Приключения юного волчонка

— Шицзе, я уродлив? — уныло опустив взгляд, юноша смотрел куда-то в сторону, на ближайшее дерево. Нин Инъин ахнула. Она подскочила к нему, забыв о цветах, которые разглядывала. Её причёска с закрученными в кольца косичками мило дёрнулась вслед за ней. — О чём ты говоришь, шиди Ло!? Ты самый-самый красивый из всех, кого я видела! Ло Бинхэ покраснел и неловко улыбнулся, так ничего и не ответив. Спроси кого угодно — ответ один: красавец, каких поискать. Это не волновало бы Ло Бинхэ, если бы не одно «но». С такой нежной, почти женственной красотой, когда настанет время, каков шанс, что он станет омегой? Что в этом такого, скажете вы. Если так, то хоть и больно, но такова судьба. Да он и сам хотел бы быть омегой. Их защищают и любят. Как нередко ворчал старейшина Мэнмо на его сомнения: «Неважно кем будешь, этого мастера волнует лишь твой большой потенциал.» Грустно, зато честно. Единственный, кто, казалось, не врал в своих планах и обучал по настоящему. У демонов не было понятия сущностей. Если было достаточно силы, уважение придет. Демонический старейшина появился в его голове почти год назад, когда он прошел его испытание во сне с Нин Инъин. Тогда Бинхэ еще колебался, правильно ли он делает, что связывается с демоном, но если это правда и он сам тоже является демоном... А уж судьба его и правда очень «любит». Например, мать-прачка умерла; на Цинцзин его травят просто так, а если дашь отпор — бьют ещё сильнее и больше. А учитель, кажется, и вовсе его недолюбливает. И не зря наверно, может, чувствует в нем будущего демона. Он пытался прятать с каждым днём растущую обиду за оправданием «это часть обучения», но не всегда получалось. Тем более после того дня, когда его в очередной раз высекли розгами, желание идеализировать учителя в своих глазах окончательно пропало. Его ненавидят. Хуже, чем некоторых дворовых псов. И от этого было горько обидно, и завидно к другим, более удачливым людям. У них есть признание, а если не оно, так хоть какое-то уважение и нормальная учёба. Особенно сильно Бинхэ завидовал Мин Фаню. Этот ничтожный, не ценящий других людей альфа был старшим учеником их учителя. Это сводило с ума и заставляло кусать локти от чувства предательства и безысходности. Мин Фаню всё сходит с рук. Абсолютно всё. Особенно легко, если дело касается Ло Бинхэ. И что ему делать? Ло Бинхэ не знал. Да и размышлять было почти бессмысленно, ведь скоро его шестнадцатый день рождения. В ближайшие дни его природа может пробудиться. А может и нет, с чего он вообще взял, что удостоится такой чести. Учитывая его удачливость, Бинхэ уже думал, что останется бетой. Совсем никому ненужной и неинтересной. Их запах бесвкусный и почти нигде не отпечатывающийся, зато нет поведения животного и реакции на противоположных самим себе. Шэнь Цинцю как раз был таким. Да, Ло Бинхэ прекрасно понимал, что даже если он будет пахнуть как самый сладкий в мире фрукт, его учитель не заметит этого. Но может, если он окажется омегой, это заставит того проявить снисхождение? Ло Бинхэ очень на это надеялся. Но сейчас было бесполезно и даже опасно об думать. Парень взал топор и продолжил колоть дрова, пока ничего опасного не происходит, а старик в его мыслях помалкивает. Несмотря на всю свою зависть, дух Ло Бинхэ был не сломлен и он старался относиться к себе и к окружающим с теплотой и спокойствием. Насколько это было возможно, втайне обучаясь совсем не светлым техникам. Нин Инъин между тем продолжала задавать вопросы и щебетать над ухом, знатно отвлекая. Ло Бинхэ уже научился пропускать это мимо ушей. Наколов достаточно дров и надёжно их связав, Бинхэ взвалил охапку на спину. Он привычно сморщился — спина ныла под рубцами, которые почти не успевали заживать между «уроками» шисюнов. Он старался вообще-то, давал отпор, но против толпы ему не выстоять. «Ничего, — мысленно ободрил он себя. Всё заживёт. И может потом меня перестанут трогать и я просто буду учиться. Или хотя бы спокойно выполнять свои поручения.» Одним из таких "поручений" было наслать на всех шисюнов, напавших на него по такому кошмару, чтобы они потерялись между сном и реальным миром. Это правда не помогло, Бинхэ был еще слишком неумен и не смог произвести того эффекта, которого хотел Мэнмо. А если бы и сделал, то Шэнь Цинцю мог заподозрить, что дело нечисто. Мэнмо любил устраивать задания с ловушками, чтобы он попался по неосторожности. В горле стоял знакомый кисловатый комок. От голода? Или от волнения перед грядущим пробуждением? Бинхэ сглотнул, сделал глубокий вдох и тронулся в путь, понемногу ускоряя шаг. Нин Инъин, как солнечный зайчик, прыгала рядом, размышляя о цветах и бабочках. Он улыбался её словам уголками губ, но ноги несли его чуть быстрее — не от неё, а ради себя. Вернее, ради них обоих. Чем меньше Мин Фань видел их вместе, тем спокойнее были его дни. «Хорошо, что её не трогают, — подумал он с лёгким облегчением, — но если бы я был омегой, мне бы тоже не досталось?» Он так размышлял, почти не глядя под ноги, и вдруг споткнулся о приподнятый корень. Тяжёлая ноща рванула его вперёд. Бинхэ ахнул, инстинктивно выбросив руки, и чудом удержал равновесие, сделав несколько неуклюжих, скачущих шагов. Бамбуковая ветвь хлестнула его по щеке, оставив горячий след. Фух... пронесло, — мысленно выдохнул он, восстанавливая дыхание и поправляя вязанку. Щека горела, будто даже бамбук решился дать ему пощёчину. Настроение медленно но верно опускалось, но он не позволил себе расслабиться. — Шиди Ло! — тревожно окликнула его сзади Нин Инъин, он, уже собравшись, обернулся, чтобы слабой улыбкой показать: «Всё в порядке, шицзе, я просто... поскользнулся». И так изо дня в день. Туда сюда по одиноким тропинкам из леса к озерцу или сараю. Лишь изредка, в такой прекрасный день как сегодня, удается поразговаривать с Нин Инъин и это остается незамеченным. Бинхэ мысленно отметил, что этот день заслуживает того, чтобы быть праздничным. Или нет. Или все же да. Выполнив еще гору поручений: от постирать очень много одежды, до принести наколотые дрова в общие комнаты других учеников или просто подмести двор, как наказывали одному из старших. Все выполнял он. Но к концу дня у него поднялась температура, он ослаб настолько, что еле держал в руках метлу. Голова гудела и становилась ватной еще сильнее с каждой минутой, в висках стучало, а по телу расплывалась неловкая слабость и жар. Он еще не знал, к чему именно это относилось — к лунному цветению или гону, но мог облегченно выдохнуть. Ему повезло, он не бета. Или это от того, что он перетрудился. Или от голода, или от всего сразу. Ветер задувал внутрь шаткого сарая. Ло Бинхэ вздрогнул и съежился, сжавшись в свой личный уголок. Не комната в общежитии, но и не простая яма. Ведь у него есть простынь! Которой сейчас казалось категорически мало! Он обвернул её вокруг себя, пытаясь накрыться с головой и сжался еще больше, замерев. В горле стоял ком, спокойствия не наступало. Словно... Словно всего вокруг никогда не будет достаточно, чтобы построить гнездо. Для этого нужны были мягкие, надежные и знакомые вещи, благодаря которым омега чувствует себя защищенным и в относительной безопасности. Но у Ло Бинхэ было лишь одеяло, пособие по совершенстванию и книжка "Альфы, беты и цветы". Их выдавали всем без исключения, как только адепты попадали на пик. В ней подробно было описано, какие признаки относятся к альфе, как отличить будущую омегу от беты и самое главное — признаки пробуждения. Ло Бинхэ дрожащей рукой потянулся к потрёпанному переплёту, лежавшему рядом на соломе. Он знал эту книжку наизусть, но сейчас ему нужно было не знание, а сам процесс. Убедиться, смотря на вертикальные столбцы. Он лихорадочно пролистал страницы, шершавые от времени, к нужному разделу. «Первые признаки цветения бутона». Альфы его не интересовали. В них просыпалась агрессия и слишком большая активность, а лишь потом жар и вожделение. Это не подходило Ло Бинхэ. Подросток стиснул бумагу под пальцами, вытянув губы в напряженную линию, пытаясь вчитаться в разбегающийся текст. «...повышение температуры тела, общая слабость, повышенная чувствительность, обострённые запахи, инстинктивное стремление к обустройству безопасного логова...» Всё сходилось. Каждое слово било точно в цель, как гвоздь в крышку гроба его последних сомнений. Он не перетрудился. Это оно. «...В этот период омега особенно уязвим и нуждается в покое, питательной пище и, по возможности, в присутствии того, кому доверяет для обеспечения базового чувства безопасности...» Ло Бинхэ слабо хмыкнул, и звук вышел горьким и сиплым. Покой? Его ждала утренняя проверка и, скорее всего, новые поручения. Пища? Его ужин сегодня уже съели «по ошибке». Доверенное лицо? Хранитель? Нин Инъин точно не подойдет. Его взгляд упал на простынь, на голые стены, на дверь, которая даже не закрывалась до конца. Ветер снова проник внутрь, заставляя его содрогнуться и против воли всхлипнуть. Это нечестно. Он хотел стать омегой, но он не подумал о том, как это произойдет. Он отшвырнул книжку. Она шлёпнулась о доски, страницы раскрылись веером. Бесполезная. Глупая. Она описывала мир, в котором омег берегут. А не мир, в котором омега по имени Ло Бинхэ дрожит в полуразвалившемся сарае, накрывшись тряпкой, и боится не гона или цветения, а того, что завтра Мин Фань заметит его слабость. Чувство, что всего вокруг никогда не будет достаточно, накрыло его с новой силой. Оно было тяжелее одеяла, жарче лихорадки. «Даже в твоей голове жарко.» — заметил Мэнмо своим ворчащим голосом, — того гляди сваришься прямо здесь и меня сожжешь заодно.» Бинхэ вздрогнул и смутился. А вот и "хранитель". Он все еще не мог привыкнуть, что в самый личный момент демон мог объявиться, как ни в чем небывало. «Я не виноват, — заметил парень, натягивая простынь сильнее, сопя, — или ты мне наврал и все же ожидал, что я буду альфой?» «Заткни свои глупые мысли.» Но Мэнмо замолчал и Бинхэ горько усмехнулся. Конечно. Старикашка как рпз таки думал именно так. Крепко обняв себя и прижав колени к груди, Бинхэ подумал, что все его надежды и мечты обрести заботу и любовь благодаря своей сущности пусты, ведь он даже о себе в момент пробуждения не может позаботится. А ещё было дико неловко. Не только перед Мэнмо, но и перед собой. Он же знал, что так будет. Читал. Готовился мысленно. Но знать — это одно. А чувствовать — совсем другое. Знать, что будет «повышенная чувствительность» и ощущать, как каждое прикосновение грубой ткани отдаётся неприличным эхом по всему телу. Знать про «физиологические изменения», но чувствовать эту тёплую, липкую влагу между бедер, от которой кровь бросается в щёки. Знать, что появится запах — и улавливать этот новый, сладковатый, свой собственный аромат, смешивающийся с запахом пыли и пота было... неловко. В книжке всё было описано чёткими, аккуратными столбцами иероглифов. Мэнмо предпочитал этой темы избегать. А в жизни это оказалось тёплым, смущающим, немного отвратительным и очень личным бардаком. От этого смущения хотелось либо провалиться сквозь землю, либо чтобы это поскорее закончилось. Слёзы предательски навернулись на глаза — и это тоже часть всего этого нового, неудобного состояния! — он зажмурился, вновь уткнувшись в колени. Так себе награда за годы надежд. Не забота и защита, а мокрые штаны и желание, чтобы тебя никто не видел. «Не реви.» «Я не реву.» «А кто тогда? Этот мастер?» «Я не реву, — повторил Бинхэ, жмурясь, — пыль в глаз попала.» «Кхм. — Бинхэ кожей почувствовал в голосе демона смех, — самая идиотская отмазка, что я от тебя слышал за все время.» Насчет отмазок, Бинхэ как раз успел с помощью Инъин сообщить учителю, что один его ученик(интересно, он помнит о его существовании?) в состоянии пробуждения. Все. Бинхэ поерзал, невольно смутившись упреку Мэнмо. И все же... для любого подростка, осознавать свои новые потребности в лучшем случае неприятно. Желания, влюблённости, подражание, новый запах. Что угодно может вывести из состояния покоя. Омег особенно. Мэнмо тем временем смолк, видимо поняв, что Бинхэ не собедесник в этом состоянии. Парень знал из книжки, что само пробуждение не является цветением. Это всего лишь проявление природы. Появления запаха, инстинктов и новых потребностей. Настоящее цветение происходит два раза в год — с началом весны и середины осени. Это по книге, а на самом деле, у всех происходит по разному. Бинхэ зажмурился, натянув свое покрывало на голову. *** Пробуждение Ло Бинхэ прошло тихо и без лишнего шума. Благо, что тело не мучало его долго, отпустив из тисков жара уже через день с запахом и новыми проблемами. Бинхэ было до жути странно. Он ежился от взглядов шисюнов, краснел от запахов альф, которых теперь ощущал и пока не умел игнорировать. И не только он один такой. Он встречал и тех, кто тоже недавно расцвел. Кто-то смотрел со злобой — омега пусть и имеет престижный статус, но они слабы телом, что практически закрывает путь к самосовершенствованию. Стать омегой для того, кто всю жизнь собирался прожить с мечом в руках и подвигами все равно что лишиться золотого ядра. Кто-то, так же как и он просто еще не освоились. Но Ло Бинхэ не думал об этом. Даже не учитывая внешности, у него и с духовным развитием проблемы(малыш, это не ты виноват :<) и он очень медленно пытается догнать сверстников. Зато в темном искусстве проникновения в сны с прошлого позора он освоился как никогда. Уж где, а в подсознании он был силен. Мэнмо правда, сказал, что с запахами, своим желанием и всем прилагающем к статусу омеги тому придется разбираться самому, ведь демон с омегами раньше дел не водил. Обидно. Но Бинхэ на помощь и не расчитывал. У него есть пособие и энтузиазм. Этого достаточно. Цинцзин не являлся боевым. Это пик искусств, где омеги здесь не чувствуют недостатка в том, с чем связать свою жизнь. Одни уходили в каллиграфию, другие — в поэзию, третьи — в тонкое искусство игры на инструментах. Их путь был ясен и уважаем. По сути этим занимались все на пике. И Ло Бинхэ при своем желании мог овладеть всем без особых усилий. У него всегда все получалось хорошо. Только омега не осмеливался, иначе вновь не избежать тумаков. Ло Бинхэ продолжал жить также, как и раньше. Выполнять поручения, делать всю грязную работу за других, но с отличительным знаком — бледной ленточкой на шее. Что совсем не мешало бетам, для которых омеги, собственно, и носят эти позорные знаки, докапываться до него. Ло Бинхэ выстирывал в воде чье-то ханьфу. Пальцы коченели от ледяной воды, но он не жаловался, не в первый раз. — О, смотри-ка, наш призрак сарая получил ленточку! — кто-то сзади зацепил её пальцем, дёргая и чуть не срывая, потянув шею следом, — теперь тебя и бить-то нельзя, а то скажут, что альфа омегу обижает. Жалко. Или ты решил притвориться омегой? Ло Бинхэ вздрогнул и подскочил от неожиданности. Он так задумался, что не заметил, как к пруду подошли двое. Альфа Ван Чан и бета Гу Юй. Это были друзья Мин Фаня, с которыми Бинхэ ой как не хотел даже разговаривать. Почва ушла из под ног, омега стиснул зубы, пытаясь устоять на своих двоих. Но это было очень тяжело под запахом альфы, даже такого противного. Лучше бы они были со своим главарем. Без Мин Фаня эти двое были еще более жестокими и не знали меры в своих развлечениях. Он задрожал, не в силах вымолвить ни слова, что лишь заставило чужаков расхохотаться. — Ха! Смотри! Трясется весь, как забитый зверек! Боится, что раскроем его секрет! Бинхэ ощутил, как кровь приливает к лицу от стыда. Он опустил взгляд, сжав кулаки. Горькое недоумение сжимало грудь. Почему среди всех омег, да и просто людей, доступный всегда он? В его жизни надо было что-то менять. Срочно. — Я... я не зверёк... — выдохнул Бинхэ почти не слышно, больше себе, чем им, — и не притворяюсь. Горло сжалось, и голос вышел тонким, жалким, совсем не таким, каким он хотел. Но хоть что-то. Это не молчание трепетного омеги, он остался тем же Ло Бинхэ. Он будет сражаться до последнего, если сможет двинуться с места. Это только раззадорило их. — Ха-ха! Блеешь, как овечка! — передразнил его Гу Юй, щёлкая языком, — слышал, шисюн? Говорит, не зверёк. А что тогда? Цветочек? Ван Чан не ответил. Он перестал смеяться. Альфа сделал медленный, намеренный шаг вперёд, и его тень накрыла Бинхэ. Пахло от него теперь не просто альфой — пахло интересом, любопытством хищника, который учуял не страх, но и что-то ещё. Сладкий, манящий запах несорванного плода. Альфам всегда это кружит голову. Бинхэ мысленно выругался. Это плохо! — Цветочки не дрожат, — глухо проговорил Ван. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, скользнул по бледной ленточке, по обнажённой длинной шее, по лицу, на котором застыла смесь ужаса и унижения, — Они... пахнут. Защита разума не сработала. Бинхэ отшатнулся, наткнувшись спиной на ствол ивы. Бежать было некуда. Дрожь усилилась. Он впился пальцами в шершавую кору, пытаясь найти опору, но мир плыл, растворяясь в этом удушающем, чужом запахе и в собственном беспомощном трепете. И в этот момент с тропинки донёсся знакомый, ненавистный голос: — А вы чего тут устроили? Развлечения без меня? Из-за поворота вышел Мин Фань. Его взгляд сразу нашёл Бинхэ, прижавшегося к дереву, и на лице расплылось привычное, гадкое удовольствие. Но потом он заметил ленточку на его шее: помятую, съехавшую набок и почти упавшую с шеи. И это удовольствие на мгновение сползло, сменившись... раздражением. Каким-то странным, личным. Но это все равно было намного лучше! «Если меня и побьют, то не так сильно...»— Бинхэ не сдержал облегченного выдоха, пока от него отвели взгляды. Он точно не думал, что когда-то будет рад появлению Мин Фаня! Но эта радость быстро прошла. Он ведь все равно сейчас будет избит. Или нет. Судя по похабному взгляду Ван Чана, его предпочтут облапать. — О, — протянул Мин Фань, медленно подходя, — псина и правда расцвёл. И уже мух на себя собирает. Он бросил взгляд на Ваня и Юя. Не одобрительный. Собственнический, но в самом примитивном смысле: как хозяин, у которого отбирают право первого удара по своей собаке. — Чего уставились? — рявкнул он на приятелей, и в голосе прозвучала неподдельная досада, — Идите уже, тренируйтесь. Я с ним сам разберусь. Он мне ещё за вчерашнее должен. Гу Юй фыркнул, пожимая плечами. Ван Чан, всё так же с ленивой усмешкой, пожал плечами, плохо скрывая досаду. — Как скажешь, шисюн. Твой. Они ушли. А Мин Фань повернулся к Бинхэ. В его запахе не было замешательства или тяги. Был знакомый, едкий, злой запах альфы, которому что-то помешало. Запах того, чьи планы (избить Бинхэ в одиночку) были нарушены. Причем уже раза три, ведь омега успевал сбежать с места нападения до того, как могло случиться плохое. — Ну что, — он встал так близко, что Бинхэ снова почувствовал, как подкашиваются ноги, — Теперь ты омега. Думаешь, это что-то меняет? Он протянул руку не для удара. Он ухватился за край ленты, дернул её, заставив Бинхэ вздрогнуть и поднять взгляд. — Тебя все равно никто не примет здесь, псина, будь ты хоть альфой. Тц, даже не избить теперь. Тошно от тебя. Мин Фань приблизился, принюхавшись. Его зрачки резко расширились, а на лице появилась пошловатая улыбка. Он наклонился ближе, пользуясь замешательством омеги, на что из Бинхэ вырвалось тихое зарождающееся рычание, которое он быстро задавил. Люди омеги рычать не умеют. — Но пахнешь ты хорошо... это цветы? Или фрукт, не пойму. Бинхэ широко раскрыл глаза от удивления и смутился, отведя взгляд. Вопрос требовал ответа, все тело требовало ответить. (А еще в лицо плюнуть вдобавок) — Это танхулу. Сладость. Не... не цветы. Мин Фань хмыкнул, в конце концов сняв с омеги ленточку и держа её между пальцами. — Эй... — подал голос омега, напрягаясь еще больше. Если у него заберут эту ленту, у него совсем ничего не останется, — в-верни... Пусть она была лишь формальностью и чтобы беты отличали их от других, но Бинхэ она нравилась! Ему нравилось носить отличительный знак, как бы стыдно это не звучало для него в этой ситуации. — Это я заберу, — весело произнес Мин Фань, отступая на шаг. Ленточка в его руках готова была перекочевать за пазуху, чего Бинхэ не мог позволить. — Отдай! — Бинхэ бросился вперед, пытаясь выхватить полоску ткани из рук. Альфа тут же поднял руку с ней в воздух, второй пытаясь оттолкнуть омегу, но тот каким-то образом ловко увернулся и продолжил лезть за куском ткани с упрямством носорогопитона. — Ты совсем!? Прекрати! — вскрикнул Мин Фань, и в его голосе, помимо злости, прозвучала неподдельная растерянность. Омега внезапно замер, подчиняясь приказу и обмякая под подавляющим запахом. Но он был уже почти вплотную. Рука Мин Фаня, отталкивавшая его, не рассчитала силу — или Бинхэ, потерявший равновесие от команды и запаха, слишком резко навалился. Их ноги сплелись. Мир накренился. Мин Фань ахнул от неожиданности, а Бинхэ издал короткий, задыхающийся звук — и они оба рухнули на землю, в мягкую, влажную от росы траву у корней ивы. На мгновение воцарилась полная, оглушительная тишина, нарушаемая только тяжёлым, сбившимся дыханием. Бинхэ оказался сверху. Вернее, он свалился на Мин Фаня, прижавшись всем телом, и теперь лежал, ошеломлённый, не в силах пошевелиться. Приказ «прекрати» всё ещё звенел в ушах, парализуя волю, а тело отказывалось слушаться, захлёстываемое новой, ошеломляющей волной физической близости. «Надо будет научиться контролировать тело от феромонов альф», — отметил для себя Бинхэ, стиснув зубы. Он чувствовал под собой твёрдую грудную клетку альфы, слышал бешеный стук чужого сердца, ощущал запах теперь не просто вокруг, а повсюду — пряный, острый, пахнущий бамбуком, потом и чем-то таким... таким примитивно живым, что у омеги перехватило дыхание. Сопротивляться такому его никто не учил! Мин Фань лежал ничком, тоже ошарашенный. Вес омеги был ничтожным, но ощущение — оглушительным. Этот дурацкий, сладковатый запах танхулу теперь был повсюду. Он пропитывал его одежду, заполнял лёгкие, смешивался с его собственным запахом в какую-то невыносимо личную, смущающую смесь. Два подростка лежали, замершие и глубоко смущенные, впервые узнавшие, что есть близость без кулаков и издевок. — С-слезь... — хрипло выдавил он, но голос не слушался, звучал глухо, приглушенный телом поверх него. «Ты решил устроить оргию прямо на свежем воздухе? Ученик, запомни раз и навсегда, комната намного лучше для...» Что там было лучше, запаниковавший Ло Бинхэ прослушал. Он дёрнулся, пытаясь оттолкнуться, но мышцы не слушались. Он мог только беспомощно лежать, чувствуя, как жар разливается по его щекам, шее, ушам. Это было в тысячу раз хуже любого избиения. Это был стыд, жгучий и всепоглощающий. Мэнмо было все равно, как это произошло. Боже, да он в жизни на шисюна в таком ключе не посмотрит! Какой стыд... Мин Фань, наконец, собрался с силами. Он резко перекатился на бок, сбрасывая Бинхэ с себя. Омега мягко шлёпнулся на траву рядом, не пытаясь встать, просто свернувшись калачиком и спрятав лицо руками. Он ожидал, что Мин Фань примется мстить на месте за этот позор, предпочитая быть избитым, чем слушать хохот демона в голове. Но альфа вскочил на ноги, отряхиваясь. На его щеках горел румянец — не от злости, а от какого-то другого, дикого, непривычного чувства, которое они оба испытали. Он посмотрел на Бинхэ, съёжившегося на земле, потом на свою руку, которая все еще сжимала бледную ленточку. — Чёрт... — прошипел он себе под нос, не в силах найти подходящих слов. Всё пошло не так. Всё стало каким-то... другим. Он швырнул ленточку. Она упала в траву, в паре чи от Бинхэ, светлым пятном на зелёном. — На... забирай свою тряпку, — бросил он, голос всё ещё хриплый, — и смотри мне... чтоб я тебя больше не видел сегодня! И, не дожидаясь ответа, он резко развернулся и зашагал прочь, быстрее, чем обычно, будто пытаясь убежать не от Бинхэ, а от того странного, липкого ощущения, которое теперь висело в воздухе и на его собственной коже. Бинхэ лежал неподвижно ещё несколько долгих секунд, прежде чем сесть и дрожащей рукой подобрать свою ленточку. Она пахла теперь не только им. Она пахла ими обоими. Бинхэ посмотрел вслед и ещё больше смутился. В ушах стучало, щёки горели, а в груди, под рёбрами, что-то мелко и настойчиво трепетало. Это было что-то живое, любопытное и до ужаса неправильное. Так вот что значит, когда говорят, что альфа и омега слишком близко друг с другом теряют голову? Он прочитал об этом. В той книжке, глава «реакции». Сухие строчки о биохимии, феромонах и подавлении воли. Он думал, это про каких-то других, далёких людей. Про красивые пары из романов. Не про него. Уж точно не про него и Мин Фаня. А оказалось… это про любого другого альфу и омегу. Это было стыдно. Смущающе. Унизительно до слёз — ведь это был Мин Фань, тот самый, от чьих тумаков у него до сих пор не сошли синяки. Тот, кто только что назвал его псиной и грозился сделать «мало не покажется». Но под всеми этими слоями стыда и страха пряталось что-то ещё. Интерес. Жгучий, испуганный, предательский интерес. Потому что даже с Мин Фанем — жестоким, ненавистным, невыносимым Мин Фанем — можно было почувствовать это странное… Что? Он не знал слова. Не знал, как назвать этот вихрь, который смешал в кучу запах альфы, тепло чужого тела и ту оглушительную тишину, когда мир сузился до размера их двоих, упавших в траву. Это не было приятно. Это было… важно. Как будто его тело узнало что-то фундаментальное о мире и о себе самом, пока разум был парализован. Он поднял ленточку. Зажал её в кулаке. Ткань всё ещё хранила следы чужого тепла и того сложного, злого, живого запаха. Бинхэ, к своему собственному ужасу, понимал, что не хочет, чтобы этот запах выветрился. Потому что это было доказательство. Доказательство того, что даже в самом отвратительном положении, с самым отвратительным человеком, его новая природа могла открывать такие… странные двери. Он медленно поднялся на ноги, всё ещё дрожа. Мир не изменился. Мин Фань всё так же ненавидел его. Шэнь Цинцю всё так же презирал. Но внутри Ло Бинхэ что-то перевернулось. Он посмотрел в сторону, куда ушёл альфа, и впервые не просто ждал следующей встречи со страхом. «Видел, как он поплыл? Это прекрасный шанс...» — заметил Мэнмо без интереса, как бы между прочим. «Вы имеете в виду, что... я смогу его соблазнить?»— внезапно осенило омегу и от этой глупой мысли щеки вновь загорелись. Он никогда о таком не думал, пропуская похабные шутки Мэнмо, придерживаясь целомудренного пути, но... Пальцы нервно теребили ленту, потом завязали ее обратно на шею. Бинхэ, закусив губу, вернулся к стирке. Мысли бежали лихорадочным потоком. « А если получится? Альфы хорошо обращаются с понравившимися им омегами. А будет ли Мин Фань? Может, я смогу добиться комнаты в общежитии... — Бинхэ мотнул головой, слишком замечтавшись, — ну... хотя бы новою одежду. И... и чтобы пускали в столовую.» «Главное не стань мухой в собственной паутине.» — старейшине было совершенно неинтересно, что задумал омега. Или он умело притворялся незаинтересованным. Бинхэ фыркнул. Он ненавидит Мин Фаня, даже если ему нравится близость. Под слоем холодного расчёта шевелилось что-то ещё. Глупое, стыдное и невероятно живое. Потому что, когда он лежал на Мин Фане, слышал это бешеное сердцебиение и чувствовал тепло сквозь одежду... ему было не только страшно. Было... интересно. Любопытно. Даже... Приятно. Мысль была настолько запретной, что он чуть не выронил одежду в воду. Он зажмурился, но картина всплыла снова: замешательство на лице Мин Фаня. И эта тишина, когда они оба лежали, и мир сузился до точки соприкосновения. Его тело, с новыми законами и желаниями, запомнило это ощущение. И теперь, вопреки всему разуму, тосковало по нему. Не по Мин Фаню. А по ощущению. По близости. По тому, как трепещет кожа, когда кто-то другой находится так близко. Он был подростком. Ему было шестнадцать. А еще он был наполовину демоном. А всё, что он знал о близости, — это боль от ударов и холод одиночества. А сегодня он узнал, что близость может быть и тёплой. Пусть даже случайной, пусть даже с врагом. И эта часть его, ненормальная, нечеловеческая, подростковая, хотела повторить. Хотела исследовать это странное новое чувство. Хотела понять, каким ещё может быть прикосновение, если оно не причиняет боль. Так что его план «соблазнить» питался не только желанием безопасности. Его подпитывало это наивное, жадное, всеобщее любопытство. Желание попробовать. Узнать, что там, за гранью. Старейшина Мэнмо довольно усмехнулся, довольный тем, что у его ученика все же имеются клыки. А то кичился, что светлый, праведный, белый лотос. А на деле ни один самый добрый демон не убежит от сексуального желания.