Романс

— Я хочу создать что-то особенное, понимаешь, Эва? Пусть не для широкой публики, но по-настоящему особенное, — Астра почти умоляюще взглянула на подругу, — Конечно, это не значит, что мне не нравятся те песни, что я уже сочинила, но я хочу попробовать что-то новое! Эвелин вздохнула. Астра была гениальной — Эвелин была в этом твердо уверена — однако как и у всех гениев, у нее были свои причуды. Разные мелочи терпеть было легко; в чем-то она была даже милой, но иногда идеи Астры были почти безумными. Ладно, возможно Эвелин преувеличивала, но конкретно эта идея была сомнительной. Ну кто будет использовать продвинутые технологии и лучший из доступных ИИ только для того, чтобы пообщаться с давно мертвым композитором? Музыка того времени давно устарела, в ней не было ничего интересно — если инструментальные произведения Эвелин хотя бы нравились, то романсы... Ну, песни современников ей нравились гораздо больше. В них хотя бы сюжет есть, а иногда даже что-то забавное можно встретить — это вам не замшелые романсы девятнадцатого века! Но Астра выглядела достаточно воодушевленной — достаточно, чтобы осуществить свой план в одиночку, если потребуется. Или прибегнуть к помощи прокси, что, конечно, хорошо и довольно безопасно, но Эвелин предпочитала контролировать все сомнительные идеи Астры самостоятельно. Так что пришлось идти, договаривать, потом подключать безумное количество проводов, разговаривать со специалистами... Искать какую-то особенную нотную бумагу и перья для письма — а все потому, что Астре необходима была "правильная атмосфера" ("Ну как ты не понимаешь, он же из девятнадцатого века! Тогда не было компьютеров и продвинутых микрофонов, и ручек тоже не было! Я должна соответствовать, иначе не прочувствую ничего!".). А потом, когда все получилось, пришлось сидеть и ждать. Это было самым тяжелым. Потому что одно дело вместе с Астрой все обсуждать, то и дело сбиваясь на посторонние темы, бегать и снова обсуждать, а другое — сидеть рядом с ящиком (который подозрительно напоминал саркофаг, но Эвелин отважно прогоняла эти мысли) и просто... ждать.

***

— Я не намерен снизводить ...музыку до забавы. Хочу, чтобы звук прямо выражал слово. Хочу правды, — сказал Александр очень тихо и проникновенно, — Я вижу, что вы разделяете мои убеждения, сударыня. Астра кивнула. Хотелось разрядить обстановку, а то от вдруг навалившейся серьезности было даже неловко; одновременно хотелось запищать от восторга и завалить композитора вопросами — но Даргомыжский сильно отличался от привычных ей людей (в конце-концов он жил просто огромное количество лет тому назад, когда все было медленнее, более скованным и чопорным; тогда не было никакой свободы, особенно в чувствах — может, они так не считали, но это было мнение Астры), так что приходилось сдерживаться. Как оказалось, сделать это (удержаться и не напрягать на композитора с восторгами) было не так сложно, как Астра успела испугаться. Их разговор скоро перешёл в более практическое русло: она начала расспрашивать Александра о его сочинениях. Даргомыжский поделился с ней переживаниями о своей "Эсмеральде", о "Торжестве Вакха"; это было неожиданно — Астра как-то забыла, что в то время таких произведений не одобряли. Это же помогло сблизиться и теперь они разговаривали почти как давние друзья. Александр перешёл к романсам, продемонстрировал ноты, даже сам спел парочку, почти застенчиво рассказал об их успехе — и Астра не удержалась, попросила разрешения прямо здесь из исполнить. Даргомыжский заколебался, но не надолго — согласился и не пожалел. Астре тоже понравилось: было в этом что-то невыносимо романтичное, петь старинные романсы под аккомпанемент их автора. — Вы с такой лёгкостью пишете, сударь — призналась она с улыбкой, — Не поделитесь, как вам удается создать мелодию такой естественной? И где вы научились так чудесно петь. Я, признаюсь честно, раньше думала, что композиторы мало уделяют внимания практическим навыкам, предпочитая теорию. Тут она немного лукавила; но надо же было как-то вывести его на разговор, верно? Ей же ещё собственный романс писать. Настоящий, как в старину. — Обращаясь постоянно в обществе певцов и певиц, мне практически удалось изучить как свойства и изгибы человеческих голосов, так и искусство драматического пения, — пояснил он, — К тому же я ещё и преподаватель, сударыня. Как возможно учить других и не уметь самому? — И впрямь, — согласилась Астра. Скосив глаза, она увидела серебряный ворох проводов. Моргнула... Провода пропали. Жаль, время встречи подходит к концу. Осталось не больше двух часов — подумать только, они проболтали четыре часа, а кажется не больше десяти минут! — и нужно было переходить к более решительным действиям. Астра закрыла глаза, успев увидеть недоуменный взгляд Александра, и сосредоточилась. Мир поплыл рябью. Когда стабилизировался, вокруг было несравненно больше людей. Сама она стояла в центре просторного зала, рядом с роялем. А за ним сидел Даргомыжский. Вокруг переговаривались, смеялись; сам Александр увлеченно болтал с незнакомцем. Приглядевшись, Астра узнала Глинку — и с огромным сожалением отказалась от разговора. Времени нет совсем, уже начинается. Люди расселись; кто-то, совсем не знакомый Астре, объявил Даргомыжского и его новое сочинение. "Мельник". Астра любила эту песню за ее комедийность, и за то, что ее можно было переложить на два голоса — именно этим они сейчас и занимались. Изображать жену, совершенно потешно убеждающую мужа, что сапоги любовника это ведра, было весело. Пожалуй, не веселее, чем ее сольные концерты под светом софитов в огромных залах, но по-своему уютно и необычно. И непривычная музыка этому только способствовала. После "Мельника" перешли к "Титулярному Советнику". Явно решили сделать несколько сатирических песен подряд, чтобы не сбивать настроение — Астра это целиком одобряла; совсем не к месту был бы романс "Старый Капрал". Она над ним плакала в соювое время, и портить настроение трагедией не хотелось. Хотелось петь и наслаждаться приятной кампанией Даргомыжского и внимательной аудиторией музыкального вечера.

***

— И что, долго она так? — Часов шесть, — отозвалась Эвелин, почти неуверенно добавив, — Скоро должна выйти. У нас нет ограничение на электричество, но все равно... — Понял. Тогда здесь посижу, лады? — Ага, сиди.

***

Чернила с непривычки пачкали пальцы. Астра торопливо записывала ноты, черкала, не обращая внимание на неудобную позу — лишь бы успеть записать, пока не закончилось время! Ноты ложились неровной, но разборчивой строчкой, буквы под ними разъезжались вкривь и вкось, но исправить их Астра не успевала. Всего через двадцать минут перед ней лежал готовый романс. Едкий, далеко не добродушный юмор — сатира — но такое было вдохновение на этот раз. Оно не было обидным, нет, но юмор здесь был с отчётливым привкусом уксуса; такова была жизнь в то время. Ничего не поделаешь. Зато необычно. Вряд ли удастся исполнить эту песню со своей большой сцены, а не в относительно узком кручу музыкальных вечеров девятнадцатого века, но ничего не поделаешь. Современная публика не оценит. Впрочем, никто не запрещает ей исполнить новый романс на пару с кем-нибудь только для Эвелин. Ей как раз должно понравиться.

***

— Вот, это тебе, — первым делом заявила Астра, выползая из кокона дополненной реальности, — Тут мужская партия почти на одной ноте и в твоём диапазоне, так что будешь со мной петь. Ошарашенного Лайтера тут же сгребали в объятия и вручили помятый нотный листок. Вид у Астры был взъерошенный и чрезмерно одухотворённый: глаза горели огнем. На ногах певица держалась некрепко, сказывались долгие семь часов без малейшего движения. Эвелин торопливо подхватила подругу под локоть. — Ты сначала в себя приди, чудо, — беззлобно вздохнула она, — А уже потом бери Лайтера в оборот. Вдруг он петь не умеет. И слуха у него нет — Эй! — возмутился он, — Все у меня нормально, не наговаривай. Астра мечтательно улыбнулась, явно игнорируя перепалку. Прижимая к груди стопку нотной бумаги (где-то исписанную чужим почерком, это Эвелин видела ясно, но никак не могла понять откуда — это же дополненная реальность, откуда?) она вздыхала и явно разрывалась от желания что-то сказать. Если дать ей волю, тут же вернётся к работе, внезапно осознала Эвелин. В таком уставшем состоянии нельзя работать и петь; Лайтера нужно убрать из поля зрения, чтобы не будить ненужный сейчас энтузиазм. — Брысь! — шикнула Эвелин. Астра тут же начала возмущаться, но не сильно, скорее чисто для приличия. Внимание певицы уже переключилось на ноты и восторженный щебет о том, какой Даргомыжский крутой и как реалистично это все было, даже не скажешь, что дополненная реальность и ИИ. — Я тебе обязательно его спою вместе с Лайтером, — возбуждённо пообещала Астра, — Это Даргомыжский мне надиктовал, но у него романсы не такие, как ты привыкла! Тебе понравится! Он очень необычный и у него необычный взгляд на музыку! — Конечно, — согласилась с ней Эвелин. Не рассказывать же Астре о маленьких хитростях одного человека, умеющего устраивать то ли временные петли, то ли парадоксы — когда Эвелин с ним договаривалась, она не слишком вдавалась в подробности, главное, чтобы у Астры получилось собрать вдохновение для чего-то нового. Она для Астры на все готова. Даже слушать древние романсы. Брррр.