Надежды добивают сильнее

— Ты ведь не уйдёшь? Какой раз это повторяется? Манди давно потерял счёт. Он перестал считать дни, недели — даже ночи слились в одно вязкое, тянущееся «потом». Он уже не помнил, когда впервые позволил себе слабину. Когда решил, что может просить. Когда стал ждать. Когда он стал таким жалким? — Куда я денусь. Сухой голос Шпиона. Ровный, без интонаций. Запах табака — резкий, въедливый, будто намеренно заполняющий всё пространство фургона. Он курит уже третью сигарету подряд, и Снайпер цепляется за это, как за оправдание. Наверное, переживает. Просто не хочет меня расстроить. Ему тяжело говорить. Снайпер задаёт один и тот же вопрос. Шпион отвечает одними и теми же словами. Не больше. Не меньше. Почему-то именно сейчас фургон кажется особенно невыносимым: слишком тесным, слишком низким, слишком удушающим. Воздуха не хватает. Давит со всех сторон. Хочется окончательно пасть — без остатка. Вцепиться в пиджак Шпиона мозолистыми, грязными пальцами, смять ткань, притянуть к себе, прижать так крепко, будто это может что-то изменить. Будто это может удержать. Но он не прижмёт его к себе. И Шпион не прижмёт его в ответ. Он не скажет, что всё будет хорошо. Не посмотрит в глаза. Не коснётся — ни случайно, ни намеренно. Он просто рядом. Сидит слишком ровно, слишком прямо, будто готов в любой момент встать и уйти. И всё же… он рядом. Это стало таким благословением, что Снайпер цепляется и за это. Он готов жертвовать сном, лёгкими, здравым смыслом — лишь бы чувствовать присутствие. Чувствовать, как чужие рёбра будто впиваются в его собственные при каждом коротком слове мужчины, который сейчас упорно смотрит куда угодно, только не на него. Снайпер ищет зацепки. Любые. Малейшие. Задержанный взгляд. Секунда молчания дольше обычного. То, что Шпион не уходит сразу после ответа. Он находит это. Или думает, что находит. И этого хватает, чтобы немного успокоиться. Он ведь ответил. Он же приходит ко мне добровольно. Значит, я всё ещё что-то стою? Он всё ещё думает обо мне? В груди щемит — тупо, ноюще. Всё ведь будет хорошо? Когда-нибудь это закончится? Он снова будет улыбаться? Снова шутить? Снова касаться меня — легко, будто между нами никогда не было этой пропасти? Я подожду. Я ведь подожду? Я дождусь, когда мой Жульен вернётся?