Волк в овечьей шкуре

Эллиот Лафар был волком в овечьей шкуре, но Оливер пока не мог этого доказать. Априори невозможно всегда быть таким тактичным и вежливым, почти идеальным, и ничего при этом не скрывать. Особенно с таким-то отцом… Как некстати все его друзья в тот момент решили погрузиться в свои собственные дела, оставив его один на один с этой шкатулкой Пандоры. Хитклиф вечно пропадал неизвестно где и с кем. И даже когда сидел рядом, то толка от него было не больше, чем от предмета мебели. Оливеру он никак не помогал, и помочь со своими проблемами тоже не позволял. Леон же падал от усталости, разрываясь между лекциями и репетициями в театре, и Оливеру было просто совестно излишне грузить его. Оливия все реже проводила с ними время. А Скэриэлу позволяли объявиться в академии, только когда надо было сделать пару фото для новостей о том, как Октавия стремится к равным правам. И даже тогда он ему не писал. Оливеру только и оставалось, что сходить с ума в гордом одиночестве. Обычно на все его стенания Хитклиф лишь замечал, что ему нужно найти еще друзей, а не ограничиваться их кругом, и любой, абсолютно любой хотел бы общаться с Оливером. Только почему-то в своих умозаключениях он не уточнял, что Оливер был бы не более чем раздражающим одногруппником, если бы не его отец. Он интересен всем не более, чем сын директора академии, очередной трофей на полке якобы удачных знакомств. Из этого правила было только одно исключение, которое, впрочем, не облегчало ему жизни. Эллиот Лафар всегда маячил где-то рядом. Жил в комнате прямо напротив, сидел в столовой за соседним столом, в классе занимал место через проход, так что каждый поворот головы создавал риск нарваться на чужой взгляд. И вечно обращался с какими-то подобострастными вопросами по учебной программе. Не пойдет ли Оливер в библиотеку? Успел ли он дописать конспект? Нет ли у него лишнего карандаша? И главный шедевр: «Ты не знаешь, как купить газировку в автомате? У меня никак не получается». Он произносил это с такой искренней растерянностью, что Оливера буквально передергивало. И вот во имя какой реакции, спрашивается, он это делает? Разжалобить Оливера или выставить самого себя неприспособленным к этой жизни идиотом? И сколько бы Оливер ни отмахивался, ни бросал резких, откровенно грубых реплик, Эллиот будто не замечал отторжения. Он просто мягко кивал и отступал, но всегда возвращался. Даже на фехтовании они неизменно стояли в паре, потому что первокурсников Соларуса было больше марсеновцев. Фехтовать с ним было… сносно. Несмотря на кажущуюся субтильность, он был довольно резок и точен в ударах, и подготовка у него, что и говорить, явно была на высоком уровне. Потому и Оливеру приходилось выкладываться на полную. Но это неважно. Потому что к концу занятия весь зал наблюдал не за их поединком, а как буйного Винсента Романо оттаскивают от Леона, а Хитклиф и Котийяр, забыв о рапирах, переходят на взаимное унижение друг друга словесными парами. А Эллиот, сняв маску, всегда смотрел на это и улыбался снисходительно, явно забавляясь. Выбившиеся из низкого хвоста пряди прилипали ко лбу и висками, лицо его было бледным, глаза светлыми, а на щеках при этом горел лихорадочный румянец. В этом контрасте его вида было что-то смущающее. Что-то, от чего Оливер резко отводил взгляд, чувствуя приступ беспричинного раздражения, граничащего с дискомфортом. Вместо этого он делал вид, что ему интересна драка Винсента с Леоном. Но он все равно встретился с ним глазами, и улыбка Эллиота смягчилась, вновь стала неловкой, почти детской. — Они всегда так, — произнес Эллиот, будто ища оправдания своему интересу. Оливер лишь фыркнул, демонстративно отводя взгляд к шкафу с инвентарем. — Если каждой твари по паре, то эти свою точно нашли, — бросил он в пространство, не удостаивая Лафара прямым ответом. С этими словами он поспешно ретировался из зала. Ему было уже не гипотетически интересно, насколько сильно нужно ударить, чтобы эта маска отстраненной вежливости слетела. Потому что, даже будучи грубым до жестокости, он не мог до конца ранить этого человека. Вступить в открытую конфронтацию или, боже упаси, в драку Оливер при всем желании не мог. Во-первых, манеры. Во-вторых, враг в лице Эллиота Лафара ему тем более не нужен был. В-третьих, рука не поднималась. Всё же ниже его достоинства было всерьез нападать на того, кто по сути ничего ему не сделал. Он смог попасть в логово волка, когда их вместе поставили готовить выступление на тему «Культура Октавии XIX века в контексте социально-политических трансформаций». И с какой стати, спрашивается, на первом курсе они проходят то же самое, что и в лицее? Пустая трата их жизней. Они не в первый раз вынужденно работали вместе, но обычно Оливер терпеливо играл в игнор, пока Эллиот, после долгих неуверенных попыток завязать диалог, не скажет, что почти всё сделал сам, и ему достаточно вставить пару своих тезисов. Теперь же у них поджимали сроки, а преподаватель ясно дал понять, что оценивать будет вклад обоих. Работать в библиотеке было неудобно, в столовой было слишком шумно, на улице лил проливной ноябрьский дождь, а по комнате Оливера были разбросаны вещи. Выбора не оставалось, кроме как переступить порог комнаты напротив. — Проходи, — голос Эллиота прозвучал… смущенно. — Прости за беспорядок. — Да ничего, — буркнул Оливер. Комната, что неудивительно, была обставлена всё той же скучной стандартизированной мебелью, как и у всех. Но тут было… сносно. Даже как-то слишком по-человечески. Уютно, опрятно в основе, но не идеально. Оливер отчего-то ждал от Эллиота болезненного перфекционизма, которого не обнаружил. На столе лежала стопка тетрадей с заломленными углами, рядом с ними пачка сигарет, покрывало было чуть смято, будто кто-то успел поваляться на заправленной кровати, жакет валялся на кресле, а из-за шкафа виднелась початая бутылка виски. Заметив взгляд Оливера, Эллиот одним плавным движением задвинул бутылку подальше от глаз. Видно, и он не готовился к такому развитию событий. Кто бы мог подумать. Кто бы мог подумать. Впрочем, наивно было полагать, что эта ходячая фарфоровая кукла лишена обычных пороков юности. Отмажут же, в конце концов, если что. Эллиот постарался сдержать неловкую улыбку. — Не сдавай меня, пожалуйста, — тон его звучал чуть кокетливо. — Я обещал… что завяжу. Оливер не стал уточнять, кому и что именно он обещал. Забавно, что его в этот момент беспокоило именно это обещание, а не перспектива выговора в академии. И то видно — не слишком, раз бутылка всё ещё тут. — Да мне никакого дела, — отрезал он, стараясь звучать равнодушно. Они разложили книги на ковре, накидали подушек и так и уселись. Работалось, к досаде Оливера, на удивление складно. Эллиот быстро схватывал его идеи, дополнял фактами, а их мысли часто оказывались одинаковыми, и они даже договаривали фразы друг за другом. В такие моменты Эллиот смущённо улыбался или тихо смеялся, и звук этот был низким, чуть хрипловатым, совершенно не вязавшимся с его обликом. От природы обладая мягкими чертами, Эллиот, очевидно, обладал и недюжинной хитростью, и актерским талантом, умея в разы усилить внешний эффект, в нужные моменты придавая своему лицу совершенно невинное, почти ангельское выражение. И Оливер мог теперь утверждать наверняка: все его манеры, стиль, даже интонации были намеренно выбеленными и выштудированными, чтобы поддерживать этот безупречный, но искусственный образ. Даже его изъяны будто бы были подобраны так, чтобы делать его еще более идеальным. Длинные волосы вечно спадали Эллиоту на лицо, когда он наклонялся над книгой, и он раз за разом, с лёгким раздражением, откидывал их назад. Этот повторяющийся жест был настолько обыденен, что начал раздражать Оливера сильнее навязчивых попыток подружиться. И вот, потянувшись за лежавшей между ними ручкой, Оливер наконец неудачно двинулся и придавил Эллиоту волосы. — Ай! — раздался короткий, скорее удивлённый, чем болезненный вскрик. Он тут же отдёрнул руку. — Мои извинения, — буркнул Оливер, поспешно отворачиваясь. — Тебе вообще так нормально? Эллиот недоуменно поднял на него глаза, попутно потирая висок. Свет от лампы падал на его лицо, делая кожу еще светлее. Он всегда выглядел слишком бледным. Слишком много белого и мягкого было в его образе, начиная от волос и заканчивая белыми, свободными рубашками, явно намеренно выбранными на размер больше, чтобы скрыть острые углы фигуры. — Что? — переспросил он тихо, и в его взгляде мелькнуло непонимание. — Волосы, — процедил Оливер, ткнув пальцем в воздух в его направлении. — Они же тебе всё время мешают… Зачем тогда? Просто не понимаю. Эллиот на мгновение замер, его пальцы инстинктивно потянулись к лицу. Лёгкая, едва заметная улыбка тронула уголки его губ, оживив лицо оттенком игривости, который Оливер всегда не понимал, как интерпретировать. — А… — протянул Эллиот мягко. Он медленно, почти нарочито провёл пальцами по волосам, откидывая их за ухо таким жестом, что мог бы сойти за невинный, если бы при этом Эллиот не смотрел ему прямо в глаза. — Бывает неудобно, да. Но мне так больше нравится. И, думаю, — он сделал секундную паузу, — мне идёт, разве не так? Он опустил ресницы, отвернувшись к книгам, но уголки его губ всё ещё были приподняты в той же дразнящей, вызывающей полуулыбке. Оливер же почувствовал, как по его спине пробежала смесь паники и смущения, быстро перерастающая в знакомое раздражение. — Ну, дело твоё, — пробормотал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Просто если смажешь конспект, переписывать будешь один. Эллиот тихо рассмеялся. — Справедливо, — согласился он и снова наклонился над бумагами. Они просидели так до позднего вечера, осилив разом львиную часть работы. Оливер только и занимался тем, что пытался сосредоточиться, но чем дальше уходило время, тем тяжелее ему было взять себя в руки. Ему уже искренне хотелось схватить бумаги и закончить всё самому, не отвлекаясь более на нахождение другого человека в полуметре от себя. Самым неловким и за всё время стал момент, когда спустя который час работы зазвонил телефон Эллиота. Тот взглянул на экран, и на его лице мелькнула быстро сменяющаяся гамма эмоций: от легкого раздражения до усталости, и он встал, отойдя к окну. — Да, пап. Всё в порядке. Нормально. — Голос был тихим, но в нём не было и тени той подобострастной неуверенности, с которой он обращался к профессорам или к самому Оливеру. Эллиот начал медленно расхаживать по комнате, попутно свободной рукой поправляя складки на занавеске. — Нет, конечно. Всё, отстань. Оливер старательно сделал вид, что читает. Эллиот, проходя мимо стола, взял пачку сигарет, покрутил её в пальцах и с видом человека, которого поймали на чём-то запретном, швырнул ее в ящик стола. — Я же сказал — занят. Работаю над проектом. — Последовала еще одна пауза, уже более длинная. Эллиот закатил глаза. — Да какая разница, с кем! Всё, даже не начинай. Пока. Да, и тебе. — Казалось, разговор окончен, но Эллиот не опустил трубку. Он вздохнул, уже мягче. — Пап… Ладно, ладно. Да, я понял. Хорошо. Спокойной ночи. Оливер смотрел на это, испытывая двойную неловкость: от того, что подслушал личный разговор, и от этой мучительной фамильярности. Его пронзило жгучее, почти завистливое недоумение. Если отец и звонил Оливеру, то только в двух случаях: когда что-то срочно было нужно, или когда Оливер уже наделал дел, о которых успели доложить. Он невольно представил, как подходит к отцу и называет его папой, и Хантер Брум даже не кричит, а просто смотрит на него с очевидным разочарованием тем, что его сын, судя по всему, так и не приобрёл ни капли ума и такта. Его аж передернуло. Эллиот закончил разговор, вновь опустился на ковёр и потянулся, медленно сползая с подушек. — Извини. Гиперопека. Он сказал это с лёгкой, самоироничной усмешкой, но в его глазах не было настоящего раздражения. И Оливер ощутил, что пропасть между ними была куда больше, чем вероятная разница в политических взглядах. Он резко отвернулся. Всё это было глупо и совершенно нелепо. Как ни странно, его тоже начало клонить в сон от тепла в комнате и монотонности работы, и он потёр глаза ладонями, чувствуя, как веки наливаются свинцовой тяжестью. А открыв их вновь, встретился с чужим взглядом. Эллиот лежал, подпирая голову рукой, и смотрел чуть прищурившись, на лице его не было привычного мягкого выражения. — Что? — грубо спросил Оливер, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Почему-то именно сейчас, в этой тишине, Эллиот показался ему довольно пугающим. — Ничего, — он тихо выдохнул и отвернулся, начав собирать разбросанные бумаги, и наваждение тут же рассеялось, будто его и не было. — Просто задумался. Ты выглядишь… вечно напряжённым. Оливер вспыхнул, почувствовав себя разоблачённым и глупо уязвимым. — С чего бы это?! — выпалил он, отводя взгляд куда-то в сторону книжной полки, где ровными рядами стояли тома. — У меня просто отвратительный характер. Все об этом знают. Даже я. Эллиот тихо усмехнулся — не обиженно, а с той же ленивой снисходительностью, с какой каждое занятие наблюдал сцены в фехтовальном зале. Он плавным движением поднялся с ковра, а потом потянулся ещё раз, закинув руки за голову, отчего рубашка натянулась, манжеты рубашки сползли, обнажив тонкие запястья. Оливер заставил себя не отводить глаз, но ощутил, как кровь бросается в лицо. — Я думаю, ты преувеличиваешь, — сказал он мягко. — Вполне себе сносный. Оливер фыркнул. Это было мучительно неловко и как-то… слишком лично. — О, так ты у нас теперь психоаналитик? — вырвалось у него резче и язвительнее, чем он планировал. — Сколько берёшь за приём? Эллиот на мгновение замер, чуть вскинул брови, явно удивившись такому тону в свою сторону. Но уже через секунду он взял себя в руки, натянув обратно лёгкий флёр отстранённости. — Бесплатно, — без тени обиды ответил он. Затем вздохнул, и его взгляд скользнул к окну, за которым давно стемнело. — Слушай, давай закончим на сегодня? Мы и так почти всё сделали. Кафетерий, кажется, ещё работает. Можем спуститься. Я умираю с голоду. Предложение прозвучало так просто, так по-дружески, что от этого стало ещё более тошно. Совместная работа — это одно, а ужин вдвоём — совсем другое. — Нет, — поспешно ответил Оливер, поднимаясь с ковра и избегая встречного взгляда. — У меня… дела ещё. Он стал судорожно собирать свои тетради, сминая в руках исписанные листы и даже не глядя, что куда кладёт. Комната, весьма уютная и спокойная минуту назад, резко показалась ему слишком тесной, душной и мучительно похожей на ловушку. — Как знаешь, — Эллиот не настаивал, но в его голосе всё равно отчётливо можно было услышать разочарование. Он отошёл к своему столу, встав спиной к Оливеру и чуть склонив голову, будто давая тому возможность уйти без лишних слов. И Оливер воспользовался этой форой, молча выскользнув за дверь. Как назло, в этот момент Готье как раз с вороватым видом вышел в коридор. Взгляды их пересеклись в узком пространстве, и на пару секунд повисло неловкое молчание, а после Оливер молча закрыл половину лица рукой, бойкотируя все вопросы. Пусть Хитклиф просто проходит, к кому бы он ни шел в такое время. Сегодня они друг друга не видели.