Безопасная зона

Шэнь И не может уснуть. Каждый раз, когда он закрывает глаза, он видит лица — десятки, сотни. Некоторые четкие и отчетливые, другие размытые и исчезающие, но все они смотрят на него в ответ. Их глаза полны безмолвного обвинения, ожиданий, которые душат его. Они ждут, когда он увековечит их, придаст им форму, вспомнит каждую линию, каждую тень, каждую деталь. Бестелесные руки, невесомые, как призраки, тянутся к нему из прошлого — сжимают, тянут, пытаясь затащить его обратно в кошмар без выхода. Они тянут и отказываются отпускать. Шэнь И просто не может уснуть. Ночью он ворочается с боку на бок, не в силах заглушить гнетущие его мысли. Его сны — это не сны, а места преступлений и обрывочные воспоминания, безмолвные крики мертвецов и скрежет карандаша, набрасывающего их лица. Единственное, что позволяет его телу хоть немного отдохнуть, восстановиться, — это снотворное, сильнодействующее, которое он принимает слишком долго. Он знает, что это вредно для здоровья. Что это вызывает привыкание. Что однажды оно перестанет действовать. Но что еще он может сделать? Его телу нужен отдых. Его разуму нужен покой. И он… он больше не помнит, каково это — спать настоящей, без сновидений ночью. Но недавно он открыл для себя нечто новое. Нечто настолько абсурдно простое, настолько невероятно эффективное, что он даже не рассматривал это. Нечто, действующее как заклинание. Шэнь И засыпает, как ребенок, в машине Ду Чэна. Когда Ду Чэн говорит — спокойно, деловито, — его голос то повышается, то понижается на заднем плане, сердце Шэнь И успокаивается, дыхание выравнивается, и буря мыслей начинает затихать. Он перестает анализировать, перестает видеть лица и очертания. Вместо этого он погружается в тишину. В этом единственном, конкретном месте — на пассажирском сиденье машины Ду Чэна, теплом и изолированном от мира, с легким запахом кофе и кожи — его тело наконец расслабляется. Его глаза без усилий закрываются. Нет нужды бороться. Он спит. Это единственное место, где он по-настоящему отдыхает. Его первый настоящий сон за семь лет. Шэнь И не знает, что Ду Чэн это замечает. Не знает, что каждый раз, когда они едут куда-нибудь без спешки — когда нет никаких неотложных дел — Ду Чэн сбавляет скорость. Иногда он останавливается совсем. Он позволяет двигателю тихонько гудеть, прогревая машину, и просто смотрит на него. На его спокойное лицо, свободное от страха. На расслабленный лоб, слегка приоткрытые губы. В этот момент Шэнь И крепко засыпает, словно наконец-то найдя убежище. И Шэнь И не обязан об этом знать. Ду Чэн не хочет, чтобы он знал. Не хочет, чтобы он знал, как сильно он волнуется. Как долго он молча смотрит на его лицо, прежде чем двинуться с места. Как сильно он нервничает, когда Шэнь И исчезает на несколько часов, когда появляется с тенями под глазами и натянутой энергией. Как сильно он напрягается, когда Шэнь И не отвечает на телефонные звонки. Как его взгляд инстинктивно ищет его в толпе. Как он наблюдает за тем, как Шэнь И слишком крепко сжимает карандаш. Это непрофессионально. И Ду Чэн это знает. Но как назвать то, что перестало быть просто дружбой или долгом? Его связь с Шэнь И давно перешла эту грань. В его глазах есть неподдельная нежность. Что-то священное оседает в тишине всякий раз, когда Шэнь И спит рядом с ним — тишина, которая должна быть обычной, но таковой не является. Итак, Ду Чэн сидит. Прислушивается к тихому ритму дыхания Шэнь И. Наблюдает за размеренным подъемом и опусканием его груди. Иногда протягивает руку, чтобы поправить воротник. Он не будит его. Не двигается. Он ждет. У него есть время. Он может ждать Шэнь И столько, сколько потребуется.