𝑬𝒄𝒉𝒐 𝒐𝒇 𝒕𝒉𝒆 𝒑𝒂𝒔𝒕

Глава первая

Кориолан

Президенту Сноу было безразлично, кто именно стоит на площадях дистриктов. Имена, лица, семьи — всё это сливалось в бесконечную, легко заменяемую массу. Он знал цифры, квоты, проценты выживаемости. Знал, какие дистрикты склонны к бунтам, а какие — к молчаливому гниению. Этого было достаточно. Двенадцатый дистрикт всегда относился ко второй категории. Он стоял на возвышении, выпрямившись, словно сама его фигура была частью церемонии, и позволял Камерам делать своё дело. Толпа внизу выглядела одинаково — серые одежды, напряжённые лица, опущенные плечи. Страх здесь был не острым, а тягучим, застарелым. Таким, который не требует постоянного напоминания. Сноу уже собирался мысленно отстраниться, когда произошло движение. Резкое. Неправильное. Кто-то вскрикнул — тонко, отчаянно. Камеры дёрнулись, выхватывая фрагменты: девочка рвётся вперёд, вцепившись в другую, старшую; чьи-то руки пытаются их разнять; ещё одна — меньше, слабее — плачет, захлёбываясь, и тянется следом. Хаос длился всего несколько секунд. Но этого оказалось достаточно. Сноу смотрел. Старшую он заметил сразу — в ней было что-то неудобное. Не покорность, не истерика, а ярость, сдерживаемая на грани. Та, кого называли. Та, кого отрывали от семьи. Но его взгляд задержался не на ней. Его внимание — против воли — притянула вторая фигура. Та, что не кричала. Её держали за плечи, почти грубо, не давая сделать ни шага вперёд. Она сопротивлялась не так, как старшая — не рывками, не яростно. Скорее… упорно. Молча. Стиснув зубы, будто знала: если сорвётся — не сможет остановиться. И в тот момент, когда она подняла голову, всё остальное исчезло. Это не было осознанием. Это не было мыслью. Это было ощущение — старое, забытое, выжженное временем, — будто кто-то внезапно вернул в мир давно утраченный цвет. Сноу почувствовал, как по спине проходит холод. Лицо девочки было слишком знакомым. Не в деталях — нет, он бы не смог указать ни одну конкретную черту. Но в целом. В сочетании. В том, как свет ложился на волосы. В линии губ. В выражении глаз — не испуганных, не умоляющих, а… настороженно-живых. Нет, — жёстко оборвал он себя. Это было невозможно. Прошлое не возвращается. Оно либо используется, либо уничтожается. Девочка резко дёрнулась, когда младшая — та, что плакала, — попыталась вырваться. Она машинально притянула её к себе, закрывая корпусом, словно это было единственное естественное решение. Только тогда Сноу понял. Не словами — связью. Они были вместе. Все трое. Сёстры. Мысль осела где-то глубоко, тяжело, неприятно. Он не хотел её. Не нуждался в ней. И всё же она осталась. Камеры снова поймали его лицо. Президент Панема смотрел спокойно, даже благожелательно. Его улыбка была безупречной — той самой, которую знала вся страна. Никто не заметил, как внутри него что-то сдвинулось. Как прошлое, которое он считал мёртвым, откликнулось. Он не знал её имени. И не собирался узнавать. Пока.

***

Линн

Толпа в зале шумела, сжимая воздух. Линн стояла рядом с сестрами, сжимая пальцы младшей в своей руке. Её сердце колотилось так, что казалось, его слышно всем. — Прим… — прошептала она, пытаясь успокоить младшую. Но Прим уже смотрела на платформу, куда всех выстраивали для жеребьёвки. И вдруг прозвучало имя. Прим. Линн замерла. Младшая дрожала, не в силах пошевелиться, глаза её были огромными от ужаса. Сердце Линн сжалось. Она хотела крикнуть, схватить сестру, оттолкнуть кого-нибудь — но никто не шел навстречу, и руки её были слишком маленькими, чтобы изменить что-либо. Прим шагнула вперёд, медленно, словно в замедленной съемке, и Линн чувствовала, как в груди что-то сжимается. Её маленькая сестра. Так близко и одновременно так далеко. — Нет, — пробормотала Линн, бессильно глядя на сестру. И тогда произошло невозможное. Китнисс поднялась, шагнула вперёд, и всё произошло очень быстро: она вызвалась добровольцем вместо Прим. Линн не могла поверить глазам. Словно время замерло, воздух стал тяжёлым. Сердце у Прим, у неё самой, даже у Китнисс — всё стучало в унисон с ужасом. Китнисс смотрела прямо на тех, кто стоял на платформе, и Линн видела: глаза её были полны решимости, страшной и неподкупной. Прим забилась, зажмурив глаза, и Линн крепче сжала её руку, ощущая, как маленькая тело дрожит от страха. — Всё будет хорошо, — пробормотала Линн сама себе, хотя и понимала, что это не так. Толпа шумела, смеялась, кто-то шептал, кто-то плакал — и Линн впервые ощутила настоящую тяжесть происходящего. Она хотела закрыть глаза, спрятаться, оттолкнуть всё это от себя, но не могла. Она стояла там, смотрела, видела, как старшая сестра исчезает за шагом, и внутри неё что-то сжималось, сжималось до боли. Линн не понимала, что будет дальше. Она не знала, как это пережить. Она просто знала одно: этот день изменил всё.