Шамбала

Петр Огарев, как любой порядочный человек, имел хобби, которому старался выделить любую свободную минуту. Рисовал князь прекрасно, если не сказать великолепно, в какой-то степени даже профессионально. Камердинер Огарева очень любил работы хозяина, высоко ценил и не прочь был похвататься талантами своего барина перед слугами соседних домов. Вообще, многие восхищались умению Петра Александровича, мол, "быть можно дельным человеком и думать о красоте ногтей". Все, кроме Николая Сурина, который не слишком понимал в этих тёмных тонах, огне и трагедии. "Мазня конечно, одна темень. Пейзажи бы писал что-ли, лошадок. Никакого оптимизма, только огонь да слёзы. А потом : откуда у столичных хандра круглогодичная?" — подобным образом рассуждал Левша, вглядываясь в морскую пучину. Он тяжело вздохнул, склонил голову на бок и решил простить Огареву его творческую натуру. Князь в ответ прощал Левше его простоту, лёгкую грубость и невоспитанность. После событий с английским шпионом они не перестали обращаться к друг другу на "Вы", однако это не отменяло того, что у Петра Александровича не было никого ближе Сурина. А у Левши - Огарева. Потому князь Петр часто наведался в Тулу, отдыхал там сердцем, а после вновь возвращался в Петербург. — Петр Александрович, послушайте, почему бы Вам не написать пейзажи Тулы? - спросил во время одного из завтраков, заглянув в удивлённые глаза Огарева. — Это ведь талант нужен, мастерство, а я так.. Любитель. — пожал плечами сотрудник полиции, - да и работы много, мы уже год вылавливаем каналью из каждой захудалой улочки.. — Если у Вас нет таланта, то я не изобретатель, а так - простой алкоголик с ломом,- хмыкнул Сурин, а князь улыбнулся, - Петр Александрович, не в обиду Вам, но попробуйте написать что-нибудь светлое, доброе: берёзовую рощу, просторные поля, речушку какую-нибудь. — За многим добрым и светлым кроется трагедия. Видели картину Шишкина "Рожь"? Сурин отрицательно мотнул головой, по глазам его были видно, что он не имел ни малейшего понятия ни о Шишкине, ни о "Ржи". Огарев устало улыбнулся. — Понимаете ли, Николай Семёнович, "Рожь" - это яркое полотно художника Шишкина, изображающее поле созревшей ржи, протоптанную сельскую дорогу и большие, высокие, сильные сосны. На фоне их пышных ветвей виднеется одна сухая сосенка. Именно в образе этой сухенькой сосны и изобразил себя Шишкин. За три года художник потерял всех своих близких, кроме дочери Лидии. Погиб и отец, и дети,и жена, - при слове "жена" Левша опустил взгляд, - Вот такая история.. Но Вы правы, Николай Семёнович, мне действительно нужно попробовать что-то новое. Сурин встал из-за стола, скрипнув стареньким стулом, прошёл к сидящему напротив Огареву, наклонился над ним и похлопал по плечу. Неожиданно мужчина наклонился к юноше, коснулся сухими губами бледного лба. — Не падай духом, всё переживём, - прошептал Николай Семёнович, имея ввиду трагедию Петра с дядей. Юноша нашел руку мастера на своём плече и сжал ее. — Конечно переживём, я умирать не собираюсь, - сказал князь, поднимая бодрый взгляд на Левшу. Мастер ценил своего молодого товарища, очень ценил. Среди всех дворян Петр Александрович выделялся искренностью, вежливостью, внимательностью и честностью. Право, молодой рыцарь, не иначе. Готов на всё ради Родины и чести, не прожигает деньги и лучшие годы в кабаках. В каком-то смысле Левша видел себя в молодой князе. Когда-то и он был таким: юным и увлечённым, готовым положить всё ради любимого дела — науки и изобретательства, как Петр Александрович готов положить всё ради работы в министерском департаменте и охране покоя в империи.

***

И вот, князь Пётр через пару месяцев вырвался на неделю в Тулу писать речки да поля. Двери дома Левши всегда были открыты для Огарёва, и Огарев знал об этом. В душе юноши уже давно укрепилась привязанность к этому народному самородку, рядом с ним ему было хорошо. Петр Александрович даже хотел написать портрет Левши, но тот не позволил. Каждое утро Огарев уходил в поля, а Сурин отправлялся на оружейный завод. После Петербургской истории Николай Семёнович вернулся на работу, где доказал, что ружья нельзя кирпичом чистить. К вечеру мужчина возвращался, сразу же искал Петра, любовался эскизами и , мало понимая в искусстве, скупо восхищался работой, ведь эта работа принадлежала Огареву. Жаркими летними вечерами Левша лежал на траве рядом с юношей, пока тот, склонив голову на бок, наносил косые мазки на холст. Красное солнце медленно клонилось к закату, заливая поля алым оттенком. Лучики его мягко играли на бледном молодом лице, в тёмных кудрях. Суринов наблюдал за Огарёвым: за хлопаньем пушистых ресниц, как он недовольно жмурится от солнечных лучей, движением длинных пальцев, как томно вздыхает, недовольный работой. Мастер лениво перевернулся на бок, подпирая здорой рукой голову и любуясь. Ему было хорошо, в груди спокойно билось сердце. Петр Огарев повернулся к нему, на бледных токих губах заиграла мягкая улыбка. — Как Вам, Николай Семёнович? Взгляни на мольберт, - и он кивнул на холст. Суринов неспешно поднялся, подошёл к товарищу и наклонившись над ним, начал всматриваться в полотно. — Красиво, мне очень нравится, - по-доброму произнёс мастер, поцеловав горячими губами пушистую макушку молодого живописца, на что последний улыбнулся. Он притянул к себе Левшу за воротник рубашки, быстро и аккуратно поцеловал колючую щёку. Николай Семёнович слегка опешил, смотря сверху вниз на улыбающееся лицо художника. Он снова потянул мастера за шиворот, привлекая к себе. Молодой человек не задумывался над своими действиями, обыкновенно целовал, покрываясь стыдливым румянцем. Этот простой мужчина, лишённый позёрства и лицемерия, стал ему ближе всех на свете. Его душа сквозила нежностью, которую было необходимо было отдать кому-нибудь. Спокойствие тихо пульсировало под кожей, а кузнечики скрекотали в траве. Ему, князю, хотелось ласки. Левша послушно принимал поцелуи юноши, аккуратно обвил его тонкий стан руками, прижал к своему мягкому большому телу, стащил со складного стула к себе на колени, а сам плюхнулся на траву. Огарев прикрыл глаза, глубоко выдохнув. Он никогда не чувствовал себя настолько чувствительным. Юноша ощущал всё: горячее дыхание Николая на затылке, его влажные губы на шее, как медленно ползла рубаха с плеча, обнажая розовые ключицы. Петр откинул голову назад, забылся и почувствовал сонливость. Удовольствие и шёпот Сурина убаюкивали дворянина, он вспоминал о том, как в детстве рисовал лошадку, как он гордился собой, ведь эту лошадку похвалила мама; как первый тёплый майский ветер играл с его кудрями; как они ходили слушать Чайковского, красивое лицо молодого пианиста; собаку по кличке Бонапарт. Внезапно князь очнулся, когда животное удовольствия начало бить его кувалдой, заставляя мурашки пробегать по спине. Колено Николая Семёновича оказалось между ног Петра, заставляя последнего взвыть от желания, блаженно улыбнувшись. Левша еще сильнее притянул молодого человека к себе, целовал оголённые плечи и шею, щекоча нежную кожу колючими усами. Он старался быть как можно аккуратнее и нежнее, пытался не навредить. Видя, как Огарев медленно засыпает, Суринов сдерживал себя, не позволяя себе перейти к грубости: подмять под себя, прижать чужие бедра к своими, зацеловать лопатки, ощутить наконец освобождение. Петр Александрович слабо держался за здоровую руку партнера, полностью обмяк в теплых объятиях. Левша не успокаивался: нежно ласкал, покусывал ушко, ерзал коленом. Он наслаждался тихими вздохами, мягкими розовыми губами Петеньки, когда он благодарно и быстро касался колючей щёки. Спокойная радость пульсировала по телу. Огарев же тем временем задремал, ощутив полную шамбалу.