Зов будущего

Холодный ветер гулял по пустынным улицам Токио, забираясь в подворотни и со свистом врываясь в разбитые витражи заброшенного собора на окраине города. Это место, забытое временем и людьми, стало ареной для разворачивающейся трагедии, смысла которой тогда ещё не понимал никто из её участников. Тени плясали на стенах, словно предчувствуя нечто неизбежное. Всё началось с талисманов — тех самых, что воины в матросках искали так долго и безуспешно. Оказалось, легендарные артефакты никогда не были спрятаны среди обычных граждан. Они ждали своих хранителей в других местах… вернее, в других сердцах. Там, где страх и отвага сплелись в один тугой узел. Для Урана и Нептуна эта ночь стала роковой. Ведьма из Апостолов Смерти, называвшая себя Юджил, заманила их в этот мрачный собор голосом, звучавшим как колокольный звон по ушедшим душам. Она знала, что говорила. Талисманы действительно были с ними — не как физические предметы, а как часть самой их сущности, дремлющая до поры до времени, словно искра под слоем пепла. Мичиру поняла это первой. В тот самый момент, когда тени под сводами собора вдруг ожили, зашевелились, а затем — сорвались с мест и хищным потоком устремились к Харуке. Время словно замедлилось. Мичиру не закричала. Её жертва была не импульсивным порывом, а тихим, абсолютно осознанным выбором. Она стала щитом. Без колебаний. Без мольбы. Она приняла на себя удар, предназначенный её вечному спутнику. И в её глазах, перед тем как свет в них погас, не было сожаления — только любовь и странная, почти пугающая уверенность. — Так надо, — прошептали её губы. Крик не вырвался. Он застрял где-то в горле Харуки, превратившись в ледяной ком боли, ярости и дикого, животного отрицания. — «Нет. Нет, только не она. Только не сейчас». Харука смотрела на бездыханное тело Мичиру, и мир вокруг потерял все цвета, все смыслы, превратившись в чёрно-белый немой фильм ужасов. А затем — озарение. Холодное, как сталь. Она вдруг поняла, что нужно сделать. Её собственный талисман, скрытый глубоко внутри, мог быть высвобожден только одной ценой. Её движение оказалось быстрым и страшным в своей точности. Это было не самоубийство. Нет. Ключ. Плата за доступ к силе, которая теперь стала её единственной целью. — «Мичиру, я иду за тобой… или верну тебя любой ценой,» — пронеслось в её голове. И в этот миг, когда тьма в соборе сгустилась до предела, а тени уже тянули к Харуке свои когтистые пальцы, в проёме разрушенных дверей появилась она. Усаги Цукино. Запыхавшаяся, с разметавшимися по ветру двумя хвостиками, в простом школьном платье, испачканном пылью и, кажется, слезами. Всего несколько часов назад Харука отобрала у неё брошь, пытаясь оградить от опасности ту, кого считала всего лишь наивной, слабой девочкой. А теперь эта девочка смотрела на неё с порога, и в её огромных голубых глазах горел вовсе не детский испуг. Там было узнавание. Тяжёлая ответственность. И бездонная грусть, не свойственная её возрасту. — Ты… ты очень похожа на Мессию, — прошептала Харука, чувствуя, как сознание начинает покидать её. Эти слова упали в тишину, как камешки в колодец. Это было не просто признание. Это было прозрение. Озарение, от которого захватывало дух. Усаги не колебалась ни секунды. В её груди что-то оборвалось — и тут же вспыхнуло заново, ярче прежнего. Она подняла руку, и лунный свет, казалось, послушно потёк к её пальцам. Сейлор Мун стояла теперь перед поверженными воинами внешней солнечной системы, и её лицо было серьёзно, как никогда прежде. В нём читалась та древняя печаль, которую не выпросить у прожитых лет. Следом за ней в собор ворвались её верные друзья — Меркурий, Марс, Юпитер и Венера. Их лица были искажены тревогой и решимостью, а дыхание сбито от долгого бега. А за ними — двое других, чьи связи с этим местом и временем были куда сложнее: маленькая девочка с розовыми волосами и юноша по имени Мамору Чиба, чьи глаза горели холодной яростью. Будущее и настоящее, переплетённые в один узел. — Ну вот и все в сборе, — прошипела Юджил, и её смех разбился о каменные стены, как падающее стекло. — Как трогательно. Смерть будет сладкой на вкус. Тени зашевелились, готовясь к последнему акту. В воздухе запахло озоном и гнилью. И тут пространство в углу собора задрожало. Исказилось. Замерцало зелёным, глубоким, как бездна. Из этого мерцания, похожего на отражение в застоявшихся водах забвения, вышла она. Высокая. Статная. Женщина в тёмно-бордовом матроском костюме, с длинными тёмными волосами и невероятно печальным, уставшим лицом. В её руке, опираясь на пол, странно поблёскивал посох с розовым кристаллом навершии. Сейлор Плутон. В воздухе повисла мёртвая тишина. Воины внутренней системы невольно попятились — от этой фигуры веяло чем-то древним, нечеловеческим. В её глазах читалась та боль, что знакома лишь тем, кто видел слишком много концов и слишком мало начал. — Она пришла… — выдохнула кто-то из девушек. — Хранительница времени. И в тишине, повисшей после её появления, стало ясно одно: третий талисман был с ней. Он всегда был с ней, стражем порога, ключником вечности. Битва, что началась затем, была хаосом света и тьмы. Сейлор Мун уворачивалась от теней, Марс плеснула огнём, Юпитер ударила молнией, но враг не отступал. А в самом центре этого ада, когда силы зла, казалось, готовы были поглотить последние искры надежды, Сейлор Плутон сделала то, что было против всех её правил. Против самой сути её долга. Она шагнула вперёд, закрыв глаза. — Прости меня, время, — прошептала она. И обратила силу своего талисмана не на врага. А на павших. Тихий, глубокий звук, похожий на бой далёких часов, пронёсся по залу. Он отразился от стен, проник под своды, заставил даже тьму вздрогнуть. Тлен и холод отступили от тел Урана и Нептуна. Жизнь — хрупкая, трепетная, невозможная — вернулась в их груди. Сначала Мичиру вздохнула, словно ныряльщик, наконец достигший поверхности. Потом Харука дёрнулась, закашлялась. Они открыли глаза — мутные, изумлённые, полные невысказанной благодарности и непонимания. — Мичиру?.. — хрипло прошептала Харука. — Ты жива… Мы живы. Их пальцы нашли друг друга, сомкнулись, как два осколка одного целого. И в тот же миг три силы — резкая и прямая, как порыв урагана, глубокая и проникающая, как океанская бездна, и неумолимая, вечная, как само время — соединились в едином порыве. Их талисманы засияли ослепительным светом. И из этого триединства, из боли, жертвы и чуда, родился новый свет. Он материализовался в воздухе перед Сейлор Мун. Изящный, сияющий золотом и чистотой кубок с двумя ручками в виде расправленных крыльев. Святой Грааль. Девушки ахнули. Мамору невольно сжал кулаки. А маленькая розоволосая девочка прошептала: — Вот оно… то, за чем мы пришли. Усаги протянула руку, почти не веря в происходящее. Сердце колотилось где-то в горле. Её пальцы дрогнули, коснулись тёплой, пульсирующей рукояти — и в этот момент волна энергии, неведомой и всеобъемлющей, хлынула через каждую клеточку её существа. Это было похоже на то, как если бы в душу впустили солнце. Белый свет поглотил её, ослепил всех вокруг, а когда он рассеялся, на его месте стояла она — Супер Сейлор Мун. Её костюм стал ещё прекраснее и величественнее, за спиной развевались длинные, светящиеся ленты, словно крылья бабочки, вырвавшейся из кокона. А в глазах… в её глазах светилась не просто сила. Там была та глубокая, всепрощающая мудрость, что рождается лишь у тех, кто познал цену потери и чудо второго шанса. — Боже… — выдохнула Венера. — Она… она преобразилась. — Это Грааль, — тихо сказал Мамору. — Она стала сильнее. Намного сильнее. Супер Сейлор Мун подняла жезл, и её голос прозвучал на весь собор, чистый и ясный, как утренний колокол: — Кризис, дай мне силу! Атака, что последовала за этим, была не просто вспышкой энергии. Это было утверждение. Громкое, неоспоримое утверждение жизни над смертью, света над тьмой, любви над отчаянием. Она сметала тени, растворяла зло, как кислота — ложь, и наполняла разрушенный собор тихим, лунным сиянием, от которого хотелось плакать. Тьма кричала, корчилась, но не могла сопротивляться. Юджил не кричала. Она просто замерла, широко распахнув глаза, и растворилась в этом свете, как утренний туман под первыми лучами солнца. Исчезла. Без следа. Болько тихое «нет» повисло в воздухе и растаяло. Когда всё стихло, в опустевшем, но теперь странно умиротворённом зале стояли они — воины в матросках, старые и новые. Те, кто только что был на грани смерти. И те, кто пришёл из будущего, чтобы защитить настоящее. Харука и Мичиру медленно поднялись на ноги, держась друг за друга, словно боясь снова потерять. Сейлор Плутон стояла чуть поодаль, и её лицо по-прежнему хранило печать бездонной печали — плата за сломанное правило. А в центре — девочка с серебряным кристаллом. Девочка, ставшая принцессой. Ставшая символом. Супер Сейлор Мун опустила жезл и посмотрела на Сейлор Плутон. В её сердце что-то больно ёкнуло. Ответов было ещё мало. Тайн — хоть отбавляй. Но одно она знала точно: их битва только начиналась. И теперь они были не просто союзниками. Теперь они были чем-то большим. Семьёй, скреплённой кровью, слезами и этим золотым светом. — У нас есть Грааль, — тихо сказала Усаги, обводя всех взглядом. — И друг у друга. Значит, мы справимся. Правда? Никто не ответил. Но ветер за окнами собора вдруг стих. И в наступившей тишине, казалось, сама луна улыбнулась им сверху. *** Прошло несколько недель с той ночи в соборе. Святой Грааль вернулся в небытие, растворившись в воздухе, словно его и не было, — оставив после себя лишь эхо ослепительной силы и горький осадок неразрешённых противоречий. Формально теперь они были одной командой. Неофициально же пропасть между внутренними и внешними воинами лишь углубилась, став ледяной и безмолвной, как трещина во льду, которая растёт с каждым днём. Для Урана и Нептуна миссия оставалась неизменной и абсолютной: любой ценой не дать пробудиться Сейлор Сатурн. Девочка, известная как Хотару Томоэ, носила в себе семя Богини Разрушения — той, кого в древних свитках именовали не иначе как Мессия Разрушения, последний суд перед концом эпохи. В глазах Харуки это был не ребёнок. Даже не враг. Это была бомба с часовым механизмом, тикающая в такт её слабому сердечку. И любая сентиментальность по отношению к ней, любая попытка «понять» или «спасти» была преступлением против всего мироздания. А внутренние — Сейлор Мун, Меркурий, Марс, Юпитер, Венера — со своей наивной заботой и желанием защищать каждого, лишь раскачивали лодку, приближая катастрофу с каждым объятием, каждой улыбкой, подаренной Хотару. — Они играют в солдатиков, — резко бросала Харука, наблюдая с крыши небоскрёба, как внизу, на освещённой фонарями площади, Сейлор Мун, Юпитер и Венера смеются над какой-то шуткой. Только что они разделались с рядовым демоном — и уже забыли о нём, словно это была весёлая прогулка. — Они видят в этом приключение. Романтику. Они не понимают, какие ставки на кону. Для них война — это слёзки, обнимашки и вера в лучшее. Она резко отвернулась, и её строгое, прекрасное лицо исказила гримаса презрения — такая глубокая, что казалось, она прожигает стекло небоскрёба. Особенно её бесила Сейлор Мун. Та самая, которая держала в руках Святой Грааль. Принцесса. Будущая королева. Харука сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Она убегает. Она кричит. Она плачет при виде каждой новой угрозы, — голос Харуки был низким, хриплым от сдерживаемой ярости и разочарования. — Как такая тряпка может стать нашей королевой? Как мы можем доверить ей судьбу Серебряного Тысячелетия… и судьбу этой планеты? Она ненадёжна. Эмоциональная, недисциплинированная, ранимая девочка. Один неверный шаг — и мы все заплатим. Я не готова платить за её наивность. Мичиру, стоявшая рядом, молча положила руку ей на плечо — мягко, но уверенно. Её спокойный, глубокий взгляд был полон понимания и безоговорочной поддержки. В полумраке крыши её глаза отливали цветом глубокой воды, скрывающей подводные камни. — Ты права, — тихо сказала Мичиру. Её голос был подобен глади тихого озера — но под этой гладью чувствовались холодные, опасные течения. — Её сила — случайность. Дар, которого она не заслужила и не в состоянии осознать. Их методы… полагаться на дружбу и чувства… в войне такого масштаба это слабость. Опасная слабость, Харука. Смертельная. Она смотрела вдаль, где светлячками мелькали огни ночного Токио — миллионы жизней, которые они поклялись защищать, даже если для этого придётся запачкать руки. Их миссия была чистой, как лезвие меча. Найти угрозу. Уничтожить её. Без колебаний. Без компромиссов. Без сожалений. А эти девочки со своей верой в «искупление» каждого монстра лишь мешали, создавая ненужный шум и подвергая всё риску. «Спасать всех» — это красивая сказка. Но сказки не выигрывают войны. И только одна из них всегда хранила молчание в этих разговорах. Сецуна Мейо. Сейлор Плутон. Она стояла в стороне, в трёх шагах от края крыши, опираясь на свой жезл с розовым кристаллом. Её фигура была неподвижным, почти пугающим силуэтом на фоне ночного неба, усыпанного редкими звёздами. Выражение её лица, всегда закрытое вуалью невозмутимости, не дрогнуло. Ни один мускул. Ни одна тень эмоции. Но внутри неё бушевало нечто иное — тихое, горячее, почти болезненное. Праведное негодование. Они не знали. Они не видели того, что видела она, хранительница врат времени. Они не слышали эхо будущих побед — тех, что будут оплаканы кровью и слезами, но всё же одержаны. Они не чувствовали ту незыблемую силу духа, которая росла в этой «плаксе» и «тряпке» с каждым новым испытанием, с каждой потерей, с каждым утром, когда она поднималась, хотя могла бы навсегда остаться лежать. Они судили по оболочке, по сиюминутным слабостям, по дрожи в голосе. Они говорили о ненадёжной девочке. Сецуна же знала Королеву. Она знала женщину с мудрыми, бесконечно печальными глазами, которая несла бремя короны с такой добротой, что это само по себе становилось оружием. С такой стойкостью, что камни плакали. Она видела, как та самая «слабая» Усаги в ином потоке времени жертвовала собой. Снова. И снова. И снова. Ради тех, кого любила. Ради тех, кто даже не узнает её имени. Она слышала её приказы, отдаваемые не с позиции силы — а с позиции абсолютной, всепоглощающей любви. И видела, как именно эта любовь становилась самой могущественной силой во Вселенной. Сильнее, чем любой талисман. Сильнее, чем сам Грааль. Молчать было мучительно. Каждое пренебрежительное слово Харуки, каждый согласный кивок Мичиру, каждая усмешка в адрес «внутренних» — были пощёчиной той величественной фигуре, которую Сецуна в глубине своей одинокой, вечной души боготворила. Безоговорочно. Без надежды на ответную любовь. Просто потому, что видела правду. Но она не могла раскрыть карты. Не могла рассказать о том, что знала. Не могла сказать: «Вы ошибаетесь. Она станет величайшей из нас. Я видела это». Вмешательство в ход времени было её величайшим табу — тем самым, которое она уже нарушила однажды, оживив их в соборе. Она и так зашла слишком далеко. Ещё один шаг — и хрупкая ткань реальности могла не выдержать. Поэтому Сецуна молчала. Молчала, сжимая жезл так, что костяшки пальцев белели под перчатками. Молчала, чувствуя, как в груди разрастается глухая, тяжёлая боль. Её молчание было не согласием. О нет. Это было тяжкое бремя стражника, обречённого видеть всё — прошлое, настоящее, будущее — но не имеющего права направить ничью руку. Только наблюдать. Только надеяться. Только ждать. И в этом молчании родилась новая, тихая, почти отчаянная миссия. Если она не может открыть им правду — она даст принцессе этого времени шанс. Шанс доказать всё самой. Не словами — делами. Не обещаниями — жертвами. Пусть Уран видит лишь слёзы. Пусть Нептун слышит лишь крики. Сецуна же разглядела в этих слезах сострадание — такое глубокое, что оно могло растопить лёд. А в этих криках — яростное, почти безумное нежелание смириться с потерей. Это были не слабости. Это были ростки той самой силы, которая однажды перевернёт всё. Которая уже начала переворачивать. Она будет наблюдать. Она будет охранять их спины — и тех, кого они презирают, и тех, кого они боятся полюбить. И в нужный момент, возможно, едва заметным движением, тихим словом, коротким взглядом — она склонит чашу весов. Не ради вмешательства в судьбу. А ради того, чтобы дать этой судьбе пространство для роста. Воздух для крыльев. Чтобы у той девушки с двумя хвостиками, которая плакала над поверженным врагом, был шанс стать той Королевой, которую Сецуна знала. Которой она уже поклялась служить — вечно, без колебаний, без сожалений. Пока холод недоверия витал между ними, пока внешние воины строили планы изоляции и жёсткого контроля, Сейлор Плутон, молчаливая и непроницаемая, уже сделала свой выбор. Она поставила на принцессу. На ту, кого другие называли слабой. И была готова ждать — день, месяц, тысячелетие, — пока все остальные не увидят в ней то, что видела она сама: не беспомощность, а зарождающееся величие. Не бремя, а свет. *** Холодный вечер опустился на Токио, и в концертном зале, где проходил благотворительный вечер знаменитого пианиста Кадзуки Иори, царила атмосфера возвышенной грусти под звуки «Лунной сонаты». Именно эта грусть — чистая, глубокая, почти осязаемая — стала маяком для тьмы, как свеча во мраке привлекает мотылька. Демон вырос прямо из тени рояля. Бесформенная, зыбкая фигура, сотканная из резких диссонансов и звенящей тишины между нотами, словно сама музыка сошла с ума и обратилась против своего творца. Его цель была очевидна — сияющее, подобно перламутру, Чистое Сердце артиста. Музыка обернулась криком. Свет погас. И началась охота. Уран и Нептун были тут как тут. Их действия — отточенные, безжалостные, синхронные. Две молнии, рассекающие тьму с холодной, математической точностью. Мичиру создавала звуковые барьеры, искажая пространство, превращая каждый шаг демона в ловушку. А Харука наносила стремительные, сокрушительные удары, оттесняя тварь от парализованного ужасом музыканта. Они почти загнали его в угол. Почти. И тут ворвались они. Внутренние. Меркурий, Марс, Юпитер, Венера — они вступили в бой с привычной яростью, пытаясь окружить демона. Их атаки были мощными, искренними, но лишёнными той холодной, смертоносной координации, что отличала внешних. Они не видели рисунка битвы, который выстроили Харука и Мичиру. Они просто били — со всей души, со всей верой в победу. И тем самым разрушали хрупкий баланс, мешая четкому, как партитура, плану. — Да что же они творят?! — выдохнула Харука, уворачиваясь от атаки Меркурий, которая едва не задела её саму. Но хуже всего были двое. Сейлор Мун, увидев бледное, искажённое страхом лицо музыканта, замерла. Её губы задрожали. В глазах отразилась вся боль этого человека — боль, которую она чувствовала так же остро, как свою собственную. А когда демон внезапно рванулся в её сторону, испуская пронзительный, немыслимый вой, она не атаковала. Она вскрикнула, схватила за руку маленькую Чиби Мун и отпрыгнула назад, за обломки скамьи, прикрывая девочку собственным телом. — Опять! — вырвалось у Харуки сквозь стиснутые зубы. Глаза её пылали яростью и глубочайшим презрением — таким, от которого могло бы загореться стекло. — Бежит! Принцесса Серебряного Тысячелетия прячется за обломками! Вместо того чтобы сражаться — паникует и тянет за собой ребёнка! Мичиру, не оборачиваясь, коротко кивнула. Её лицо было непроницаемо, но в глазах плескалась та же горечь. — Она не воин, — холодно бросила Мичиру. — Она девочка, которую поставили перед фактом. И каждый раз это доказывает снова. Чиби Мун, больше напуганная реакцией матери, чем самим демоном, беспомощно жалось к её юбке, её розовые волосы растрепались, а в глазах стояли слёзы. — Ма-а-ама! — всхлипнула она, но Усаги лишь крепче прижала её к себе, не в силах вымолвить ни слова. И тогда, будто материализовавшись из самой тьмы, появился он. Такседо Маск. Белая маска, чёрный плащ, алая роза в руке — как всегда, вовремя. Как всегда, безупречен. Он встал между отступающими фигурами Сейлор Мун и Чибиусы и наступающим демоном, приняв бой на себя. Без колебаний. Без страха. Харука лишь усмехнулась — коротко, беззвучно, горько. Её губы скривились в усмешке, которая не коснулась глаз. Конечно. Он пришёл спасать свою будущую жену и дочь. Только о них он и думал. Ни о миссии, ни о большей картине, ни о тысячах невинных, которые могли пострадать, если они проиграют. Лишь о своих близких. Такая же слабость. Такая же наивность. Битва зашла в тупик. Демон, подпитываемый отчаянием, хаосом и страхом, витавшим в воздухе, лишь крепчал. Его тени становились плотнее, удары — тяжелее. Воины начинали выдыхаться. И в этот момент что-то изменилось в лице Усаги. Она смотрела на Такседо, защищающего их с риском для жизни, — как его плащ развевается от ударов, как он стискивает зубы, но не отступает. Смотрела на своих подруг, отчаянно сражающихся, — на Ами, которая просчитывает траектории, на Рей, чей огонь не угасает, на Макото, чьи удары сотрясают пол, на Минако, которая прикрывает их всех. И на холодные, осуждающие спины Урана и Нептуна, которые сражались рядом, но казались бесконечно далёкими. И что-то внутри неё, какая-то струна, долго бывшая слишком тугой, — лопнула. Не крик. Тихий, полный решимости вздох вырвался из её груди — звук, который услышали все. Она отпустила руку Чибиусы, погладила девочку по голове — жест, полный нежности и прощания с собственным страхом — и шагнула вперёд. Обходя Такседо. — Усаги, стой! — крикнул он, но она не обернулась. — Довольно, — сказала она, и голос её больше не дрожал. В нём появилось что-то новое. Что-то, чего никто из них никогда не слышал. Тихая, ледяная сталь. Она подняла руки к груди. Не к броши. Куда-то глубже. К тому месту, где всё ещё жило эхо Святого Грааля — тёплое, пульсирующее, как второе сердце. В её глазах вспыхнул незнакомый им свет. Не слёзы. Не мольба. А твёрдая, безоговорочная воля. Воля той, кто больше не намерена прятаться за чужими спинами. — Кризис, дай мне силу! — прозвучал её голос, и в нём была мощь, которую они никогда от неё не слышали. И мир взорвался золотом. Золотой свет хлынул из её сердца, материализуясь в её руках в сияющую чашу — Святой Грааль, живой и дышащий. Он залил собой весь зал, выжигая тьму, растворяя диссонанс, превращая страх в тишину. Демон не успел даже вскрикнуть — он просто рассыпался на мириады искр, словно стеклянная ваза, упавшая с высоты. А из его исчезающей формы выпорхнуло, подобно бабочке, сияющее Чистое Сердце и мягко упокоилось в груди упавшего в обморок пианиста. Тишина. Глубокая, оглушительная, почти священная. Сейлор Мун стояла, опустив руки, тяжело дыша. Грааль исчез так же внезапно, как и появился, растворившись в воздухе. Перед ними была снова она — запыхавшаяся, в помятом матроском костюме, с растрёпанными хвостиками. Но что-то изменилось навсегда. В её осанке. Во взгляде. В том, как она стояла — не сгибаясь. Ами, Рей, Макото, Минако бросились к ней, окружив её вопросами и восхищёнными возгласами. — Усаги! Ты сделала это! — воскликнула Минако, сияя. — Я знала, что ты сможешь! — подхватила Макото, сжимая её плечо. — Тот свет… это было невероятно, — прошептала Ами, и в её глазах блестели слёзы. Рей, скрестив руки на груди, улыбнулась — той редкой, тёплой улыбкой, которую она позволяла себе только для Усаги. — Неплохо, одноглазая, — сказала она, но в голосе не было насмешки. Но Харука и Мичиру не двигались с места. Они смотрели на эту сцену издалека, и их лица были каменными. Неподвижными. Как маски. Ами, заметив их, обернулась. В её глазах вспыхнула обида — та, что копилась неделями. — Видите? — сказала она, и голос её дрожал от сдерживаемых эмоций. — Она смогла! Она находит силы, когда это действительно нужно! Почему вы всё время смотрите на нас свысока? Почему вы не хотите быть с нами одной командой? Рей шагнула вперёд, её глаза сверкали, как угли. — Мы сражаемся за одно и то же! За одну планету! За одних людей! — Её голос звенел, отражаясь от разрушенных стен. — Чем мы отличаемся? Только тем, что вы решили, будто имеете право судить? Мичиру открыла рот, чтобы ответить — но не успела. Потому что произошло нечто, чего не ожидал никто. Сначала засветилась Мичиру. Тихим, аквамариновым сиянием, исходившим из самого её сердца, из глубины, куда не ступала ничья рука. Её глаза широко распахнулись от удивления — впервые на её лице появилось не спокойствие, а истинное, живое изумление. Она посмотрела на Харуку — и в этом взгляде было всё: вопрос, страх, надежда. Харука хотела что-то сказать, бросить последний колкий взгляд Сейлор Мун, сорвать с души эту ледяную кору. Но слова застряли у неё в горле, превратившись в комок льда. Потому что от её собственной груди пошёл свет. Золотистый. Резкий. Неумолимый. Он окутал её, растворяя очертания, стирая границы тела. — Что… что это? — прошептала она, и в её голосе впервые зазвучала не злость, не презрение, а растерянность. Настоящая, детская растерянность того, кто вдруг понял, что ничего не контролирует. Свет стал нестерпимо ярким, поглощая их фигуры. Харука потянулась к Мичиру — их пальцы встретились на мгновение, сомкнулись в отчаянном, последнем жесте, — а затем обе фигуры начали таять. Такседо Маск сделал резкий шаг вперёд, его маска не скрывала шока. Плащ взметнулся за спиной. — Нет! — крикнула Сейлор Мун, протягивая руку туда, где уже ничего не было. Её голос сорвался на хрип. — Харука! Мичиру! Но было поздно. Вспышка — ослепительная, беззвучная, неестественная. Такая, после которой в глазах остаются белые пятна, а в ушах — звон. А когда свет рассеялся, там, где только что стояли Харука Тено, Мичиру Кайо и молча наблюдающая за всем Сецуна Мейо, осталась лишь пустота. Ни клочка ткани. Ни звука. Ни следа. Они просто исчезли. Словно их никогда и не было. В мертвой тишине разрушенного зала — такой плотной, что её можно было резать ножом, — остались лишь пятеро ошеломлённых внутренних воинов, Такседо Маск и маленькая розоволосая девочка в матроске. Ами прижала ладони к лицу, её плечи вздрагивали. Рей уставилась в пустоту, не в силах вымолвить ни слова. Макото медленно осела на обломки скамьи, словно ноги отказали ей. Минако стояла, раскрыв рот, и слёзы текли по её щекам без единого звука. Чиби Мун медленно обвела взглядом опустевшее место — там, где ещё секунду назад были трое воинов. Потом посмотрела на бледное, полное ужаса и непонимания лицо своей матери. На лицо женщины, которая только что нашла в себе силы, а теперь смотрела в пустоту дрожащими глазами. — Мама? — тоненький, потерянный голосок прозвучал громче любого крика, разрезая тишину, как осколок стекла. — …Куда они все пропали? Никто не ответил. Потому что никто не знал. Ветер завывал в разбитых окнах концертного зала, разнося пыль и ноты с порванных листов партитуры. А в центре этого хаоса, среди осколков света и тьмы, стояла Сейлор Мун — и впервые за долгое время она поняла, что понятия не имеет, что делать дальше. Продолжение следует…