В окопе или Катюша

      Я собрала в сумку столько еды, сколько могла унести, но так, чтобы тёть Наташа не заметила пропажи. У нас не шибко много запасов, но всё же мы не пухли с голоду. Да, тяжело, конечно, полный дом детей, но нам помогали соседи. Детей всем жалко. И я старалась помогать в огороде, со стиркой и готовкой. Если б не тёть Наташа, мы бы с Машкой умерли с голоду ещё зимой сорок первого.       Улизнуть смогла лишь к вечеру. Тогда дела заканчивались, и я имела право отдохнуть. Часто я ходила гулять одна, поэтому моему уходу тёть Наташа не удивилась. Подруг у меня не было, те, с кем я дружила раньше, после гибели Варьки от меня отдалились. Кристина не казала носа из дому, мамка её не пускала никуда, боясь уже и фашистов, и наших, кто иногда забегал в деревню покрасоваться перед девчонками. Рая считала, что это я виновата, Варьку сгубила, ведь мы на озеро вместе ходили. Притом и Райка с нами частенько бывала… в общем, ненависть она на меня затаила жуткую. Лёля была вечно занята хозяйством. Вот и осталась я одна.       По правде, не так уж и хочется с ними гулять. Девчонки любили нагонять жути. Мне и без них жутко: от отца давно нет вестей, Серёжка воюет, сестре я теперь вместо матери. Когда гуляла, хоть немного могла помечтать о мирной жизни, о будущем, об учёбе в вузе. Я очень хотела быть умной.       Дорога прошла незаметно. Как и вчера, подходя к яме, я тихо пела. Фриц поднял голову.       — Катья.       — А ты думал, я соврала, да? А я пришла и принесла тебе много всякого! — Я полезла вниз.       Сегодня я взяла платок, чтобы вытереть ему лицо. Фриц оказался ещё не таким старым, как я думала. Ему было около тридцати, кажется. Во всяком случае, он старше Серёжки. Я нарвала подорожника, чтобы приложить к ранам. Слава богу, пуль в нём не было. Я промыла раны и перевязала чистыми полотнами. Потом дала ему поесть. Это была картошка и чёрствый хлеб, немного молока. В мешочке остались липёшки, про запас. Фриц ел жадно. Похоже, давно тут голодает. Я сидела рядом и наблюдала, испытывая странное, противоестественное чувство жалости.       — Тебя бросили?       — Они думали, я погиб. Я их не виню. Русских было слишком много, — рассказал Фриц с набитым ртом и вытер крошки грязным рукавом кителя. Я вспомнила, Серёжка рассказывал, как они выкуривали фашистов из здешних окопов. Холодок пробежался по спине. Зря я тут… Фриц кивнул мне. — Катья, зачем ты помогаешь? Русские нас ненавидят.       — Я не знаю. Мне тебя жалко. — Подумав немного, я рассказала: — У нас в доме жил один немецкий офицер. Он давал нам тушёнку и шоколад, а когда они отступали, он не дал сжечь наш дом. Я подумала, что не все плохие…       Фриц снисходительно улыбнулся.       — Не все плохие, ты права… но большинство. — Он нервно кашлянул, прочищая горло. Его руки дрожали от слабости. — Большинство выполняет приказы. Некоторые люди по природе — животные. Этого не изменить… Как звали этого офицера?       — Хоффер. Он долго у нас жил.       Мы помолчали. Фриц прав. Плохих больше, чем хороших. Однако тот дядька и правда казался неплохим. Во всяком случае он никогда нас не бил, не ругал и не выгонял на улицу, как делали другие оккупанты. Я даже почти не боялась его. Тёть Наташе он нравился, такой дядька в летах, усатый, грудь колесом. Как же всё перепуталось… наши проливают кровь, а женщины крутят романы с врагами.       Офицер Хоффер ушёл, а мы доедали остатки его пайка.       — Я могу принести сигареты. Хоффер много курил, у нас остались.       — Я буду рад. — Помолчав немного, Фриц сказал: — Спасибо, Катья.

***

      …Прошло несколько дней. Я моталась к Фрицу почти каждый вечер. Он был истощён. Бледность с лица не уходила, хотя он старался не показывать мне слабости и даже улыбался.       Ночью приснился сон, как я копаю ему могилу и делаю крест. В яме был человек с закрытым белой тряпкой лицом. Я копала с мыслью, что хороню Фрица, но потом откинула полотнище и увидела осунувшееся лицо Серёжки.       Я проснулась в ледяном поту. По щекам — слёзы градом. Сердце раненой птицей колотится. Больше не смогла заснуть до самого рассвета, думая, что завтра же иду к Серёжке.       Наши стояли у самого леса, заняв брошенные немецкие укрепления. День был погожий, солдаты высыпали из блиндажей и устроили баню, умываясь из тазов студёной водой. Когда я пришла, кто-то крикнул:       — О, Катюха наша! Что, с пирогами сегодня?       — Привет, ребята! — я улыбалась знакомым. — Да, с пирогами. Серёжа где?       — Серый! Невеста твоя пришла!       Серёжка вытирал полотенцем гладко побритое лицо, в майке был, где видно развитые, крепкие руки. Его товарищи, Юрка и Мишка, подмигнули ему и похлопали по плечам. Я подошла ближе под любопытными взглядами. Тут все свои, знакомые. Когда-то я бегала с донесениями дядь Славе. Вроде недавно это было, а кажется, что в прошлой жизни.       — Здравствуй, Катенька, — сказал Юрка. — Как сестра? Как тёть Наташа?       — Да потихоньку. Как вы тут, Юрочка?       — Да и мы потихоньку. Ладно, не будем вашим делам сердечным мешать.       Юрка парень рослый, русоволосый и светлоглазый. Умный, спокойный и вежливый. Относился он ко мне как к младшей сестре, хотя Серёжка всё равно ревновал. Мишка был приземистый и с косой саженью в плечах. Он хотел возразить, что ещё не успел добрить щеку, но Юрка настойчиво потащил его подальше.       Серёжка нахмурился, будто уже знает, что я ему собралась рассказывать.       — Зачем пришла, Кать? Опасно. Ты больше не связная, и бегать сюда не надо.       — Прости, Серёженька, — я смутилась. Когда он так ругался на меня, я ощущала себя нашкодившим котёнком. Серёжке было двадцать три, но говорил он и глядел как старик. Порой казалось, что между нами огромная разница, а ведь я младше на каких-то пять лет. — Я принесла гостинцев.       На нас глазели с дурашливыми ухмылками. Серёжка кашлянул, зыркнул на товарищей и, взяв меня за плечо, отвёл в сторону.       — Какие гостинцы, Кать? Тебе надо дома сидеть. Разведка видела фрицев. По кустам шарятся, падлы.       — Я осторожная, как мышка, правда-правда! Не бойся, Серёженька. Я на минуточку забежала, пирожки принесла, — я поставила на ящик от патронов корзинку и отняла полотенец. От румяных пирожочков пошёл вкусный запах. Серёжка бросил быстрый взгляд на угощение.       — Спасибо, Катюш. Я поделюсь с ребятами. Сама пекла?       — Немного Манька помогала. Она просила передать, что ждёт тебя в гости… Говорит, чаепитие будет.       Серёжка улыбнулся. Его золотое от загара лицо помолодело. Но чёрные глаза остались колючими.       Мы присели в тенёчке, под старым деревом, клонящим ветки к земле. Серёжка достал сигареты. Трофейные, на бумажной упаковке немецкие буквы. Разговор не клеился, потому что я не знала, как рассказать ему про Фрица, а Серёжка, похоже, о своём думал. Мы молчали. Слышались разговоры солдат. Сменялись караулы. Запахло харчами, скоро обед.       — Я поговорить хотела, — робко начала я, держа его большую мозолистую руку у себя на коленях.       Он кивнул, мол, слушаю. Глядел куда-то перед собой, но будто в пустоту. Его пальцы беспокойно сминали ткань моего подола.       — Помнишь, четыре дня назад я от вас поздно домой пошла?       Серёжка обернулся и прямо поглядел на меня своими чёрными глазищами. Почуял никак, что вляпалась в приключения. Я опустила взгляд и протёрла вмиг вспотевшие ладошки о юбку.       — Там самолёт летел, я подумала, немецкий, и бомбить будет. Ну я давай в яму, там, от бомбы. А в яме… — я понизила голос, — в яме фриц.       — Мёртвый?       — Живой!       — Живой? — Серёжка вскинул чёрные брови. — Не пугай меня, Катерина.       Я выложила всё, как на духу: как сбежала, потом как вернулась, как выхаживать стала. Лицо Серёжки мрачнело с каждым моим словом. Он выкурил одну сигарету и достал новую.       — Мне одной его не выходить, Серёж. Жалко, помрёт ведь. Он молодой ещё, как ты, вся жизнь впереди.       Серёжка прервал меня жестом. Я прикусила язык, ожидая, что ругаться станет. Серёжка обернулся на своих. Покумекал что-то, почесав затылок. Мне стыдно, жуть. Сейчас как дядь Славе доложит, и кирдык мне.       — Значит так, Катюха, ты мне брось эти разговоры про жалость. Враг он наш, Кать, а врагов убивать надо. Ты жалеешь зверя, как тебе ещё сказать? Если уж это тебя не останавливает, то вот что послушай. Это дело подсудное. Наши узнают, тебя расстреляют. Зачем ты так? На что тебе этот… поганец? — он явно хотел сказать что-то другое, но передумал, смягчил. Серёжка снова затянулся горьким дымом. У меня уже продрало в горле от едкого запаха курева. Я кашлянула. В глазах встали слёзы. — Я от тебя такого не ожидал, Катерина.       Я хотела возразить, но Серёжка прав. Дура я. Он схватил за плечо и сказал сурово:       — Так, Катюха, если узнаю, что ты эту ерунду не бросила, командиру стукану, поняла? Он тебе устроит взбучку, спасительница! — он усмехнулся, качая головой: — Ишь что удумала!..       Серёжка проводил немного. Мы остановились уже на опушке леса. Дальше Серёжка идти не мог. Он положил тяжёлые, уже мужские руки мне на плечи.       — Я боюсь за тебя, Катя. Не надо с фрицами дружбу водить. Он тебя обидит или того хуже, убьёт.       — Я понимаю.       — Ничерта ты не понимаешь, дурочка, — Серёжка притянул меня к груди и крепко обнял. Я вздохнула от неожиданности, схватилась за крепкую спину. — Береги себя.       Я встала на носочки и поцеловала его в гладкую щёку. Серёжка улыбнулся. Прощаясь, он взял с меня клятвенное обещание, что немца брошу на корм зверям. Я пообещала.