Кризис

      В Баттамбанге назревал кризис.       Отголоски этого кризиса обнаруживались и раньше — на радио и в заголовках газет, в мрачных лицах людей, в улицах, которые на секунду настороженно замолкали, а затем вновь приходили в движение, стряхивая с себя оцепенелость; в черном дыме, быстро рассеивающемся у горизонта, в низком самолетном гуле, что прятался внутри тяжелых туч. В недовольном ворчании отца.       Более явным кризис стал, когда что-то громыхнуло совсем близко. Авиабомба. Раньше их тоненькие завывания и глухие перестуки раздавались практически постоянно, но это было далеко и не по-настоящему, и вера в их разрушительность и смертносность постепенно выскальзывала из разума, как выскальзывает шелковая ткань из мягких рук. А вот теперь — рядом, в черте города. Грохот тряхнул изнутри — казалось, что каждое ребро в теле вздрогнуло, — и растекся в воздухе, подобно капле крови в воде.       Пропустив этот звук через себя, Кео застыла и вскинула голову к потолку — на люстре закачались хрустальные подвески. От двери донесся легкий перезвон колокольчиков, бьющихся о бусины и бамбуковые палочки и заполнивших собой сокрушительную пустоту после взрыва. Этот перезвон так ласково вплетался в пространство комнаты, что напомнил Кео музыканта, с виртуозной быстротой перебирающего струны гитары. И ее тревога сошла на нет.       — Твои любимые американцы, — с презрением прокомментировал отец.       Кео виновато опустила глаза в пол. Она могла бы поспорить, сказав ему, что никогда не любила американцев. Несомненно, он намекал на пластинки, которые она хранила, но все эти пластинки были европейскими, а не американскими. Доказывать это было бессмысленно, и Кео не стала.       Прежде отец и сам слушал ее музыку. Каждый раз, когда дядя Сокха приезжал из Франции с новыми подарками, отец с любопытством разглядывал обложки, ехидно посмеивался, обнажая желтоватые зубы, и неизменно ставил пластинку-другую во время больших семейных вечеров. Иногда он, забываясь, немелодично мычал и постукивал пальцами по столу. С сытым добродушием наблюдал, как другие лихо выплясывают под «рок-н-ролл», подгибая колени и сталкиваясь локтями. Сам, впрочем, никогда не танцевал.       Однако спустя продолжительный период баттамбангского кризиса он потерял интерес к чужестранным музыкантам — плавно и неуловимо. Через холодное равнодушие, через недоуменно сведенные брови и строго поджатые губы. Он позволял только потому, что это забавляло детей. Но для детей, пожалуй, следовало найти другие развлечения — не такие шумные. Может, немного более осмысленные. Затем он и вовсе начал раздражаться: не только на пластинки Кео, а еще и на песни по радио. Однажды он свирепо стукнул приемник лишь за то, что там крутили старую запись Сина Сисамута, где он пел собственные стихи, наложенные на музыку Пола Маккартни.       — Это никуда не годится, — заявил отец.       — Но почему, Ов-пок? — удивленно отозвалась Кео, не успев даже подумать о том, что ей нужно было промолчать.       Потому что это намеренное и жестокое насаждение другой культуры и других идеалов, ответил он. Культуры, что считает себя выше остальных и не приемлет соседей. Эта мысль не давала ему покоя. Но, когда он говорил, он наслаждался своей речью так, как наслаждаются вкусным блюдом. И ему хотелось, чтобы молчаливая, замкнутая Кео покорно разделила его мысли. Чтобы разделила с ним эту трапезу.       Переход от традиционных мотивов к западным начал восприниматься отцом как личное оскорбление, как удар в спину. Как заговор, как нечто неправильное. Эти наши артистишки, считал отец, придумывают нелепые и смешные комбинации — сочетания неживых, по-производственному автоматизированных западных аккордов и прекрасных ласковых переливов кхмерского распева. Одно другому попросту чуждо. И происходит отторжение, подобное тому, как человеческое тело отторгает от себя инфекцию. Западная музыка создана для простецких стихов — о девочках и прочих низменных желаниях. В них нет глубины, нет души. Нет ветра, идущего с озера, нет прогулок босыми ступнями по влажной от дождя земле, нет закатов и рассветов. Это лишь бездумное и никчемное веселье, сгорающее в себе и не оставляющее ничего, кроме пепла и пустоты.       Кео и тут не спорила. Ей вспомнилось, как она впервые услышала орган в иностранной песне. Его гипнотический гул очистил воздух городских улиц от гари и пыли, оставив пение птиц и плеск волн на Сангкэ... Кео давно не слышала птиц — их всех распугали бомбы.       — Мы выставляем себя дураками, ориентируясь на западную музыку. Разве у нас нет своих композиторов? — продолжал негодовать отец.       На робкие возражения, что западные музыканты тоже интересуются восточными ладами, особенно индийскими, используют ситары, погружаются в индуистское и буддистское искусство, отец лишь отмахивался:       — Для них это несерьезно. Просто игрушки. Захотел — стал буддистом, захотел — бросил.       Дети не помнят историю, причитал он, имея в виду Кео, но не произнося напрямую ее имени. Не помнят колонизации Франции, не помнят господства Японии, не замечают паразитических манипуляций Таиланда. Великую культуру разобрали, растащили, растоптали и уничтожили, а молодежь только рада стараться, только рада поддаться этому тлетворному яду упадка и разложения. Теперь они сами тянутся к американцам, к индивидуализму, к потребительству, к безответственности, к развлечениям, к легкомыслию, к шумной и безобразной негритянской музыке. Им ничего не нужно, этой молодежи, никакого будущего, дай только подрыгать ногой под рваный ритм да головами потрясти.       Упреки отца жалили щеки и шею Кео — она краснела против своей воли. Понятно, к чему относились его слова. Подобные разговоры всегда шли издалека и приходили к одному: Кео уже стояла на пороге взросления. Она и безо всяких наставлений чувствовала, как ледяной сквозняк пробирает ее до костей. Ей не хотелось переступать эту черту, но ничего другого не оставалось — недавно ей исполнилось четырнадцать, и ей велели взять на себя обязательства. Западная культура была противоположностью этим обязательствам.       Долгое время она была лишь средним ребенком, а сейчас бремя старшинства ощутимо давило ей на плечи. Она уже стала матерью для двух своих младших братьев, и все потому, что ее сестра вышла замуж и переехала к семье мужа; один ее старший брат отправился в Пномпень в университет, а другой... трагически погиб, сражаясь с красными, подорвался на мине.       Милый Саманг, не оправдавший имени, данного ему предками, тоже любил пластинки из Франции, и, пока он не ушел в армию, наслаждался ими вместе с Кео, мечтая однажды стать гитаристом и выступать вместе с Рос Серейсотей, Пан Рон или Лёу Тхьэт — когда закончится война. Он почему-то верил, что, когда война закончится, люди продолжат играть музыку и учиться в университетах как ни в чем не бывало. Он почему-то считал, что так справедливее, а если справедливее, значит, это непременно произойдет. Милый, милый Саманг. Гитара, подаренная ему на шестнадцатилетие, нынче собирала пыль, тогда как должна была собирать восторженные аплодисменты и цветы девушек.       Семья проливала горькие слезы над весточкой о его смерти, а у Кео не получалось плакать. Вместо этого она взяла Битлз — альбом, который Саманг слушал последним, — заперлась в комнате и просто смотрела на них, на их лица, под отдаленный плач. В особенно тяжелые моменты она смотрела на эту обложку, как бы молясь, но не проговаривая молитву, медитируя, но оставаясь в сознании. На «a hard day's night» было много фотографий, по пять штук от каждого битла, и Кео запомнила их наизусть, каждую мимическую черточку, ведь ей часто приходилось обращаться к ним за поддержкой. Однажды, когда старших не было дома, она поставила обложку с Битлз перед фигуркой Будды, на почетное место. Она нечасто осмеливалась так поступать даже в одиночестве — стены давили на нее. Может, это и вправду глупость и бездумное, ни к чему не приводящее веселье. Может, Саманг потому и погиб, что верил лишь в силу музыки?       Еще, когда Саманг был жив, они вместе слушали Маришку Вереш. Женщину, завораживающую Кео своей экзотической красотой, глубоким взглядом, пышной прической и выступающими из-под короткого платья худыми коленками. Маришка выглядела роковой, но таковой не являлась — про это Кео узнала из французских журналов. Скромная солистка-куколка с необычайно агрессивным и напористым голосом. Казалось, что лишь в музыке она способна проявить силу своей личности. Для Кео она стала примером для подражания.       Хотя однажды Кео пыталась накрасить глаза голубыми тенями так же, как это делает Маришка, и мать со всей присущей ей резкостью сказала, что она похожа на южновьетнамскую шлюху, обслуживающую американский батальон, и что этот макияж вычурный и уродский.       — Макияж хороший! — защищая Маришку, выпалила Кео в порыве чувств. — Просто не для такого разреза глаз.       За это она была награждена звонкой пощечиной. Только время помогло ей признать свою неправоту. Ей стоило быть благодарной и за свои глаза, и за свою тяжелую смоляную косу, и за по-мальчишески тощее тело. Она не была похожа на Маришку Вереш ни в чем... Но и что с того?       В Баттамбанге назревал кризис.       Ткацкая фабрика встала. Много людей лишилось работы. В подъезде дома поселился беженец, которому не досталось никакого другого жилья. Чаще всего он недвижимо сидел в углу, возле двери, иногда что-то жевал, тяжело дыша, заросший и дурно пахнущий, и Кео обходила его стороной. Всякий раз, когда он к ней обращался, она ускоряла шаг. Со временем она узнала, кто он такой — он был крестьянином и работал на рисовой плантации, но США разбомбили его провинцию, его хижину, убили — наверное, неспециально, пока целились в партизан — его жену и новорожденного ребенка. С остальными детьми он приехал к Баттамбангу, к стремительно разрастающимся, словно лишай, баракам для таких же бедолаг, что сбегали из пылающих деревень, как и он сам, а потом бараки сожгли коммунисты. Его дети задохнулись в дыму, затоптались паникующей толпой, и вот теперь он остался совсем один. Кео чувствовала пронзительную жалость к нему, но не могла ничем помочь. Едва ли он найдет утешение в тех же вещах, в которых находила она.       В отсутствие взрослых Кео ставила Йола Ауларонга, пока готовила, убиралась в доме и возилась с младшенькими. Родители запрещали включать детям рок, тем более такой бунтарский, и Кео делала это тайком. После смерти Саманга ей хотелось, чтобы кто-нибудь ее понял и кто-нибудь проникся мятежным духом молодости, инаковости. Все меньше людей вокруг предпочитало такую музыку. По радио иногда звучали марши, не отличающиеся бравурностью; голос, не отличающийся мастерством, пел об изнуряющем труде и о равенстве. Кео крутила ручку приемника, делая тише. Искусство потеряло какое-либо значение, понимала она.       Спустя несколько месяцев непрекращающегося кризиса ей и самой стало невозможно скрываться в джунглях музыки. Длинные лианы гитарных соло, дождевые капли клавишных, взволнованное сердцебиение баса — ничего уже не спасало. Фантазии о далеких людях, свободных, раскрепощенных, влюбленных, влипающих в неприятности, но всегда выходящих из них победителями, пьющих и рассматривающих причудливые разноцветные спирали под таблетками, наслаждающихся своей юностью, размылись перед взором Кео, оставив только горькое послевкусие — ей никогда не быть частью того мира. В ее мире были только авиабомбы, голод и сотни беженцев, бездумно снующих по улицам. Иногда она смотрела в пронзительные глаза Маришки Вереш и с грустью осознавала, что Маришка, должно быть, даже не догадывается о ее существовании. Жизнь Маришки слишком легка и беззаботна, чтобы обременять себя такими знаниями.       На одном из семейных ужинов дядя Сокха, ни на кого не глядя, сказал:       — В следующем месяце я собираюсь улететь во Францию. — Он сделал паузу. — Но я не вернусь.       — Забери Кеосиканну, — без всякий раздумий предложил отец. — В довесок к своей семье. Я дам денег.       Кео метнула на него быстрый, изумленный взгляд. Сердце ее затрепетало от боли и неверия.       — Ей здесь не выжить, если так продолжится. Она вечно где-то витает. Наверное, во Франции все такие же индивидуалисты, как она, и от нее там будет больше толку.       — А ты, брат?.. — спросил Сокха.       — Я остаюсь, — мрачно сказал Ов-пок. — Посмотрю, что из этого выйдет.       — Но что, если закроют границы? Тогда будет поздно...       — Если станет совсем худо, попробуем выбраться через Таиланд. Мы не пропадем.

***

      В Баттамбанге назревал кризис. Но во французских газетах о нем не упоминалось — и своих проблем хватало. Люди на улицах безмолствовали о том, что дом Кео опустел, опустел так же, как и весь ее родной город, а пластинки, которые она не сумела забрать с собой, переломаны на мелкие части; фотографии Маришки и всех четырех битлов поглотил огонь. Многих ее любимых артистов, исполнявших рок на кхмерском, казнили.       Никто ничего не говорил — из-за незнания или из-за попыток сохранить хрупкий баланс, из-за отсутствия интереса. Если об этом не говорить, значит, этого не существует. Вся прежняя жизнь становится только далеким ночным кошмаром, заставляющим задыхаться посреди ночи. С солнечными лучами этот кошмар забывается.