на боку, словно парализованный, исчерченным рваными ранами лбом упирается в холодный тротуар. Тёплая и липкая кровь скатывается в глаза и закупоривает ухо. Он слышит, как с визгом шин полицейская машина разворачивается и мчится в его сторону. Адреналин сотрясает сосуды. Билл приподнимается, открывает рот и вбирает в лёгкие воздух, видит свои руки. Дверь машины хлопает. Робертс (Робертс Грей, думает Билл, и его сотрясает беззвучный смех) идёт в его сторону. Денбро поднимает голову и видит в нескольких ярдах от себя глаза, которые видел тошнотворно большое количество раз. Они блестят жёлтым и держатся за него так цепко, что Билл практически чувствует их коготки на своей коже. Он готов вырвать их вместе с мышцами. — Не сопротивляйся, — говорит Робертс, но его губы не двигаются. В ушах Билла звенит, но его голос звучит изнутри. — Это для твоего блага. Билл встаёт на ноги и находит силы бежать. Дуло пистолета блестит на солнце во второй раз, когда он перепрыгивает через бордюр. Пуля должна была прострелить ему ногу и задержать — Билл знает это, как аксиому, — но острая боль пронзает левый бок. Земля уходит вниз под резким наклоном, Билл запинается, конечности путаются, и он летит в кусты вниз головой. Подталкиваемые инстинктами, гормонами и чёрт знает чем ещё ноги несут его через пролесок. Древесные кроны смыкаются над головой, стволы зажимают его меж собой, ветви хлещут по исцарапанному лицу. Билл зажимает пробитый бок ладонью. Влажное и горячее льётся сквозь пальцы, при каждом резком движении новый укол боли скальпелем прорезает плоть, и очередной поток крови выплёскивается наружу. Красное пропитывает одежду и разукрашивает окружающую зелень. Среди туманов и самых сильных морозов, с обнажёнными запястьями и хвастливейшими заявлениями, он бьёт кулаками по столбам и всё ещё настаивает, что видит призраков. Он знает, в каком направлении двигается. Двигается, не думая, не предполагая иного пути. Любая мысль взрывается ужасом. Сейчас его мозг поглощён лишь одним занятием — давать телу команды правильно переставлять ноги, чтобы не разбить череп. Ещё одно падение его голова не выдержит. Перед глазами переливаются помехи, воздух заполняет белый шум. Билл проваливается в колене, заваливается набок. Пальцы правой руки вдруг проваливаются в слишком мягкую плоть, натыкаются на что-то твёрдое, и Билл заходится в диком крике. Он не знал, что его кишки такие на ощупь. Он предпочёл бы никогда не знать. Силы окончательно покидают его, когда серый камень дренажной трубы показывается на горизонте. Он с болью вдыхает, сглатывает подступившую к горлу кровь. Корчится, сплёвывает. Выступает из-за деревьев, поднимает глаза к еле заметному через оболочку тьмы небу. Ноги подкашиваются, и он падает. Всплески и шёпот из черноты трубы, но Билл почти не слышит. Он лежит на животе, без энергии даже перевернуться и увидеть Его глаза. Боль перестаёт казаться невыносимой. Поток крови замедляется, и отбивающие ритм внутренние часы затихают. Двигатель внутреннего сгорания подошёл к сроку эксплуатации. Темнота обволакивает ласковым потоком и не позволяет окружающим кошмарам добраться до него.