химия без формулы

how deep is your love — mistki (cover)

      Он стоял на краю пропасти, но не в Пустошах Ниндзяго. Здесь не было ржавых рёбер небоскрёбов, только бесконечные, струящиеся стены из первозданной материи, переливающиеся тусклым золотом и холодным синим. Воздух был густым, тяжёлым, им было трудно дышать — не от пыли, а от древней, подавляющей энергии, витающей в этом месте-тюрьме. Хранилище Первоматерии. Ловушка, из которой не было выхода. Внутри Джея была тишина. Не мирная, а та, что наступает после взрыва — глухая, звенящая, заполненная пеплом, оставляющая после себя руины. Его память была похожа на эти руины: узнаваемые очертания, но без сути, без жизни. Он знал своё имя. Знал, что должен вести. Знал движения боя, врезанные в мышцы. Но не знал, кто он.       И тогда в этой пустоте появлялась Она.       Ния.       Её шаги были тише, чем шелест песка по металлу, но всё его существо, каждый нерв, вздрагивал, как настроенный камертон, едва она пересекала невидимый порог его восприятия. Это не было знанием. Это было ощущением. Физической реакцией организма, который помнил то, что забыл разум.       Когда она проходила мимо, воздух сгущался и становился электролитом. Кожа на его запястьях покрывалась мурашками, будто от близкой молнии. Дыхание сбивалось, превращаясь в мелкую, неровную рябь. Он ловил её запах — озон после дождя, холодная сталь и что-то неуловимо живое, зелёное, как воспоминание о лесе, которого он никогда не видел. Он машинально потянулся засунуть руки в карманы, но наткнулся лишь на гладкую ткань, руки сжимались в кулаки. Они помнили вес и температуру её руки. Призрак тепла.       Он наблюдал за ней украдкой, как изучают опасное и прекрасное природное явление. Как она отбрасывала волосы со лба, резким движением, полным скрытой силы. Как уголки её губ подрагивали, когда Кай говорил что-то глупое. Как её глаза, цвета океанской глубины, сканировали горизонт — всегда настороженные, всегда живые. В этих глазах для него было что-то невыносимое. Они смотрели сквозь него, ища в его пустоте отражение кого-то другого. Того Джея, который был её Джеем.       И его тело откликалось на этот взгляд тихой паникой, недоумением. Грудь сжималась, словно пытаясь удержать вспышку света, больную и яркую. В висках начинало стучать — не голос, а ритм, эхо смеха, которого он не слышал. Он был зависим от этих моментов. Одурманен ими. Каждая её случайная улыбка, брошенная в его сторону (но всегда сквозь него), была наркотиком. Он ловил её, как пьяница ловит последние капли, и потом долго разбирал на части в своей внутренней тишине, пытаясь понять, что эта улыбка значила тогда, для того человека, которым он был.

જ⁀➴

      Однажды ночью, на дежурстве, она села рядом у потухающего костра. Не сказала ни слова. Просто села. Расстояние между ними было в ладонь. И эта ладонь пространства превратилась в пропасть, наполненную магнитным полем. Каждая клетка его тела тянулась к её теплу, к её тихой, уверенной силе. Он чувствовал, как по его спине пробежал холодок, а потом волна жара. Руки вспотели. Сердцебиение участилось. Он хотел отодвинуться — и не мог. Хотел заговорить — и язык был ватой, пропитанной медом невысказанных слов.       И тогда, в искрах от костра, мелькнуло оно. Не воспоминание. Сенсорный призрак. Ослепительно желтый, двигающийся свободно, из глубин которого доносился до странности знакомый голос. В нем он увидел отражение собственных глаз в воде — глаз того, другого, который смотрел на неё без тени сомнения, а с бездной полной и совершенной преданности.

Прохлада воды на коже. Не вода из ржавой фляги, а чистая, живая, игривая. И смех. Её смех — не редкий и сдержанный, как сейчас, а звонкий, безудержный, наполняющий всё пространство. И его собственный голос, подхватывающий этот смех, смешивающийся с ним. Ощущение полёта не на драконе, а просто падения в воду, в "Я" его возлюбленной, в её сущность, и уверенность, что она будет там, чтобы вытянуть, обрызгать, дразнить. Вкус соли на губах. Не от слёз и пыли, а от моря. Само море одаривает его поцелуями. Или это Ния? И её рука в его руке — не мимолётное касание в бою, а сплетение пальцев, крепкое, обещающее, как клятва.

      Призрак длился секунду. Он ахнул, тихо, как от удара в солнечное сплетение. Ния повернула голову.       — Джей? — её голос был грубоватым от усталости, но в нём что-то дрогнуло. Насторожилось.       — Ничего, — выдавил он, и его собственный голос показался ему чужим, ржавым от долгого молчания. — Искра.       Он солгал. Это была не искра. Это был лесной пожар в пустыне его души. Краткий, ослепительный и испепеляющий. Теперь он горел изнутри. Незнакомец в собственной коже, одержимый призраком чувства.       Он встал и отошёл в тень, оставив её одну у огня. Ему нужно было пространство, чтобы разобраться с этим хаосом внутри. Любовь? Это было слишком простое слово для этого всепоглощающего смятения. Это была тоска по дому, которого не существует. Голод по пище, которую он никогда не пробовал. Молитва божеству, в которое он не верил.       Его тело было храмом, где всё ещё жила она. Каждый шрам, возможно, хранил память о её прикосновении. Каждый вдох сравнивал воздух с воздухом, которым дышал тот Джей, стоя рядом с ней. Он был зависим. Одурманен. Потерян.       Он посмотрел на неё снова. Она, подперев голову рукой, смотрела в угли, и в её профиле была такая знакомая, такая разрывающая сердце грусть. Он понял, что самое мучительное — это не забыть всё. Это — чувствовать всем своим существом, что ты что-то забыл. Чувствовать, как твоё пустое тело кричит одно-единственное имя, в то время как разум шепчет: «Незнакомка. Союзница. Чужая».       И тогда вопросы, тихие и беззвучные, начали пульсировать в нём сами, вытекать из самой этой боли, из этой тоски по незнакомому прошлому.       Насколько это должно быть глубоко? — думал он, глядя, как пламя отражается в её глазах. Такое чувство? Такая связь? Чтобы пережить слияние, соединение шестнадцати миров, падение империй, стирание личности. Чтобы жить как подземный родник под выжженной землёй его памяти. На какой глубине ты прячешь его корни, Ния? Чтобы я, ничего не помня, спотыкался о них на каждом шагу.       Чему мне нужно научиться? — этот вопрос горел в горле. Научиться заново быть тем, кем был? Или научиться жить с этим призраком, с этим фантомной болью в месте, где когда-то было сердце? Научиться не вздрагивать от звука её шагов, не чувствовать, как мир наклоняется на её оси, когда она просто проходит мимо?       Он был книгой с вырванными страницами, а она — живым, дышащим оглавием. По нему можно было угадать, о чём было повествование: по дрожи в пальцах, по сжатию в груди, по беспричинной ненависти, множеству вопросов, по тому, как тишина внутри наполнялась странным, щемящим гулом в её присутствии. Гул этот был похож на забытую мелодию — он не мог вспомнить ни слов, ни нот, но его кости отзывались на её ритм.       Ветер, холодный и беспощадный, унёс пепел от костра. Джей закрыл глаза, позволив тьме и внутреннему гулу накрыть себя. Он не спрашивал больше. Он чувствовал вопрос каждой клеткой. Он был воплощённым вопросом к ней, немым и красноречивым одновременно. Глубина её любви к тому другому оставалась для него бездной за закрытой дверью. Но глубина его собственной, слепой, инстинктивной одержимости ею — вот что было реально. Вот что заполняло пустоту, как вода заполняет рвы старой крепости: холодная, неизбежная, лишающая воли.       Он стоял в тени, а она — у света. И пропасть между этими состояниями была единственной правдой, которую он знал. Мир лежал в руинах, но его личная вселенная всё ещё вращалась вокруг этого тихого, неумолимого притяжения. Вокруг неё.       И в этой вечной разнице потенциалов, в этом молчаливом притяжении, жил его единственный, мучительный вопрос, обращённый не к ней, а к самой Вселенной, к пустоте внутри него:       «Какова глубина пропасти, если я падаю в неё, даже не помня, что такое полёт?»