Со стороны невесты

      Когда Алина получила приглашение на свадьбу, она сперва не поверила. Женя заморочилась и отправила курьера с настоящим бумажным конвертом. Алина просто бросила его на стол, где тот пролежал пару часов, прежде чем она нашла в себе силы, чтобы взять его в руки.       Она долго смотрела на него, не решаясь вскрыть, будто внутри был не кусочек картона, а маленькая бомба, ну, или, как минимум, Сибирская язва. Она никогда всерьез не думала, что Женя еë позовет. Эта мысль даже не приходила ей в голову среди всех прочих мучительных мыслей о том дне. И этот до жути правильный жест казался ей самой изощренной пыткой.       Она осторожно открепила сургучную печать и вытащила прямоугольник плотного картона с золотым теснением. Глаза быстро пробежались по витиеватым буквам. Тело Алины отреагировало первым, пока разум ещë цеплялся за неверие. Сначала просто лëгкий озноб, пробежавший по коже. Потом внезапный приступ тошноты, заставивший ухватиться за край стола. В горле встал ком, а желудок сжался в болезненный узел. Аппетит исчез мгновенно, словно его и не было никогда. Сама мысль о еде, о празднике, о фуршете и свадебном торте вызывала отвращение. Как можно было что-то праздновать, когда внутри всë рушилось?       Она стояла, опершись о край стола, и ждала, пока волна дурноты отступит, оставив после себя лишь ледяную пустоту в животе и слабость в коленях. Затем в голове зазвучала первая фраза, заученная до боли, потому что Алина убеждала себя в этом последнее время: «Я должна быть счастлива за неë». Она повторила еë про себя, потом шёпотом, пытаясь вложить в слова хоть каплю искренности и поверить в них. И на секунду ей это почти удалось — всплыло тëплое воспоминание о Женином смехе, о том, как сияли еë глаза. Короткая вспышка радости, а следом неумолимо накатила другая волна — состоящая из стыда и злости, направленной только на саму себя.       Стыда за свою «неправильную» боль, за то, что она не может просто радоваться, как настоящий друг. И злости — «почему я не могу быть просто хорошим другом? Почему я всегда должна хотеть большего?» — твердил ядовитый шëпот внутри, полный такого отвращения к себе, что тошнить начинало ещë сильнее. Она чувствовала себя уродливой, сломанной, неспособной на простое и светлое чувство.       Это был тот самый внутренний раскол, который разрывал Алину на части. С одной стороны — это светлое чувство к Жене, которое жило в ней с самой юности, такое знакомое и уютное, как дом. А с другой — острая, режущая боль потери, которая отрицала всë. И между ними не было моста, только пропасть. Она знала, всегда знала, что никогда не станет женой Жени. Их история никогда не сложилась бы в семью, в общий быт и планы на будущее. Максимум, на что они были обречены — это редкие, вырванные у жизни встречи, где они могли бы целоваться в темноте чужой квартиры, а утром снова делать вид, что почти не знакомы или вести себя как давние подруги. Женя любила злоупотреблять этой возможностью — то приближаться, то отстраняться, оставляя Алину в вечно подвешенном состоянии между отчаянием и надеждой.       Это была игра, в которой правила писала только Женя, а Алина лишь следовала им, каждый раз теряя себя по кусочку.       Но знание и понимание всей этой болезненной динамики их отношений не делало боль меньше. Было невыносимо больно именно потому, что даже такой вырванный, такой тайный и неполноценный вариант их отношений теперь навсегда закрывался. Эта дверь, в которую она иногда могла постучаться, пусть даже еë редко открывали, теперь захлопнулась наглухо.       И от этого нового одиночества в мире, где Женя существовала, но принадлежала другому, сердце сжималось с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвётся на части. Боль заполняла всë пространство, не оставляя места даже для того, чтобы лëгкие могли раскрыться и вобрать в себя глоток воздуха.       Алина чувствовала себя уничтоженной.

***

      Примерно за неделю до дня «Х» Алина попыталась собраться с силами — нужно было выбрать образ, в котором она явится на это… Язык не поворачивался назвать это «торжеством». Она вызвонила Аню, потому что определиться самой было почти нереально, да и присутствие подруги явно бы пошло на пользу Алининым нервам. К тому же, Аня тоже была приглашена.       К вечеру, когда свет за окном начал темнеть, превращаясь в сумерки, к Алине приехала Аня. Она принесла с собой аромат сладкой выпечки, свежесть улицы и ту ненавязчивую уверенность, которая всегда исходила от неë в трудные моменты. Не говоря лишних слов, Аня повесила кофту, прошла на кухню, положила пакет с выпечкой на стол и юркнула в комнату к Алине. Она застала Алину посреди хаоса — распахнутый шкаф, горы одежды на кровати, несколько платьев, уже забракованных, валялись на полу.       Аня просто села на край кровати, отломила кусок шоколадки, которую принесла с собой, протянула его подруге и кивнула на гардероб.       — Ну что, приступим? Давай посмотрим, что у тебя тут есть для такого «радостного» события.       Алина кивнула на автомате и снова уставилась на вешалки. Процесс выбора наряда превратился в нечто сюрреалистичное. Она перебирала платья, блузки, юбки с маниакальной тщательностью, будто от этого куска ткани зависело что-то гораздо большее, чем просто самоощущение. Она вглядывалась в зеркало, прикладывая то одно, то другое, еë взгляд был пустым и сосредоточенным одновременно. В глазах стояли слëзы, которые Аня, как самая верная подруга, не могла упустить из виду.       Алина искала что-то невозможное — наряд, который скроет всю еë боль, сделает невидимой или, наоборот, неприлично прекрасной. Такой, что все взгляды будут направлены на неë. Она готовилась с таким отчаянием, будто это была еë собственная свадьба, а не день, когда она навсегда должна была стать просто гостем в жизни Жени. Просто подругой.       — Чëрт, это невозможно уже, — Алина швырнула очередное платье на пол и резким движением утëрла слëзы с щëк.       Ей не нравилось всë. Начиная от нарядов в гардеробе — заканчивая комом слëз в горле, который заставлял голос дрожать. Ей не нравился сам факт свадьбы.       Каждое движение было наполнено горечью: вот это платье Женя когда-то сказала, что ей идет, а в этой юбке они однажды вместе ходили в кино. Эту блузку Женя однажды чуть не порвала, когда пыталась в порыве страсти стянуть еë через голову, не расстëгивая пуговиц. Этот вельветовый костюм она особенно хвалила и даже сделала фото на свой телефон. Каждая вещь была призраком прошлого. У Алины на секунду промелькнула мысль о том, что самым правильным решением было бы сжечь всю эту одежду к чертям.       — Алин, ну она же жива, — мягко произнесла Аня, наблюдая, как подруга в очередной раз швырнула на пол шëлковую блузку и громко шмыгнула носом. — Оплакиваешь еë так, будто она умерла.       Фраза повисла в воздухе. Аня была права и Алина это понимала, но признавать крайне не хотела. Ей просто хотелось плакать — и это тоже нормально. Алина замерла, сжимая в руках тëмно-синее платье, которое так и ни разу и не надела. Потом резко, с силой, которой в ней, казалось, уже не осталось, швырнула и его. Ткань бесшумно упала на ковëр.       Алина медленно сползла по стенке, подтянула колени к груди и запустила пальцы в собственные волосы, сжимая их у корней, будто пыталась физически вытащить из головы навязчивые мысли.       — Ты не понимаешь, — хрипло прошептала она и в очередной раз шмыгнула носом.       — Уверена? — как-то грустно хмыкнула Аня, с любопытством склонив голову.       Она понимала лучше, чем кто-либо. Почти два года назад через это прошла она сама. Когда еë Саша надела белое платье. Аня тогда тоже сидела на полу в своей комнате, разрываясь между желанием быть счастливой за человека, которого любила, и ощущением, что мир рухнул. Теперь у Саши был ребенок, и они всë ещë общались. Они стали образцовыми подругами, аккуратно и старательно закопав своë прошлое в глубинах памяти, притворившись, что той влюбленности, тех поцелуев в темноте и дрожащих признаний, сказанных шёпотом между делом, никогда не было. Они привыкли. Подстроились под новые обстоятельства. Вернее — Аня подстроилась.       — Прости, — прошептала Алина, закрыв лицо руками. Она поняла, что осеклась. Боль не давала права ранить того, кто пришëл помочь.       Аня в ответ лишь пожала плечами. Она спокойно встала с кровати, перешагнула через груду одежды и опустилась перед Алиной на колени. Она мягко опустила свои тёплые ладони на вздрагивающие колени Алины, а потом одной рукой бережно взяла еë за лицо, заставляя поднять голову. Подушечками больших пальцев она осторожно смахнула мокрые дорожки слëз с Алининых щёк.       — К этому привыкаешь, — тихо сказала Аня, глядя прямо в глаза. В еë голосе не было ни фальшивого оптимизма, ни жалкого утешения. — Потом начинает казаться, что так было всегда. И что это… Правильно? Главное — себя в этом убедить.       — Дерьмовые советы, Ань, — Алина шмыгнула носом, губы дрогнули в чëм-то среднем между усмешкой и новой волной слëз. Она тяжело выдохнула. — И как? Убедила?       Уголки губ Ани дрогнули, попытавшись сложиться в грустную улыбку. Она снова провела пальцами по щеке подруги, стирая новые слëзы.       — В процессе, — призналась она честно. — А теперь давай, соберись. Ты должна сиять. Не для неë, — Аня сделала небольшую, но важную паузу, — а вопреки. Вопреки всему. Поэтому нам нужно выбрать тебе самый потрясающий наряд. Такой, чтобы ты, войдя туда, чувствовала себя королевой, которой просто немного не повезло. Вставай.       Она потянула Алину за руки, помогая ей подняться с пола. И они снова вернулись к гардеробу. Теперь Аня активно помогала: вытаскивала варианты, прикидывала сочетания, говорила «нет» слишком грустным цветам и «да» тому, что делало Алину ярче.       Они продолжали перебирать вещи. Каждое платье, каждая юбка теперь казались Алине не просто неудачными, а какими-то чужими, надетыми на чужое тело. Зеркало отражало не еë, а какую-то потерянную, измученную тень. В воздухе витал запах парфюма, пыли с верхних полок и нарастающего отчаяния. Алина опустила руки, отпустив шëлковый шлейф очередного наряда, и, обхватив себя за плечи, медленно опустилась обратно на край кровати, проваливаясь в груду отброшенных вариантов.       — Может, просто соврать, что заболела, и отправить подарок курьером? — выдохнула она. Она перевела взгляд на окно, будто в вечерней темноте можно было найти выход. — Скажу, что температура, горло… Она же не станет проверять.       Аня, стоявшая у шкафа с очередной парой платьев на вешалке, замерла. Она медленно повернулась. В еë глазах не было осуждения, была решимость, смешанная с пониманием, выстраданным на своём собственном опыте.       — Алин, не начинай. Вспомни меня. Вспомни, как я тогда металась между желанием сбежать на край света и желанием быть рядом. Сбежать — это не выход. Это только отложит боль, да еще и приправит еë чувством вины за трусость.       — Ты сильнее меня, — прошептала Алина, отводя взгляд. Она сжимала в пальцах край пододеяльника. — И у вас с Сашей… Всё было иначе. Вы были настоящими «подругами». Вы не воевали, не дразнили друг друга годами, не игнорировали, не задевали раны и не играли в кошки-мышки. У вас была… Чистая и честная история. А у нас с Женей — только одни руины и горы недосказанности.       Они начали говорить, но этот разговор уже был не о платьях. Это было ковыряние в Алининой ране, медленное и мучительное. Такое, от которого все пальцы заливало кровью. Алину начало тошнить по-настоящему — не только от этой бесконечной одежды, от блеска упаковочной бумаги для подарка, валявшейся в углу, от самого слова «свадьба». Еë тошнило от всей этой атмосферы, в которую ей предстояло вписаться с улыбкой. Ей хотелось только одного: рухнуть на пол, свернуться калачиком и позволить этой апатии поглотить себя, унести туда, где ничего не надо решать и не надо никуда идти.       — Может, она отправила мне это приглашение, чтобы поиздеваться? Зачем я ей? Чтобы лишний раз напомнить себе о своих грехах? Или чтобы потешить самолюбие — смотри, мол, даже та, кого я мучила, придëт меня поздравить?       Аня тяжело вздохнула и села рядом, отодвинув в сторону кучу одежды. Она взяла руку Алины в свои ладони.       — Давай не будем строить теории заговора, хорошо? Вы знакомы с детства. У вас такая история. Сложная, да, больная, но ваша. И в этой истории будто бы не позвать тебя на свадьбу было бы… Странно. Почти что оскорбительно по отношению ко всему, что было. Даже к плохому. В первую очередь — оскорбительно по отношению к тебе, Алин.       — «Такая история», — фыркнула Алина. В этом жесте была вся горькая ирония над самой собой и над этим громоздким, неудобным словом «история», которое покрывало собой годы слëз, надежд и молчания.       — Не язви, Алин, — Аня слегка сжала еë пальцы. — Женя не чудовище. И ты не чудовище. Вы обе — просто взрослые, запутавшиеся люди. И сейчас, отправляя это приглашение, она, возможно, пытается проявить то самое взрослое уважение. К тебе, к вашему прошлому. Чтобы не осталось недосказанности в день, который должен стать для неë новым началом. Может, она хочет, чтобы ты стала частью этого? Хочет видеть тебя на одном из важных событий своей жизни, Алин. Посмотри на это с такой стороны, а не со стороны «вот ужас, она надо мной издевается и вообще ненавидит».       Они ещë немного помолчали, а потом снова вернулись к распахнутому гардеробу. И, почти мистическим образом, нашли. Платье висело сбоку, его не замечали из-за тëмного цвета. Но это был не траурный чëрный, а глубокий, бархатистый цвет ночного неба, индиго, отливающий при свете едва уловимым шëлковым блеском. Простой покрой, подол чуть ниже колена, открытые плечи и тонкие бретели. Ничего лишнего. Оно не было вызывающим или, наоборот, скромным. Оно просто было идеальным.       К нему подобрали туфли — не слишком высокий, но изящный каблук, на котором можно было и простоять весь вечер, и не потерять чувство собственного достоинства, если вдруг ноги подкосятся. И затем Аня взялась за наброски причëсок. Она настаивала на распущенных волосах без литра лака.       — Собранные волосы сделают тебя скованной, как будто ты и правда в железных доспехах, — убеждала она, расчëсывая пряди Алины. — А тебе нужно выглядеть живой и свободной, даже если внутри всë иначе.       Она уложила короткие локоны мягкими волнами, а с одной стороны, у виска, захватила небольшую прядь и закрепила еë изящной заколкой, с сияющим камнем, который отблëскивал в тëмных волосах.       Аня, собрав с кровати и пола кучу отвергнутых вариантов, стала аккуратно развешивать их обратно. Алина просто наблюдала за этим, пытаясь успокоить своë ноющее сердце. Главный предатель.       — Ладно, генеральная репетиция завершена, — наконец сказала Аня, щëлкнув дверцей шкафа. — Теперь пауза. Идëм на кухню, я принесла самую вкусную выпечку.       Они переместились в кухню, где свет был теплее и уютнее. Алина на автомате достала заварник, насыпала ложку любимого крупнолистового чая с жасмином — его аромат всегда ассоциировался у неë с медленными и безопасными вечерами. Она залила листья горячей водой и наблюдала, как они медленно раскручивались, придавая прозрачной жидкости лёгкий золотистый оттенок. Эти простые действия успокоили дрожь в пальцах. Она поставила на стол две чашки, села напротив Ани и разлила чай. Пар тонкими струйками поднимался в воздух.       Они пили молча первые несколько минут. Горячая жидкость обжигала губы, но этот дискомфорт был почти приятным — он был реальным, в отличие от призрачной боли, гнездившейся где-то в грудной клетке.       — Иногда я думаю, что если бы поступала правильно… То этого всего бы не случилось. Если бы я была хоть чуть смелее, чуть наглее. Может, тогда бы у нас получилось. Не знаю. Хотя что это — «получилось»? — она горько усмехнулась, наконец переведя взгляд на Аню. — Мы бы не стали строить семью, я это знаю. Но, может, хоть что-то. Хоть какая-то ясность. А не эта вечная неопределенность, которая теперь всë равно закончилась, да ещë и таким вот… Официальным и радикальным способом.       Она опустила ладонь на прохладную поверхность столешницы и начала водить по ней подушечками пальцев, будто пыталась нащупать невидимый рисунок, схему своих ошибок.       — Могу вечность об этом думать, — продолжила Алина. — О том, что я сделала не так. Где свернула не туда. Какое слово не сказала, какой взгляд не поймала. Что могло бы спасти… Нас? Или… Хотя бы меня? От этого чувства, что я проиграла игру, в которой даже правил-то не знала.       Аня слушала, не перебивая, обхватив свою чашку двумя ладонями. Еë лицо было серьëзным и печальным. Она знала этот путь. Когда боль от потери Саши была острой, она тоже прокручивала в голове тысячи альтернативных сценариев. Что если бы призналась раньше? Что если бы не испугалась? Что если бы была другой — более яркой, более уверенной, более настойчивой, более… Дерзкой?       Аня тяжело вздохнула, и этот вздох был полон понимания. Она медленно опустила свою тëплую ладонь поверх холодных пальцев Алины и мягко сжала их, остановив их бессмысленное скольжение по стеклу.       — Знаешь, — сказала Аня очень тихо, — все эти «если бы»… Они как призраки. Их не поймаешь, не изменишь ими прошлое. Они только съедают изнутри, заставляя жить в мире, которого не было и уже никогда не будет.       Она посмотрела прямо в глаза Алине.       — И эта боль… Она не уходит от чужих слов. Не растворяется от хороших советов. Она не сдаëтся, пока ты сама не переживешь еë до самого дна. Не проползешь еë на коленях, не наглотаешься этой горечи, не устанешь от неë так, что даже слëз не останется. И только тогда, когда ты уже будешь уверена, что сломалась окончательно, она… Не исчезнет, нет. Но сделает шаг назад. И появится немного воздуха, совсем чуть-чуть.       Аня отпустила еë руку и отпила чаю. В кухне снова повисло молчание. Они сидели вдвоëм в тëплом свете кухонной лампы. Две девушки с разбитыми сердцами в разной степени заживления.

***

      Ночь перед свадьбой была особенно отвратительной. Алина тянула время так, как могла, словно это могло отсрочить торжество, могло изменить Женино решение.       Она лежала в кровати, уткнувшись лицом в подушку, но сон всë никак не приходил. Казалось, сама тишина в комнате гудела тревожностью, которая напоминала улей с пчëлами. Алина ворочалась, сбрасывала одеяло, чтобы справиться с внезапным жаром, затем натягивала его обратно, когда по коже пробегал озноб. Простыни мялись под ней, становясь то колючими, то невыносимо скользкими. Она зажмуривалась, пытаясь силой воли отогнать наступающее утро, но за веками тут же вспыхивали кадры будущего дня: она входит в зал, видит Женю в белом, их взгляды встречаются, и она видит в еë глазах… Что? Равнодушие? Сожаление? Триумф? Или просто вежливость? Последнего, будто бы, не хотелось больше всего.       От этих картинок начинало мутить. Тошнота подкатывала комком к горлу. Алина глотала воздух, пытаясь унять спазм, и чувствовала, как по спине бежал холодный пот. Это были не просто нервы. Это был физический протест всего еë тела против завтрашнего дня.       И, как назло, в голове шумом загалдели все навязчивые мысли, которые Алина так тщательно пыталась заткнуть днëм. Они нашептывали, перебивая друг друга, создавая в голове невыносимый гул.       «Что он дал ей такого, чего не могла дать я?» — шипел один ядовитый голос. И ум тотчас же начинал лихорадочно рисовать портрет незнакомца: надëжный, стабильный, талантливый. Человек, который не боится слов «семья», «будущее», «любовь». А она, Алина, что она могла дать? Только сложность. Только историю, полную недомолвок, отступлений и боли. Тепло, которое обжигало, а не согревало. Могла ли она быть такой же… Правильной? Такой же лëгкой для жизни?       И за этим следовало другое, ещë более уничтожающее чувство — собственной «неправильности». Оно оседало в груди тяжким грузом. Ощущение, будто она с самого начала была сломана, не обладала тем, что требовалось для счастья с Женей. Если бы она была другой — более сдержанной, более смелой, более… «Подходящей» — какой-то идеальной версией себя, которая, возможно, и существовала где-то в параллельной вселенной. Может, тогда исход был бы иным. Может, тогда она сейчас засыпала бы не одна, а в ожидании своего собственного счастья, а не в преддверии чужого.       Слëзы, которые она весь день сдерживала, теперь текли по щекам, впитываясь в наволочку. Она даже не всхлипывала, просто лежала и молча заливала всю подушку слезами.       Телефон, который лежал на тумбе, вспыхнул. Мелькнуло уведомление. Алина, почти не думая, потянулась к нему. Яркий свет резал глаза. Она бездумно листала ленту, ничего не видя, просто чтобы занять пальцы, отвлечь хоть на секунду зациклившийся мозг.       И почти сразу пришло сообщение. От Ани. Анютик Алина, сколько можно сидеть в телефоне. Выключи его и ложись спать. Завтра будешь с опухшим лицом и красными глазами. Это не тот образ, который мы планировали. 02:02       Алина поджала губы. Еë пальцы дрожали, когда она набирала ответ. Каждая буква давалась с усилием.

Алина

Мне плевать. Она на меня даже не посмотрит. Какая разница, какой я буду, в чëм я буду и буду ли я вообще.

02:02

      Она отправила и тут же пожалела, но удалять сообщение было уже поздно. Взгляд снова затуманился — слëзы прилили к глазам в очередной раз. На экране замигали три точки, показывающие, что Аня печатала ответ. Анютик Снова начинаешь? Алин, послушай меня. Она сама тебя пригласила. Своей рукой написала твоë имя на конверте. Она знала, что посылает его тебе. Это значит, что твое присутствие — имеет для неë значение. Как бы там ни было, как бы сложно ни было — оно имеет значение, понимаешь? 02:04       Алина прочитала сообщение раз, потом ещë раз. Слова Ани должны были утешать, но они лишь ранили по-новому. «Имеет значение» — какое, чëрт возьми, значение? Как экспонат в музее прошлого? Как живое напоминание о том, через что она прошла? Как главный экзамен на собственную выдержку?       Она вытерла ладонью мокрые щëки и принялась печатать.

Алина

Не обнадёживай меня. Всё это — бесполезно. Всё, что было, и всё, что будет завтра. Просто формальность. Ложусь.

02:06

      Она швырнула телефон на тумбочку, но через минуту, всë же потянулась к нему снова. Дрожащими пальцами нащупала спутанный провод зарядки и подключила телефон, предварительно отключив звук и вибрацию. Оставалась только она и всепоглощающая тишина комнаты, нарушаемая лишь далëким гулом ночного города и бешеным стуком собственного сердца в ушах.       Алине, как и всем людям на свете, хотелось быть избранной. Не первой среди многих, а единственной. Быть непохожей, незаменимой, той, чьё присутствие окрашивает мир в другие цвета. Она верила, что в глубине своей запутанной истории с Женей прячется именно эта возможность — что за всеми ссорами, недомолвками и годами мучительной неопределенности скрывается какое-то тайное признание, какая-то уникальная связь, которую Женя не смогла бы найти ни с кем другим. Алина была в этом уверена. Она лелеяла эту надежду, как самый хрупкий цветок, и Женя поливала его редкими каплями внимания, полунамеками, случайными прикосновениями, которые потом по ночам Алина разбирала на атомы, пытаясь найти в них скрытый смысл.       Ведь она не плохая. Алина добрая — всегда готовая выслушать, прийти на помощь, отдать последнее. Отзывчивая — еë сердце сжималось от чужой боли, как от своей собственной. Любящая — она умела любить глубоко, преданно и самоотверженно, готовая раствориться в другом человеке, отдав ему все свои эмоции, мысли и мечты. Красивая — она ловила на себе взгляды на улице, и в зеркале иногда видела нечто, что могло бы нравиться и другим. Талантливая — у неë были свои увлечения, свой внутренний мир, которым она, в теории, могла бы делиться. Она бы сделала всë для чужого счастья. А для Жениного счастья — так и вовсе готова была поменять небо с землëй местами. Она бы училась готовить еë любимые блюда, терпела бы еë переменчивое настроение, вдохновляла, поддерживала, была бы тихой гаванью и весëлым попутчиком. Она отдала бы всю себя.       Но жизнь, как выяснялось, была слепа и жестока. Мир был несправедлив. Он не выбирал самых добрых, самых любящих, готовых отдать себя. Он выбирал по каким-то своим, неведомым и циничным критериям совместимости, удобства, простоты или просто случая — как чëртовы анкеты на сайтах для знакомств. И больше всего этот мир, казалось, любил одно — ранить. Ранить именно тех, кто открыт, кто чувствует глубже и любит сильнее. Превращать их лучшие качества в мишени и уязвимые места, по которым вечно прилетало. Еë доброту — в слабость, которую можно использовать. Еë любовь — в навязчивость, от которой можно отстраниться. Еë готовность отдать всë — в нечто, не стоящее ответной цены.       Слëзы текли снова, но теперь это были не истеричные рыдания, а тихие всхлипы, которые смешались с горьким осознанием. Алина понимала всë. Понимала несправедливость устройства вселенной. Понимала, что еë достоинства не были валютой, на которую можно купить чужое сердце. Понимала, что все еë «плюсы» разбились о простую реальность: Женя выбрала другого. И в этой реальности нигде не было места для Алины, кроме как на жестком, неудобном стуле в банкетном зале.       Изможденная долгим напряжением и этим потоком ужасных мыслей, еë сознание начало медленно отключаться. Слëзы продолжали катиться по вискам, впитываясь в волосы и наволочку, но веки становились тяжëлыми. Она вцепилась в край одеяла с такой силой, что пальцы побелели. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь рваным дыханием Алины.

***

      Этот день настал. Он был солнечным и ясным — как назло. Алина проснулась от собственного тревожного сердцебиения ещë до будильника, и с первой же секунды осознала — сегодня тот самый день. По телу прокатился липкий пот. Всë внутри сжалось в один болезненный узел.       Процесс сборов превратился в медленную и мучительную пытку. Каждое движение требовало невероятных усилий. Она надела то самое платье — ткань холодно скользнула по коже, и Алина поймала себя на мысли, что это ощущение похоже на морозные объятия. Она подошла к зеркалу.       Отражение было прекрасным и абсолютно чужим. Силуэт платья подчеркивал линии еë тела, тëмный цвет делал кожу фарфоровой, а глубокий вырез у плеч казался одновременно дерзким и уязвимым. Но глаза… Глаза никогда не лгали, они были пустыми, огромными и полными такого немого ужаса, что она не могла смотреть на них долго.       Она взяла кисть для румян, но рука дрогнула. Первая слеза упала точно на сухую текстуру, оставив некрасивый развод. Она смахнула еë, сделала вдох и попыталась снова. Вторая слеза покатилась уже по линии консиллера под глазом, оставив мокрую дорожку. Она зажмурилась, стиснула зубы, чувствуя, как комок отчаяния подкатывал к горлу. С третьей попытки, нанося тени быстрыми, почти агрессивными движениями и используя водостойкую тушь, ей удалось закончить. Макияж получился безупречным. Под ним скрывалось всё.       Аня приехала за ней, одетая в элегантное, но нейтральное платье-футляр. Она оценивающе посмотрела на Алину, кивнула без лишних слов — «Ты справишься», и они вышли.       Дорога в машине прошла в гулкой тишине. Алина смотрела в окно, не видя улиц, сжимая на коленях коробку с подарком. Он был не просто дорогим, он был невероятно дорогим. Внушительных размеров коробка, внутри которой: пара изящных хрустальных флаконов для духов и ювелирный комплект с ожерельем и серьгами от Cartier. Это была еë последняя, отчаянная попытка что-то «дать» Жене. Вложить в холодный металл и хрусталь всю ту любовь, которой не было места в сегодняшней церемонии.       Когда они подъехали к месту — красивому, светлому лофту на роскошной полянке, украшенному гирляндами и цветами, — Алину накрыло.       Это была не просто волна, а целый океан паники. Ноги в изящных туфлях на каблуках вдруг стали ватными. Они дрожали так, что Алина боялась сделать шаг, казалось, что упадëт сразу же. Ей пришлось схватиться за дверцу машины, чтобы не упасть. В ушах зазвенело, звуки свадебной суеты — смех, музыка, звон бокалов — доносились будто из-под толстого слоя воды. Она видела наряжённых людей, улыбки, вспышки фотокамер, и всё это казалось театральной декорацией к еë личной казни.       И самый главный животный страх, который сидел в ней глубже всего, поднялся из самой тёмной глубины, сдавив горло — боязнь увидеть еë счастливой с другим. До этого момента это были лишь абстрактные, мучительные мысли. Теперь это должно было стать реальностью. Она должна была увидеть Женю, свою Женю, с сияющими глазами, с улыбкой, которая не для неë. Увидеть, как та поправляет фату, глядя на него. Услышать еë счастливый смех, вызванный его глупой шуткой. Поймать еë взгляд, полный той самой любви, нежности и признательности, о которой Алина мечтала все эти годы, но направленный в другую сторону. На незнакомого мужчину в смокинге. Представить это — было самым болезненным. Это было хуже, чем крик, хуже, чем физическая боль. Это было внутреннее разрушение, когда рушится последняя, тайная надежда, что где-то в глубине души Женя всë ещë принадлежит их общей, пусть и несчастливой, истории.       Аня мягко коснулась еë локтя.       — Дыши, — сказала она тихо. — Просто дыши и иди. Шаг за шагом.       Алина сделала глубокий, неровный вдох. Зажала коробку с подарком так, что картон чуть прогнулся, и сделала первый шаг. Ноги подкашивались, сердце колотилось где-то в горле, но она шла. Она прошла мимо улыбающегося координатора, мимо столика с рассадкой, и, наконец, увидела стол с подарками. Он ломился от красивых коробок, конвертов и свëртков. Целая куча чужого, правильного, социально-одобряемого праздника. Она подошла и почти бесшумно поставила свою тяжëлую, изящную коробку в самый низ этой кучи. Последняя попытка что-то дать, еë последний истеричный крик, заглушенный шелестом упаковочной бумаги и общим гулом веселья. Еë подарок, еë любовь, еë боль — всë это теперь растворялось в общей массе свадебных благ, становясь невидимым, как и она сама надеялась стать. Она отвела руку, и еë пальцы на секунду повисли в воздухе, будто прощаясь не только с подарком, но и с частью самой себя. Потом она обернулась, чтобы войти в зал, где уже звучала музыка и где еë ждало самое трудное зрелище в еë жизни.       Церемония проходила в светлом пространстве лофта, где высокие окна заливали всë мягким, рассеянным светом. Стулья для гостей были расставлены рядами перед лëгкой деревянной аркой, увитой белыми розами и зеленью. Алина села рядом с Аней, с краю ряда, почти за колонной — не для того, чтобы спрятаться (спрятаться было невозможно), а чтобы иметь хоть какую-то преграду и опору для взгляда, когда станет совсем невыносимо.       Музыка сменилась — зазвучали торжественные, узнаваемые аккорды свадебного марша. В зале воцарилась тишина, полная ожидания и умиления. И тогда появилась она. Женя.       Алина перестала дышать. Все звуки исчезли, мир сжался до одной фигуры в белом платье. Оно было простым и совершенным одновременно, без лишних оборок, подчеркивая еë стройную, знакомую до боли фигуру. Фата, как лëгкое облако, ниспадала с тëмных волос, идеально уложенных волнами. Она шла медленно, держась за руку матери, и на еë лице была улыбка. Не та насмешливая улыбка, которую Алина знала так хорошо, а другая — спокойная, сияющая, какая-то… Взрослая. Улыбка человека, который находится именно там, где должен быть.       Алина чувствовала, как каждая мышца в еë теле напрягалась до дрожи. Она впилась ногтями в ладони, ощущая, как острая боль на секунду прорезала густой туман в голове. Она следила за каждым шагом, за тем, как складки платья колыхались, как свет играл на шëлке. Она искала в этом образе хоть тень сомнения, малейшую искру той старой, сложной Жени, но не находила. Перед ней был сияющий, цельный, новый человек.       Они стояли под аркой. Регистратор говорил что-то о любви, верности и судьбе. Слова пролетали мимо Алины, не задерживаясь ни на секунду. Она видела только профиль Жени, склоненный в сторону мужчины в смокинге. Видела, как тот смотрел на неë — взглядом, полным такого обожания и нежности, от которого у Алины свело желудок. Это был взгляд, который она сама мечтала ловить на себе тысячи раз. Взгляд, который делал человека центром вселенной.       Потом настал тот самый момент — «Объявляю вас мужем и женой. Вы можете поцеловать невесту». Жених бережно, почти с благоговением, приподнял фату. Его руки коснулись щëк Жени, и они поцеловались. Это не был стремительный или страстный поцелуй. Он был долгий и нежный. Поцелуй, который ставил точку в прошлой жизни и прокладывал начало новой. Алина видела, как сомкнулись их губы, как расслабились плечи Жени, как еë пальцы легли на лацканы его пиджака в жесте полного доверия и принадлежности.       Сердце Алины болезненно сжалось, а вдох застрял где-то в спазмированном горле.       По щекам Жени, из-под сомкнутых ресниц, медленно скатились две блестящие слезы. Они искрились в свете, падающем из окон, как алмазы. Слëзы счастья… Наверное. Алина хочет верить, что счастья, ведь слëзы горя она выплачет за двоих.       В этот момент что-то тëплое легло ей на колено — это была Анина рука. Она не погладила, не потрепала в жесте утешения — она просто мягко, но очень крепко сжала еë коленную чашечку, как будто пытаясь через это прикосновение передать опору, удержать еë от падения в какую-то бездну. Алина машинально перевела взгляд на подругу. Аня смотрела на пару под аркой, и на еë лице была правильная, лëгкая улыбка. Улыбка человека, который разделяет радость момента. Но еë глаза, мельком встретившиеся с Алиниными, были полны печали и понимания.       И тогда Алина почувствовала, как еë собственные мышцы лица, против еë воли, начали подрагивать. Под давлением этой руки на колене, под грузом необходимости быть идеальной, под страхом быть разоблаченной, еë губы дрогнули. Она натянула улыбку и это было невыносимое усилие. Улыбка получилась кривой, хрупкой, совершенно безжизненной — просто оскалом вежливости, маской, прилепленной к лицу, за которым бушевала катастрофа. Но со стороны, наверное, она просто выглядела как тронутая гостья, может быть, даже чуть более эмоциональная, чем остальные.       Пока все вокруг разразились аплодисментами, и новая семья, держась за руки, повернулась к залу, сияя, Алина сидела с этой застывшей улыбкой на лице, сжимая в одной руке сумочку до побелевших костяшек, а другой чувствуя спасительное прикосновение Ани. Она аплодировала вместе со всеми, но звук хлопков доносился до неë словно из-за толстого стекла. Она видела, как Женя, смеясь, ловит взгляды гостей, и на секунду их глаза встретились. Взгляд Жени скользнул по ней, задержался на миг — в нëм мелькнуло что-то сложное, может, благодарность за то, что она здесь, а может, просто лëгкое удивление. Но сияние и счастье тут же вернулись, переключившись на следующего гостя.       Потом настало время для привычного ритуала — букета невесты. Все выползли на улицу, где деревья были увешаны гирляндами. Организаторы расчистили пространство в центре украшенной поляны, и сюда с весëлым хихиканьем и притворным смущением стали собираться незамужние подруги Жени и родственницы. Аня осторожно тронула Алину за локоть, вопрос в еë глазах был предельно ясен: «Пойдешь?». Алина лишь едва заметно покачала головой, откинувшись на спинку стула. Она наблюдала, как девушки в ярких платьях толпятся, перешептываются, строят друг другу игривые гримасы, готовясь к прыжку. Они были частью этого праздника, его плотью и кровью. Она же чувствовала себя призраком, наблюдавшим за миром живых.       Женя, сияющая и чуть уставшая, встала в центр круга, повернулась к ним спиной. В еë руках был пышный, ароматный букетик белых роз, гортензий и эвкалипта, перевязанный шëлковой лентой цвета слоновой кости. Она оглянулась через плечо, еë взгляд скользнул по толпе — и на миг, всего на долю секунды, казалось, зацепился за Алину, сидящую вдалеке. Или это была лишь игра света и тени? Потом Женя улыбнулась своей беззаботной улыбкой и, сделав лëгкий, почти небрежный взмах рукой, перебросила букет через голову. Комок зелени и белых лепестков, казалось, замедлился в воздухе. Он описал дугу, и Алине на мгновение показалось, что траектория ведëт прямиком к ней. Еë тело инстинктивно напряглось, сердце замерло в груди, будто попав в ледяную ловушку. Нелепая, дикая мысль пронзила мозг: «Если поймаю, то…», но что «то»? Это ведь была не магия, а просто традиция. И любовь, которую она символизировала, была не для неë.       Букет пролетел над головами первого ряда девушек, мимо вытянутых рук, и с тихим шуршанием лепестков и листьев опустился не в еë пустые, безвольно лежащие на коленях ладони, а в цепкие, ожидающие руки какой-то высокой брюнетки — знакомой Жени, кажется, кузины со стороны жениха. Девушка вскрикнула от восторга, подняла трофей над головой, и все вокруг захлопали, засмеялись, начали еë обнимать. Предсказуемый и правильный исход — букет попал к той, кто хотел его поймать, кто верил в эту игру, кто был частью этого веселья.       Алина выдохнула, даже не заметив, что всë это время не дышала, задержав воздух в лëгких. Вместо облегчения пришла лишь пустота. Она не почувствовала ни досады, ни обиды, только странную прострацию, как будто она наблюдала за всем этим сквозь кривое зеркало. Аплодисменты, смех, поздравления — всë это было приглушëнным гулом, доносящимся из другого измерения. Она видела улыбки, видела, как поймавшая букет девушка кокетничает с парнем в углу, но не ощущала связи с этой реальностью. Еë сознание будто отключилось, оставив лишь оболочку, которая автоматически поддерживала лëгкую и нейтральную полуулыбку на лице — навык, отточенный за несколько часов этого адского марафона счастья.       После этого кульминационного, но для Алины пустого момента, праздник начал менять свою атмосферу. Формальность и скованность постепенно сошли на нет, растаяв под воздействием алкоголя, музыки и всеобщего желания расслабиться. Струнный квартет сменился диджеем, и тихую, фоновую классику вытеснили ритмичные, современные композиции. Свет приглушили, включили цветные прожекторы, которые выхватывали из темноты кружащиеся пары на танцполе, смеющиеся группы у барной стойки, оживлённые лица за столами.       Люди расстегнули пиджаки, сняли туфли, чтобы танцевать босиком. Жених уже был без галстука, с закатанными рукавами, говорил тост, полный дурацких шуток про свою новую жену, и зал хохотал. Женя, сбросившая каблуки, танцевала с подругами, запрокинув голову и зажмурившись от удовольствия. Она была красивой, живой, абсолютно счастливой в этой новой для себя роли.       Алина стояла за своим столиком, превратившись в тихого, почти невидимого наблюдателя. Она отодвинула тарелку с нетронутым десертом. Рядом Аня тихо беседовала с кем-то из знакомых, время от времени бросая на неë внимательный взгляд. Но даже эта связь с подругой казалась Алине сейчас какой-то далекой.       Гости постепенно разбрелись по залу: кто-то вернулся к столам, кто-то снова вышел курить, кто-то кружился в медленном танце под очередную композицию. Алина же не знала, куда себя деть. Не хотелось ни садиться, ни танцевать, ни разговаривать. Она просто стояла, глядя в одну точку, и чувствовала, как платье холодило вспотевшую спину, как пальцы онемели от напряжения, сжимавшего хрустальную ножку бокала. Вокруг кипела жизнь, но Алина была не в ней. Она была где-то рядом, как тень, как отражение, которое забыли стереть. В этом гаме чужого праздника она стала почти невидимой. Почти. Потому что именно в этот момент, когда очередная волна гостей схлынула в сторону бара, к ней подошла бабуля.       Алина не заметила её приближения. Просто вдруг рядом возникла маленькая сухонькая фигурка в нарядном платье с кружевным воротничком. Бабуля была невысокой, чуть сгорбленной, но очень бодрой. Седые волосы уложены в аккуратную причёску, на запястье поблёскивают старые, добротные часы. Она смотрела на Алину ясными глазами, в которых светилось то особое, бесцеремонное и одновременно тёплое любопытство, которое бывает только у очень пожилых людей на больших семейных торжествах.       — Прекрасная свадьба, да? — произнесла бабуля голосом, в котором слышалась и констатация факта, и нотка искреннего удовольствия. Она перевела взгляд на Женю, которая в этот момент что-то оживлённо объясняла официанту, потом на жениха, раскланивающегося с гостями. — И жених хороший… А вы с чьей стороны?       Алина вздрогнула от неожиданности. Этот простой, бытовой вопрос, прозвучавший в её запутанном, болезненном мире, показался ей почти неприличным по своей прямоте. Она прикусила губу — тот самый привычный жест, который помогал ей сдерживать слёзы и возвращал к реальности. Потом медленно перевела взгляд на пожилую женщину. В её морщинистом, добром лице не было ни капли любопытства к чужим драмам, только желание поддержать светский разговор, заполнить неловкую паузу.       Алина слабо и едва заметно улыбнулась. Улыбка вышла кривой, но у неё хватило сил её удержать.       — Невесты.       — Ах, — бабуля понимающе кивнула, будто эти слова всё объясняли. Она помолчала секунду, разглядывая Алину с головы до ног — платье, туфли, причёску, потерянный взгляд. — Красивая вы, девонька. Очень. И платье на вас что надо. Тëмное, но к лицу. Невесте, небось, подружка?       — Да, — тихо сказала Алина, хотя это было не совсем правдой. Но какая теперь разница. — Подружка.       — Ну и славно, — бабуля удовлетворённо улыбнулась. — А то молодёжь нынче всё больше по углам сидит, ни с кем не разговаривает. А свадьба — это же общее дело. Радость общая. Тут положено веселиться, а не грустить.       Алина опустила глаза. Мгновение казалось, что сейчас слёзы снова хлынут, но нет — глаза были сухими, только чуть жгло веки. Она сжала бокал сильнее, чувствуя, как хрусталь врезается в ладонь.       — Я стараюсь, — ответила она, и в этом слове «стараюсь» было всё: и её сегодняшнее пребывание здесь, и улыбка, которую она дарила Жене, и то, как она держалась, когда хотелось провалиться сквозь землю. — Просто… немного устала.       — Оно и видно, — бабуля мягко похлопала её по руке, чуть выше локтя. — Ничего, милая. Свадьба долгая, все к концу устанут. Ты главное поешь и не пей много, от шампанского только голова гудит, а легче не становится. Старая я, знаю.       Она ещё раз улыбнулась, кивнула и, не дожидаясь ответа, засеменила дальше — к столу, где её, видимо, ждали такие же пожилые родственницы. Алина осталась стоять, сжимая в пальцах бокал с уже потеплевшим шампанским, которое перекатывалось по дну, и смотрела ей вслед.       «Если бы всё было так просто», — подумала Алина. — «Если бы можно было просто поесть и перестать пить, и боль прошла бы. Если бы можно было объяснить какой-нибудь доброй бабуле, что ты плачешь не от усталости, а от того, что любишь невесту уже десять лет, а та только что вышла замуж за другого». Но она не сказала ничего. Только выдохнула, поправила волосы, упавшие на лицо, и обвела взглядом зал.       В дальнем углу она снова увидела Женю. Та поправляла причёску перед маленьким зеркальцем, и на секунду их взгляды снова встретились. Алина отвернулась первой и сделала глоток из пустого бокала. Там не было даже капли.       Наступил момент, которого Алина боялась и ждала одновременно — момент, когда она должна была подойти и поздравить. Это была последняя, самая трудная формальность, личный финиш её марафона выдержки. Она встала со стула, ощущая, как пол под ногами будто колеблется, и медленно направилась туда, где Женя, окруженная гостями, принимала поздравления.       Подходя, она сначала обратилась к нему, к мужу. Её рука, холодная и чуть влажная от волнения, сомкнулась вокруг его ладони в крепком, деловом рукопожатии, но это не было рукопожатием. Это было судорожным сжатием, бессознательным выплеском всей сдержанной энергии, всей боли, всей ярости от бессилия. Алина сжала его руку с такой силой, что его улыбка на миг дрогнула, превратившись в гримасу лëгкого недоумения и физического дискомфорта. Он почувствовал, как её пальцы впиваются в его кости, и рука начала ныть. Алина же ничего не замечала. Она боролась не за вежливость, а за свою жизнь — за то, чтобы просто стоять, дышать и не развалиться на части. Она кивнула и что-то пробормотала стандартное — «Поздравляю, счастья вам».       И вот он, муж, отвлёкся на кого-то, оставив Женю наедине с ней. На мгновение они остались в маленьком, зыбком пузыре посреди шумного зала. Алина почувствовала, как комок слёз подкатил к горлу с новой, невероятной силой. Она боялась, что сейчас разрыдается прямо у неё на плече, испортит всё, сделает что-то непоправимое, глупое, страстное. Она боялась разрушить этот хрупкий, праздничный мир. Но и уйти не могла. Ноги будто вросли в пол. Этот миг, этот последний островок «их» пространства, она не имела права просто так отдать.       — Спасибо, Алина. Рада тебя видеть, — тихо, почти шепотом произнесла Женя, и в её голосе не было ни игривости, ни отстранённости. Была какая-то новая, мягкая и каплю непривычная серьёзность.       И прежде чем Алина успела что-то ответить, Женя сама сделала шаг навстречу и обняла её. Не формально, не похлопывая по спине, а по-настоящему. И Алина, как последняя идиотка, нырнула в эти объятия. Она вжалась в Женю всем телом, ощутив под ладонями знакомый и любимый изгиб талии. Она сжала её так сильно, будто пыталась вдавить в себя, сделать частью собственной плоти. Она уткнулась носом в гладкую, тёплую кожу её шеи, в то место, где пульсировала жизнь, и вдохнула запах — дорогой, изысканный парфюм, смешанный с её собственным, неуловимо родным ароматом. Пока ещё её. Пока ещё не перекрытый чужим, мужским парфюмом, который скоро станет частью еë жизни.       Женя тихо хихикнула, и её тёплый и смущённый смех прозвучал прямо у Алины в локонах, чуть нарушая идеальную укладку.

I don't wanna get undressed

For a new person all over again

I don't wanna kiss someone else's neck

And have to pretend it's yours instead

      И они стояли так долго. Невероятно долго для обычных дружеских объятий на свадьбе. Женя не торопилась отстраняться. Она гладила Алину по спине широкими, успокаивающими движениями, и на её лице, которое Алина не видела, но чувствовала щекой, была нежная улыбка. Она позволяла Алине висеть на себе, позволяла держать её. Это была её последняя, молчаливая уступка их прошлому.       Наконец, уже от невероятного внутреннего напряжения, от страха перейти какую-то грань, Алина сделала шаг назад. Её руки сами собой оторвались от Жениной талии, хотя каждая клетка тела кричала «не надо». Это движение было похоже на срывание пластыря с раны — резко и очень больно. Казалось, что она теряет её навсегда, прямо сейчас, в этот миг. И это ощущение было хуже, чем любая ссора, любое долгое игнорирование, любой переезд в другую страну. Потому что Женя здесь. Но она не её. И никогда не будет.       — Как тебе праздник? — спросила Женя, будто пытаясь заполнить возникшую пустоту нормальным и безопасным вопросом. Она окинула взглядом танцующих гостей, а потом вернула свой взгляд к Алине, упираясь в её карие, слишком блестящие от непролитых слёз, глаза.       Алина не ответила сразу. Она просто смотрела ей в глаза. В те самые бесконечно любимые глаза, в которых когда-то тонула. Она не отпускала Женину руку, которую всё ещё держала. Её пальцы сжали тонкие изящные пальцы, но не те, на которых теперь сверкало обручальное кольцо, а другую руку. Будто это всё ещё была её Женя, та самая, из прошлого, которое только что окончательно умерло.       Они перебросились парой ничего не значащих фраз о музыке и еде. И тут Алина не выдержала. Всё, что копилось в ней, вырвалось наружу тихим и срывающимся шёпотом.       — Ты… Ты невероятно красивая сегодня.       Женя слегка смутилась, на её щеках выступил лёгкий румянец, и она слегка растерянно улыбнулась. И снова потянулась обнять. Она прижала Алину к себе, и в этот раз Алина, потеряв над собой контроль, едва ощутимо, почти неуловимо, коснулась губами её щеки. Это было не поцелуем, а скорее прикосновением, лёгким, как взмах крыльев бабочки. По-дружески, потому что по-другому они теперь не могли. Женя, ощутив это крошечное прикосновение, замерла на секунду, а потом тоже чмокнула Алину в щёку. Быстро, но осознанно.       И это ощущение — тёплое прикосновение её губ, обожгло Алину сильнее любого страстного поцелуя в прошлом. Сердце сделало в груди сальто, перевернулось, и по щекам разлился жаркий, стыдливый румянец. Это был последний подарок.       Они снова обнялись, и Женя, уже отстраняясь, тихо сказала:       — Спасибо за подарок. Он… Очень красивый. Не стоило так тратиться.       Алина лишь горько усмехнулась, в последний раз погладив Женю по спине через тонкую ткань платья. Она знала, что это — меньшее, что она могла сделать. Капля в море того, что она хотела отдать.       — Не за что, — прошептала она, и голос её дрогнул. Она собрала все силы, чтобы добавить то, что было по-настоящему важно: — Будь счастливой, умоляю тебя.       Женя в ответ тихо рассмеялась, снова уткнулась носом в её локоны и облегчённо выдохнула, цепляясь пальцами за вырез платья на спине Алины. И в этот момент Алина уже была на самой грани. Слёзы стояли в горле колючим комом, готовые хлынуть водопадом. Но, к счастью, Женю позвали. Ей пришлось отойти, обернувшись на прощание и одарив ещё одной улыбкой.       Алина осталась стоять одна, в том самом месте, где только что держала в объятиях всю свою погибшую вселенную. Она медленно подняла руку и коснулась щеки, там, где всё ещё теплел след поцелуя.       Праздник набирал силу. Музыка гремела так, что дрожали стёкла в высоких окнах лофта, цветные лучи прожекторов метались по танцполу, выхватывая мелькающие лица, взмах рук, блеск бокалов. Воздух был густым от смеси запахов: дорогого парфюма, горячего воска свечей, жареного мяса и сладкого аромата торта.       Алина стояла чуть в стороне от эпицентра этого веселья, прислонившись к прохладной бетонной колонне. Рядом Аня, исполняя роль социального щита, вела оживлённую беседу с какой-то знакомой девушкой — кажется, коллегой жениха. Аня кивала, смеялась в нужных местах, изящно взмахивала бокалом, но её плечо всегда было чуть развёрнуто к Алине, создавая невидимый барьер между ней и остальным миром.       Алина же не слышала ни слова из их разговора. Её внимание, как стрелка сломанного компаса, было неумолимо притянуто к одной точке в зале — к Жене. Весь день, каждый его миг, был для Алины лишь фоном для этого одного бесконечного наблюдения. Она следила за ней так, словно пыталась запечатлеть в памяти каждый кадр, каждое движение, чтобы потом, в бессонные ночи, прокручивать эту плёнку снова и снова.       Она видела, как Женя, скинув каблуки, танцевала с подругами, запрокинув голову и зажмурившись, полностью отдавшись ритму. Видела, как она, смеясь, что-то кричала на ухо своему теперь уже мужу, и тот, обняв её за плечи, целовал в висок. Видела, как она поправляла сбившуюся прядь волос, как пила шампанское, как её глаза искали в толпе то одного гостя, то другого, чтобы обменяться улыбкой. Алина ловила каждую её эмоцию: искренний смех, лёгкую усталость, промелькнувшую на секунду задумчивость. Она изучала её новый профиль счастливой женщины, её расслабленные жесты, её абсолютную принадлежность этому моменту и этому человеку рядом. Это наблюдение было одновременно пыткой и необходимостью — последней возможностью быть хоть как-то причастной к её жизни, даже в роли невидимого и страдающего свидетеля.

There's nothin' worse than seein' your lover

Moving on while you still suffer

      Потом начался плавный переход к банкетной части. Музыка стала тише. Гости, вспотевшие и раскрасневшиеся от танцев, потянулись к накрытым столам, уставленным хрусталём, серебром и изобилием блюд. Алина с Аней заняли свои места за одним из боковых столиков. Аня ловко освоилась, разложила салфетки, оценила меню. Алина же просто опустилась на стул, сдаваясь собственному изнеможению. Она смотрела на свою тарелку — белоснежный фарфор с золотой каймой, на котором лежало изящное холодное ассорти: ломтики лосося, спаржа, нежный паштет. Вид еды вызвал у неё не просто отсутствие аппетита, а физическое отвращение. Её желудок сжался в тугой, болезненный ком при одной мысли о том, чтобы что-то проглотить. Казалось, что любая пища, попав внутрь, смешается с той горечью, что заполнила всё её тело, и вызовет настоящий приступ тошноты.       Она отодвинула тарелку, взяла в руки бокал и просто вращала его, наблюдая, как кубики льда тихо звенели о хрусталь.       — Алина, — тихо произнесла Аня, прервав свой разговор с соседкой. — Тебе нужно поесть.       Алина даже не взглянула на неё, просто покачала головой, уставившись в ту же точку в центре зала, где Женя с мужем принимали поздравления за своим главным столом.       — Не могу, — выдохнула она тихо.       — Можешь, — Аня не спорила, лишь констатировала факт. Её тон был спокойным, но в нём появилась та самая материнская, не терпящая возражений твёрдость. Она положила свою руку поверх холодной руки Алины. — Ты не ела весь день. Ты пьешь шампанское на голодный желудок, и тебе станет плохо по-настоящему. Хуже, чем сейчас. Хочешь уйти пораньше — тебе нужны силы, чтобы добраться до дома. Поешь.       Алина медленно перевела на неё взгляд. В глазах Ани не было сочувствия, была решимость. Та самая, которая заставляла её вставать и идти на работу после бессонных ночей, которая помогала ей выносить боль.       — Я… Меня вырвет, — честно прошептала Алина и её голос сорвался.       — Не вырвет, — так же тихо парировала Аня. Она взяла вилку, отломила крошечный кусочек лосося с хлебцем и протянула его Алине. — Начни с этого. Маленький кусочек. Просто положи в рот и не думай.       Алина послушно взяла вилку, её пальцы дрожали. Она поднесла кусочек ко рту. Запах дымного лосося, обычно приятный, сейчас казался ей удушающим. Она закрыла глаза и заставила себя положить еду в рот. Вкус был странным, как будто она жевала бумагу. Она сделала несколько механических движений челюстями и, едва не подавившись, запила большим глотком шампанского. Алкоголь обжёг горло, но помог протолкнуть комок.       — Молодец, — одобрительно кивнула Аня, хваля словно ребёнка. — Ещё один.       И так, под её твёрдым контролем, Алина съела ещё несколько микроскопических кусочков.       Ближе к вечеру, когда за окнами уже сгустились сиреневые сумерки, а в зале зажглись сотни маленьких лампочек в гирляндах, создавая иллюзию звёздного неба, наступил момент, которого все ждали и которого Алина боялась — первый танец молодожёнов. Музыка сменилась на медленную мелодию, полную нежных нот. Гости притихли, отошли к краям зала, освобождая пространство в центре.       Алина сидела за своим столиком, словно прикованная к стулу. Перед ней стоял очередной бокал — она уже потеряла счёт, был ли это третий или пятый. Внутри плескалось что-то золотистое, возможно, остатки шампанского, возможно, уже сладкое десертное вино. Она не чувствовала его вкуса. Её рука сжимала тонкую ножку так сильно, что казалось, хрусталь вот-вот треснет, рассыплется и оставит глубокий порез на ладони, заставив кровь хлынуть алым ручьём. Всё её существо было сосредоточено на одной нечеловеческой задаче: проглотить тот огромный, колючий ком слёз, что застрял у неё в горле, давя на лёгкие и вызывая лёгкое, постоянное ощущение удушья. Каждый глоток воздуха давался с трудом.       Рядом сидела Аня. Она не пила уже давно, перейдя на минеральную воду. И сейчас она смотрела на танцпол с какой-то странной улыбкой. Её взгляд был направлен на Женю, но он словно смотрел сквозь неё. Может быть, у неё были свои флэшбеки. Свои призраки прошлого. Своя собственная свадьба «подруги», которую она пережила почти два года назад, и теперь это воспоминание накладывалось на текущую картинку, создавая сложный, болезненный коллаж в её сознании. Она понимала Алину с той стороны понимания, которая уже прошла через боль и превратилась в тихую, хроническую ноющую тяжесть где-то под сердцем.       Но Алина не видела сейчас Аниных переживаний. Весь её мир был сосредоточен на точке в центре, где под мягким светом софитов Женя, положив руку на плечо мужа, делала первые шаги в танце. Алина не могла отвести взгляда. Её зрачки были расширены от напряжения и, возможно, от алкоголя, который не приносил облегчения, а лишь делал боль острее и ярче. Она смотрела на жениха — теперь уже мужа. И в какой-то далёкой части своего сознания она его понимала. Потому что это была Женя. Восхитительная, привлекательная, невероятная Женя. Она была той силой притяжения, которая с лёгкостью ломала все законы, заставляла планеты сходить со своих орбит. В неё было тяжело не влюбиться. Тяжело не проиграть её чарам, её смеху, её пронзительному взгляду, её способности быть то ледяной, то обжигающе тёплой.       Алина выиграла олимпиаду, но в остальном — по полной провалилась. И вот он — победитель. Танцует с ней, мягко придерживая за талию, которую Алина сжимала всего пару часов назад с такой отчаянной силой, и касается носом еë бархатной щеки.

And I don't wanna learn another scent

I don't want the children of another man

To have the eyes of the girl I won't forget

I won't forget

      Алина не богата. И никогда не была. И поняла это лишь сейчас.       Она сжала зубы так сильно, что на мгновение в висках застучало. Свои губы, уже лишённые большей части помады, она кусала снова и снова, ощущая солоноватый привкус собственных слёз и остатков косметики. Это был маленький болевой сигнал, чтобы отвлечься от большего. Она шмыгнула носом едва слышно, стараясь втянуть обратно ту влагу, что грозила выплеснуться наружу. Затем запрокинула голову, уставившись в потолок, увешанный теми самыми гирляндами. Свет лампочек расплывался в её глазах в мутные радужные круги. Она пыталась заставить слёзы остаться в пределах глаз, не вытечь, не испортить и без того хрупкий макияж, не прочертить мокрых дорожек по щекам, которые бы всё выдали.       Но это было невозможно. Слёзы, не слушаясь, уже стояли в её глазах густой пеленой. Женино белое платье в её глазах превратилось в один сплошной, яркий, размытый блик с радужным гало вокруг.       Танец замедлялся, приближаясь к своему неизбежному и изящному финалу. Тянулись последние прощальные ноты, и пара в центре зала замерла в завершающей позе — Женя, слегка откинувшись на руку мужа, её профиль был обращён к гостям, улыбка застыла на губах, сияющая и безмятежная. В воздухе повисла пауза, насыщенная всеобщим умилением и ожиданием. Алина знала, что будет сейчас. Будут аплодисменты, а потом — второй поцелуй. Не тот под аркой, а этот спонтанный поцелуй для самих себя, а не для гостей. Этот поцелуй будет другим. Более интимным, более естественным, более… Настоящим.       И Алина поняла с абсолютной ясностью: этого она уже не переживёт. Она не сможет сохранить лицо, не сможет удержать ту хрупкую, натянутую улыбку. Её защита, и без того тонкая как паутина, порвётся окончательно, и все увидят, что за маской скрывается не просто тронутая подруга, а раздавленная, уничтоженная любовью женщина. Она не могла допустить этого. Не для себя — для Жени. Чтобы не омрачить, не испортить ни единой секунды её дня.       Поэтому, пока все замерли в ожидании, пока взгляды были прикованы к танцующей паре, Алина молча, насколько это было возможно бесшумно, отодвинула стул. Она не посмотрела на Аню, не кивнула. Любое лишнее движение могло привлечь внимание. Она просто встала, её ноги, затекшие от долгого сидения и слабые от внутренней дрожи, на секунду подкосились, но она удержалась, опершись о край стола. Затем, не глядя по сторонам, она направилась к выходу — не главному, а тому боковому, что вел в маленький дворик для курения. Она шла, чувствуя, как каждый шаг отдаётся гулким эхом в её пустой голове, как стучит сердце, готовое вырваться из груди.       Едва перешагнув порог, едва тяжёлая дверь захлопнулась за ней, отсекая тёплый, насыщенный музыкой и смехом воздух зала, её накрыло. Слёзы, которые она сдерживала часами, которые копились, сдавливая грудную клетку и горло, хлынули наружу не потоком, а целым градом. Они текли по её лицу, смывая остатки макияжа, капали с подбородка на тёмную ткань платья. Одновременно с этим её ноги окончательно подкосились. Колени, не выдержав тяжести тела и груза обрушившихся эмоций, предательски дрогнули, и она едва не рухнула на бетонную плитку. Вовремя, почти инстинктивно, она выбросила руку и зацепилась за спинку старой деревянной лавочки, стоявшей в импровизированном сквере. С громким стуком она опустилась на неё, а не на холодную землю.       Она сидела сгорбившись, локти упирались в колени. И тогда она закрыла лицо ладонями. Пальцы впились в кожу лба, в виски. Теперь можно было не сдерживаться и она всхлипнула — первый раз громко, с надрывом, а потом ещё и ещё. Её тело содрогалось в такт этим беззвучным, но от этого не менее сильным рыданиям. Плечи тряслись, спина выгибалась. Горячие и солёные слёзы текли сквозь пальцы, мочили её ладони, стекали по запястьям. Она плакала обо всём сразу: о потерянной любви, о годах надежд, о своей глупости, о несправедливости мира, о том образе счастливого будущего с Женей, который теперь навсегда рассыпался в прах. Она плакала так, как не плакала, кажется, никогда в жизни.       Где-то в глубине, сквозь этот водоворот отчаяния, теплилась единственная ясная и жестокая мысль: главное — чтобы Жене было хорошо. Это осознание было её последним причалом, единственным оправданием всей этой пытки. Но с этой мыслью Алине ещё предстоит смириться. Пока что эта мысль лишь усиливала боль, потому что подчёркивала всю глубину её собственного поражения и ненужности.       Она сидела, утонув в своём горе настолько, что не услышала мягких шагов по плитке. Потому вздрогнула всем телом, когда на её плечо опустилась тёплая ладонь. Мгновенная, безумная надежда, яркая и острая, как удар током, пронзила её: — Женя. Это она, она вышла, она ищет её, она почувствовала… Но нет. Ещё до того, как она обернулась, её сердце, будто упав с высоты, узнало это касание. Это была не лёгкая, стремительная Женя — это была Аня. И Алина не знала, было ли это к счастью или к сожалению. К счастью, потому что сейчас она не вынесла бы Жениного взгляда. К сожалению, потому что сейчас ей хотелось только одного человека на свете, и его здесь не было.       — Ну всё-всё, — тихо, почти беззвучно прошептала Аня, опускаясь рядом на лавочку. Дерево скрипнуло под её весом. Она не спрашивала, не утешала пустыми словами. Она просто обняла Алину, притянув к себе, и это прикосновение было одновременно и опорой, и признанием всей глубины катастрофы.       — Я так еë люблю, — сквозь слëзы прошептала Алина, пряча лицо в изгибе Аниной шеи. — Так люблю, что…       Она не могла говорить дальше. Не было слов, чтобы описать эту вселенскую боль. С её губ срывались лишь жалкие, прерывистые всхлипы, похожие на собачий скулёж. Создавалось полное ощущение, что где-то внутри, под рёбрами, зияет огромная кровоточащая рана. И что из неё бесконечно выливается кровь. Эта боль была настолько реальной, что Алина инстинктивно прижимала руку к груди, будто пытаясь зажать рану.       У Ани при этом виде и звуке сжалось сердце. Она сама издавала такие же звуки два года назад, сидя в своей ванной, чтобы никто не услышал. Она уже это пережила, а Алине… Алине только предстояло. Самый тяжёлый путь был впереди: путь домой в пустую квартиру, бессонные ночи, навязчивые воспоминания и медленное, мучительное привыкание к новой реальности.       — Чш-ш, моя хорошая, — прошептала Аня, крепче обнимая её. Она не гладила, а скорее укачивала, совершая широкие, успокаивающие движения рукой по её спине, а потом и по затылку, запуская пальцы в спутанные, влажные от слёз волосы. — Чш-ш.       — Боже, прости, Ань, — выдохнула Алина, внезапно спохватившись. Она торопливо, тыльной стороной ладони стала стирать слёзы, размазывая их по лицу ещё больше. Ей было стыдно за эту истерику, за свою слабость, за то, что она портит вечер подруге.       В этот момент снова мелькнула предательская мысль: а Женя? Она уже закончила танцевать? Может быть, сейчас, в этот миг, её взгляд скользит по залу, ища знакомую тёмную макушку? Ищет её, Алину? Но тут же, будто окатив себя ледяной водой, она отогнала эту надежду. Нет. Наверное, нет. У Жени сейчас есть дела поважнее. Муж, гости, праздник. У неё есть целая новая жизнь, в которой для Алины места не предусмотрено.       — Стой, — мягко остановила её Аня. Она достала из внутреннего кармана своего пиджака аккуратно сложенный одноразовый платок. Осторожными движениями она стала промакивать сырость под Алиными глазами, вокруг носа. — Не три, только размажешь. Смотри-ка, — в её голосе прозвучала слабая, но искренняя попытка отвлечь, — тушь у тебя потрясная. Даже не потекла, только чуть-чуть размылась в уголках.       Алина шмыгнула носом, и её губы дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.       — Я выбирала самую водостойкую, — прошептала она хрипло. — Зная, куда иду… И… Зная, чем закончится этот вечер.       Аня кивнула, не комментируя эту горькую откровенность. Она протянула Алине чистый платок.       — Вот, сморкнись как следует.       Алина послушно высморкалась. Потом сделала несколько глубоких вдохов. Прохладный летний воздух обжёг лёгкие и освежил сознание. Она медленно поднялась с лавочки, поправила сбившийся подол своего тёмного платья, стряхнула невидимые пылинки. Потом запрокинула голову и уставилась в ночное небо, в ту черноту, где холодно мерцали редкие и далёкие звёзды.       «Может, в другой раз, да?» — промелькнула в голове совершенно абсурдная и отчаянная мысль. В другой жизни, в другой вселенной, где звёзды сложатся иначе.       — Ладно, — тихо сказала Аня, тоже вставая. — Пойдём назад. Нельзя, чтобы она видела, как ты сбежала. Нужно закончить с достоинством.       Они вернулись в зал. Музыка снова была громкой, весёлой, многие уже отплясывали группами. Алина прошла к своему столику на автомате. Она взяла первый попавшийся полный бокал и залпом выпила его, почти не чувствуя вкуса. Жидкость обожгла горло, но внутри осталась лишь пустота. И тогда она подняла глаза.       Женя стояла в другом конце зала, разговаривая с кем-то из родни. И в этот момент, будто почувствовав на себе взгляд, она медленно обернулась. Её глаза нашли Алину сквозь всю толпу, через мерцающий свет гирлянд и движения танцующих. Они смотрели друг на друга несколько секунд. На лице Жени была лёгкая, слабая, но однозначно направленная именно к ней улыбка. Не такая сияющая, как для всех, а какая-то… Понимающая? Сочувствующая? Алина не могла разобрать.       И тогда Алина, собрав все остатки своих сил, ответила. Она тоже слабо улыбнулась. Это было едва заметное движение губ, больше похожее на гримасу боли, но это была улыбка. В тот же миг, совершенно независимо от её воли, из её глаз, уже наполненных до краёв, скатились две тяжёлые слезы. Они предательски прочертили блестящие дорожки по её щекам и упали вниз, оставив на тёмной ткани её платья два крошечных влажных пятнышка. Свидетелей последнего, тихого прощания, которое никто, кроме неё самой, не увидел.       Она улыбалась, и плакала, и это было её финальным двойным посланием в ту сторону, где была Женя — посланием, в котором смешались вся её любовь, вся её боль и вся её бесконечная тоска.