Пустота

Зимний день был самым обычным. Шел легкий снегопад, от которого через пару дней не останется и следа, потому что температура не спешила опускаться настолько, чтобы белоснежное покрывало сохранить. Сатору совершенно не ожидал, не мог ожидать, что сразу после завтрака окажется на улице. Ещё сонный, еле успевший натянуть очки, скрывая чувствительные к свету глаза за непроницаемыми темными стеклами. И совершенно обескураженный звонким смехом и радостными выкриками трех (точнее двух, Мегуми просто многозначительно молчал) студентов, которые какого-то черта с самого утра оказались на пороге его дома. Всё, что Сатору успел — бросить растерянный взгляд на своего невольного соседа, получив в ответ лишь загадочную ухмылку. Которая, если верить интуиции, ничего хорошего не обещала. А вот если верить опыту... Ну, сам факт того, что его дом до сих пор никак не пострадал от несколько нестандартного соседства, говорил об очень многом. Так что Годжо позволяет студентам себя утащить. Абсолютно обезоружено глядя на три протянутых... Подарка? В голове что-то щелкнуло. Точно. День рождения. Дата, о которой он особо не вспоминал уже несколько лет кряду, потому что особо не за чем. Но сейчас? Сейчас студенты тащили его по ярким улицам, то и дело останавливаясь у ларьков со сладостями, смеялись над его саркастичными замечаниями. Годжо улыбался. Улыбался той улыбкой, что не доходила до глаз. Шутил. Дразнил их. Позволял, чтобы этот шум, эта простая, глупая радость омывали его, как тёплый, весело журчащий ручей. Он чувствовал их тепло — искреннее, настоящее. И позволял себе эгоистично в этом тепле греться. Позволял мыслям ненадолго успокоиться, краем сознания все равно ощущая остроту чужого оскала, оставшегося дома. Он стал привычным. Как и запах домашней еды. Господи, Сатору даже забыть успел, когда в последний раз доставку заказывал. Потому что незачем. Потому что кухня, которой он пользовался полноценно от силы пару раз, теперь была наполнена шумом посуду, тихими ворчаниями и теплом. Когда они наконец повернули к дому, на улице уже стемнело. В окнах горел свет — не только основной, привычный, но и какой-то... Тёплый, чуть мерцающий, из кухни и гостиной. — Мы ещё кое-что подготовили, сэнсэй! — выпалил Юджи, слишком громко и слишком весело, обмениваясь быстрым взглядом с Мегуми. Годжо почувствовал, как что-то внутри него сжалось в холодный, твёрдый комок, который с таким трудом получилось сглотнуть. Он знал. Не знал, что именно, но знал, что за дверью будет не просто пустой дом. Тяжелая железная дверь медленно открылась, являя взору Шести Глаз это. Даже из коридора Сатору видел. Видел дурацкие, восхитительные гирлянды. Видел мерцание цветных огоньков на обычно строгих чистых стенах. В гостиной, которую он всегда содержал в стерильном минимализме, теперь стоял маленький, кривовато украшенный стол, ломящийся от еды. На нём, в центре, красовался торт. Неровный, явно домашний, покрытый кремом, который слегка поплыл. Самый нелепый и самый восхитительный торт, который Годжо видел за последние годы. А рядом со столом, прислонившись к стене со скрещёнными на груди руками, стоял он. Сукуна. В обычных чёрных штанах, в футболке, с привычным полупрезрительным выражением лица. Но Сатору, черт возьми, видел, что красные глаза были полны почти нервного... Ожидания? — С днём рождения, сэнсэй! — хором выкрикнули студенты, вваливаясь внутрь и сбрасывая обувь. Сатору стоял. Ощущая, как глупое, дурное сердце за ребрами гулким стуком отдается. Пальцы сжали ткань на груди. Нужно было удостовериться, что оно прямо сейчас из груди не вырвется. — Смотрю, — голос прозвучал предательски хрипло, почти ломко, — вы тут... Решили действовать с размахом. Мне уже стоит начинать бояться за свой будущий юбилей? Впервые слова давались с таким трудом. Впервые застревали где-то в горле, оседая безмолвной благодарностью на корне языка. Пока стены, с таким трудом возведенные, рушились. Распадались кусками, обнажая что-то настолько уязвимое, нежное, что Сатору страшно становилось. Впервые за себя страшно. Потому что такое не удержит даже барьер Бесконечности. Он стоял посреди своего дома, который больше не принадлежал только ему, в окружении людей, которые его... Ценили. Не как сильнейшего, не как укрытие. И в присутствии того, кто был одновременно величайшей угрозой его жизни и... Чем-то ещё. Чем-то, что заставляло его опустошённое дурное сердце биться с новой, мучительной силой. Чем-то, о чем Сатору себе думать просто не позволял уже сколько лет, вместе с тем в этих мыслях утопая уже не первый день. Мысль, глупая, шальная, вспыхнула в истерзанном разуме искрой. Может... Может, стоит сказать? Один раз. Просто выдохнуть эту правду в эту тёплую, пахнущую едой и чем-то неуловимо домашним тишину? Но слова застряли в горле, спутанные страхом, долгом и остатками гордости. Вместо этого Годжо снова ухмыльнулся, уже более похоже на себя. — Ну что ж, раз такой праздник, команда одна на всех, — он развёл руки, включая в круг даже Сукуну своим жестом. — Расслабьтесь. Ешьте. Веселитесь. И, ради всего святого, не дайте мне съесть весь этот торт в одиночку. А то мне потом ещё с вами на тренировки надо будет как-то ходить, а не валяться в сахарной коме. Очки остались в прихожей. Черт возьми, как он сам не додумался обвешать весь дом неяркими теплыми гирляндами, чей свет не бил по чувствительным глазам ослепительной яркостью. Взгляд в кои-то веке ничем не скрытых более глаз, цвета яркого летнего неба, впитывал малейшую деталь этой идиллии. Стараясь запомнить, в памяти выжечь. Чтобы можно было в самый далекий уголок глупого сердца спрятать. И греться. Греться. Всем своим истерзанным существом это тепло впитывать. — С днём рождения, шестиглазик, — голос, хриплый, бархатисто-низкий прозвучал самую малость устало, но определенно довольно. — Учти, я не уверен, насколько съедобным получилось это чудовище, — Сукуна кивнул в сторону торта. — Торты печь мне точно никогда не доводилось. И ради всего, не ходи на кухню. Я там потом все уберу. Сатору расхохотался. Понимая в какой-то момент, что смеется искренне. — Ценю твою заботу о моей нежной психике, которая явно не готова увидеть горы немытой посуды. Это, знаешь ли, пострашнее любого особого уровня порой бывает, — легкого благодарного тепла в голосе скрыть просто не получилось. Сатору даже не пытался это тепло скрыть. Праздник постепенно начал разгораться. Юджи, Нобара и Мегуми усадили сэнсэя за стол, каждый раз недовольно глядя, стоило Годжо попытаться что-то сделать. Звонили коллеги, знакомые, которые прийти не смогли. У взрослых всё-таки меньше свободного времени, в отличие от подростков. И одного древнего злобного проклятия, который сегодня даже не скалился. Лишь усмехался, наблюдая за всем торжеством, да иногда принимая участие в беседе. А жаль, что других шаманов тут не было. Уж они-то смогли бы остановить веселую компанию от ошибки. Потому что никто подростков (и одно древнее злобное проклятие) не предупреждал, что алкоголь и Годжо немного так не совместимы. Что ходили шутки, будто Сатору достаточно просто постоять рядом с бутылкой, чтобы опьянеть. Ведь пока студенты довольствовались соками и газировкой, Сукуна поставил две пиалы. Даже думать не хотелось, как он умудрился достать бутылку добротного сакэ, не имея при себе даже намека на документы. Ладно, сегодня Сатору позволит себе не думать о возможной кучке запуганных продавцов. Сегодня это не его проблемы. Да и будто он сможет Сукуне отказать в таком нехитром деле, как просто немного выпить. Как хорошо, что Рёмен даже не догадывается, какую власть над Сатору получил. Только робкая искра, распаленная изнутри алкоголем, прогревающим до самых кончиков длинных пальцев, становилась чем-то большим. Чем-то, что игнорировать удавалось все сложнее. Может у него все-таки есть шанс? Может ему все-таки позволено надеяться? Позволено не прятаться за стеной своей Бесконечности, давно смирившись с тем, что сила обернулась личным проклятием, которое никто рядом вынести не мог. Рано или поздно уходили все. Хмельные мысли треснули, раскололись, выталкивая сознание обратно в реальность. Годжо и не заметил, как слишком ушел в себя, сейчас зацепившись за так небрежно брошенный вопрос. От которого внутри все замерло в жадном ожидании. Конечно, в компании, где было три подростка, разговор не мог не зайти про отношения. Или что-то большее. — Сукуна! А скажи. Ты когда-нибудь встречал свою родственную душу? — Юджи, как самый непосредственный, только радостно улыбался, так и фоня неподдельным любопытством. Сатору смотрел, как Сукуна, лениво прикрыв красные глаза, сделал глоток из своей пиалы. Кажется, бутылка уже подходила к концу. Но это сейчас волновало его меньше всего. Потому что впервые по залу прокатился не смех. А хохот. — Господи, сопляк, — наконец, отсмеявшись, ответил Сукуна, — ты меня своей наивностью иногда поражаешь. Бред все это. Соулмейты и прочее. Просто удобная сказочка для особо тупых. Да даже если она существует... Это просто бремя. Которое мне даром не сдалось. Студенты почти дружно закатили глаза, рассмеявшись. Сатору не смеялся. Звук царапал сознание, которое судорожно пыталось осознать, понять. И раз за разом терпело крах. Пока что-то в этих нечеловечески ярких глазах раскалывалось. Весь Сатору разбивался с таким оглушительным звоном, что к горлу подкатывала тошнота. Улыбка, секунды назад сиявшая на лице искренним, благодарным весельем, дрогнула. Примерзла к лицу, царапая острыми краями воспаленный разум. Бред. Сказочка. Бремя. Даром не сдалось. Слова ощущались оплеухой, точным ударом прямо в солнышко. Весь воздух из лёгких вышел одним беззвучным выдохом. Годжо сидел совершенно неподвижно, кусок торта на вилке застыл на полпути ко рту. Сладкий крем, который секунду назад растекался на языке приятным шоколадом, теперь приобрёл вкус пепла. Тёплый свет гирлянд, смех студентов, запах еды — всё это вдруг отодвинулось, отдалилось. Оставляя вокруг только насмешливо звенящую тишину. И кристальную, чистую ясность. Так вот какой ответ приготовила для него вселенная. Не просто враг. Не просто тот, кого нужно убить. А тот, кто презирал саму идею связи, которая теперь намертво приковала его, Годжо, к этому существу. Его соулмейт. Часть его самого. Тот единственный, кто способен был понять, поддержать был не просто недоступен. Он был против. Против самой концепции. Для Сукуны все это было лишь слабостью, обузой. Взгляд был направлен точно в стол. — Кажется, я перепил, — глухой голос казался чужим, звучал словно со стороны. Чудовищным усилием воли Сатору заставил себя подняться из-за стола, покачнувшись. — Вы сидите, а я, пожалуй, пойду. Доброй ночи. Сатору не видел. Ни беспокойства учеников, ни нахмурившегося Сукуну. Господи, в ту сторону лучше совсем не смотреть. Нет. Нельзя. Нельзя, черт возьми. Иначе он не выдержит. Надо двигаться, скрыться. И только когда дверь его комнаты щелкает замком, Сатору рушится. На колени рушится, оседая на пол под весом этой чудовищной в своей извращенности насмешки судьбы. Пока все нутро в хлам разъебывает с такой силой, что Сатору не знает, чего больше хочет. Заржать. Истерично, до хрипоты, до жжения в легких от недостатка воздуха. Или впервые в жизни комком в углу сжаться. Пальцы, сжимавшие ворс мягкого ковра, дрожали. Дрожали плечи. Пока Сатору разбивается. Разбивается. Тут же в собственные осколки влетая на полной скорости так, что болью насквозь прошивает раскаленными острыми краями. Собственные мысли, еще минуты назад заставлявшие терзаться от неизвестности, теперь казались чем-то настолько омерзительным, грязным, что его почти выворачивает. Желчь оседает на языке горьким осознанием. Годжо права не имел с самого начала. Ни на надежду, заливающуюся уродливым хохотом. Ни на что. Пальцы остервенело скребут по груди, лишь бы глупое, дурное сердце из-за ребер вырвать, окровавленным шматком на пол бросить. Оставляя внутри только ломающую кости пустоту.