mistimespaced

      Приём оказался спокойным на грани умиротворённой скуки, и Аластор мог сказать, что был доволен этим. Маячить на виду и растворяться в видимости присутствия, прилагая к тому предельно малый объём усилий, просто оставаясь не привлекающим внимания, становилось его решением каждый раз, когда необходимости выступать в роли парламентёра не возникало. С некоторых пор — с момента его смерти, преимущественно — эта необходимость вообще напоминала о себе крайне редко, и сегодняшний вечер исключением не оказался. Недавно давшая знать о себе оверледи решила открыть дебют в кругу власть имущих чем-то вроде званого вечера, собрав тех, чьи имена были на слуху, надеясь, должно быть, что это сработает как мудрый стратегический ход, оливковая ветвь над порогом — хотя в нынешних реалиях ей бы, скорее, стоило смазать кровью жертвенного агнца дверной косяк. Впрочем, что из всего этого выйдет, станет понятно позже. Аластор любезно принял приглашение, потому что любезность была его любимым хобби, но это ещё не значит, что он сделал однозначный выбор — затяжная волна резни, прошедшая по океану жестокости первых дней его катабасиса, утихла несколько лет назад, но это не говорит о том, что он сточил свои клыки. Или что завязал.       Пианино — старая модель, умело подделанная кем-то явно очень тоскующим о днях минувших под немецкий August Förster года этак двадцатого из мира людей, привлекло его внимание почти сразу, стоило и без того слабому интересу к хозяевам дома рассеяться. Настроено ли оно, убедиться было просто, как просто же и исправить несовершенство — тени легко просочились в сложенный тёмным серым деревом корпус инструмента, ладно схватывая стальные струны, пуская колебание и подтягивая вирбели, пока Аластор, чуть щуря глаза в сосредоточенном внимании, легко касался костяных клавиш, сверяя звучание. Удовлетворённый, наконец, результатом, он опустился на сиденье перед пианино, полуприкрывая глаза. В груди теплело приятное предвкушение — это был хороший способ занять себя. Ему нравилась музыка, нравилось её исполнять — оказываться один на один с математикой небесных сфер, обращённой в струнный ряд Фурье. До неба, тем не менее, ему было далековато, да и без надобности, а на математику он так ни разу и не пришёл после их переезда в Новый Орлеан, который тогда, бесконечно давно, казался расколовшей жизнь на до и после трагедией.       Аранжировать для фортепианной партии колыбельную листьев, сохранив привычный её плавный потусторонний настрой, было не совсем просто, она подразумевала совершенно другой инструментарий, но к этому моменту пальцы делали всё почти что сами — по привычке, следуя за скорым полётом мысли. У него не было абсолютного слуха при жизни, была лишь живая яркая музыкальность и почти что непреходящее вдохновение, пусть в более обширном, конечно, смысле, но на занятия сферы искусства это распространялось в полной мере, однако теперь, став частью звуковой системы, да ещё и в столь тонком внедрении, он обладал безупречной возможностью сопоставлять знакомым нотам соответствия частот. Он слышал и знал. Различал каждый обертон, прежде скрытый несовершенством разрешающей способности человеческого слуха. Для него звуковая реальность теперь была не в пример более богатой — он, впрочем, подозревал, что не для него одного.       Вокс осторожно облокотился о крышку пианино, встав рядом. Он смотрел на руки Аластора, неторопливо перебирающие клавиши, и на его лице отражалось что-то вроде взволнованного ожидания, о котором сам он, пожалуй, едва ли знал. Аластор взглянул на него, и Вокс, немедленно почувствовавший это, поднял глаза тоже, улыбаясь слабо и сконфуженно, однако совершенно счастливо. Скорость реакции, скорее всего, несла в себе причиной ту простую, что Вокс ждал и хотел этого взгляда. Аластор улыбнулся ему в ответ — колдовской оскал из схваченных стежками невидимых нитей уголков рта перетёк в осторожную тихую улыбку, которая так и норовила появиться сама, когда Вокс оказывался рядом.       — Красиво, — почти прошептал Вокс, продолжая смотреть на его руки. Аластор слышал такое много раз при жизни, в основном от девушек, желающих завести разговор с красивым молодым человеком, развлекающим себя и окружающих творческим умением на каком-нибудь из шумных вечеров в чьём-нибудь гостеприимном доме, и не находящих другого предлога дать знать о своём интересе, но уж очень желающих, однако сейчас он вполне точно знал, что это не способ завязать неловкую беседу — по той, хотя бы, причине, что Воксу не нужно было ничего придумывать лишнего: они были близки и так, само собой, что Вокс мог себе позволить — и ему было позволено — заговорить о чём угодно, если хочется, и он это делал.       — Сложно, наверное, да? — ненаигранность интереса выдавало направление взгляда: Вокс не смотрел в глаза, как делают в надежде считать реакцию, напротив, продолжал сосредоточенно следить за его руками прицельно, словно действительно пытался уловить, как же это получается у него — такая лёгкая и непринуждённая импровизация. Из них двоих Вокс никогда толком не обращался к искусству ради искусства, и, пусть даже зная немало — всякого о всяком — ничего такого не умел, ценителем музыки был Аластор, вкусовым ориентиром и скромным знатоком прекрасного выступал он, а Вокс принимал это с охотой.       — Не так уж и, мой друг, — в тон ему негромко, не переставая играть плавный переход к последнему куплету, ответил Аластор, и голос его скользнул бархатным мягким тоном, когда он, повинуясь порыву, позволил себе лёгкое поддразнивание, — даже ты бы справился.       Аластор был рад, что здесь царил пикантный полумрак — так его тень скрывалась в переплетении сумрака на стенах и полу, и её обычно сардонически скалящийся лик не обнажал сейчас ту же нежную улыбку, что тянула скруглить уголки его собственного рта. Редкие моменты, когда проклятье даёт откат и смягчает режущую рот гримасу дьявольского веселья, были ему на удивление дороги. Как и Вокс, чаще, чем нет, эти моменты провоцирующий.       Цифровая линия рта Вокса дрогнула, словно он хотел было что-то сказать, но в последнее мгновение передумал. Что происходило у него в голове, Аластор сказать не мог, но был практически убеждён, что оскорбиться сказанным Вокс не должен был. В конце концов, он то и дело слышал от Аластора колкости — это не было действительным желанием задеть, это было чем-то вроде игры… Что, конечно, могло и не доказывать невозможность неприязненного восприятия сказанного. Сложность рационального осмысления Вокс, привыкший к тому, чтобы понимать, как и что работает, воспринимал довольно болезненно — желание интеллектуальной компетентности можно было считать его слабостью. Ал смягчился.       — О, судя по всему, ты слишком углубился в анализ, — негромко смеётся он, прерывая молчание и озорно взглядывая на притихшего Вокса, — но созерцательно воспринятой теории для осмысления механики исполнения будет маловато. Знаешь, если не можешь поверить мне на слово, сделаем иначе.       Аластор непринуждённо окинул взглядом зал. Никто не должен был помешать — он плавно, но решительно поднялся с места под непонимающим взглядом Вокса и мягким жестом повёл раскрытой ладонью в сторону сиденья, приглашая. Больше, конечно, хотелось сцапать его под локоть и, поймав пальцами лёгкую дрожь чужого тела, усадить решительным руководящим движением, компенсируя ту трогательную нелепую нерешительность, которая заставляла Вокса каждый раз просто глупо стоять на месте, с замиранием сердца ожидая инициативы, словно сомневаясь в том, что его желание внимания будет удовлетворено должным образом. Аластор улыбнулся ему понимающе.       — Садись, дорогой мой. Посмотрю, на что ты способен.       И, не сдержавшись, всё же скользнул ладонью по его плечу, как Вокс сам любил делать — но подделав движение под направляющий жест, опустив пальцы ниже по его руке и подтолкнув острый локоть в побуждении владельца того коснуться, наконец, клавиш. Вокс, умница, без лишних указаний, пусть и с небольшой заминкой, направил к тем и вторую руку.       Аластор проводит кончиком пальца вдоль его позвоночника вниз от шеи. Вокс немедленно вздрагивает и пугливо сводит лопатки.       — Плохо дело, — наставительно говорит Ал, — так нельзя. Расслабься.       Вокс чуть слышно зудит помехами в ответ, кажется, слегка недовольный выходкой Аластора, хотя на то, по мнению последнего, у него не может быть никаких причин.       — Знаешь, принято начинать со всякой ерунды вроде гамм, но ты и сам прекрасно понимаешь, как это скучно, — поделился Аластор, не уходя из-за его спины. Вокс явно был напряжён, и это было весело — тем более что напряжение его всё же читалось скорее просто взволнованным, нежели настороженным. Он слушал внимательно, не поворачивая головы, и Аластор едва сдержал желание одобрительно потрепать его по макушке за такое усердие, что, безусловно, было бы неподобающе, а Вокс, при всех его внезапных приступах казалось бы неоправданной добровольной подавляемости, не заслужил такого.       Аластор на мгновение задумывается о том, как же это реализуется — чувствительность неорганических частей его тела. Вокс реагирует на прикосновения, это совершенно определённо — или, может, просто всегда замечает факт тех, и реакция его — вовсе не на тактильный раздражитель, а на этот самый факт?.. Аластор оперативно отрывается от затянувшей его мысли.       — Поэтому предлагаю трансцендентные этюды. Ференц Лист был мастером своего дела, — делится он, скрывая доброжелательный смех, и открывает в разуме ход на паутину звуковых дорожек. Глаза Ала мерцают красным, то угасая, то вновь разгораясь, словно угли костра. Вокс, почувствовавший вторжение в сознание, поворачивается к нему — слегка идёт полосами белого шума, слабо искрит антеннами. У них двоих своя частота, и сейчас на ней переливаются аккорды «Блуждающих огней», которые Аластор транслирует в чужое сознание, оплетённое радиоволнами подобно его собственному. Никто не слышит их ментальное перешёптывание, со стороны — они просто бестолково и бездейственно таращатся друг на друга. Может, Вокс всегда безашибочно реагирует на его прикосновения к нечувствительным, казалось бы, частям, потому что ощущает вторжение в поле окружающих его радиоволн, к которым восприимчив вне своей воли, и которое всегда идёт со стороны того, кто так же соткан ими?..       Держи Аластор себя в руках хуже, мог бы опасаться, что его ментальный собеседник услышит что-нибудь сверх положенного — технически, он направляет часть мыслительного потока на одну из частот в голове Вокса, и так, казалось бы, очень легко сболтнуть лишнего.       Но Аластор владеет тем, что получил от своей новой искажённой жизни, в безупречном совершенстве.       Он блуждал по частотам порой, перебирая их, плутая между радиоволновых струн, надеясь, кажется, дотянуться до мира живых или попробовать нащупать границы мира мёртвых — не то что бы он хотел вернуться или скучал по прежним временам. Всё равно они все будут здесь снова — что и говорить, это шанс, если вдруг он захочет кого-то увидеть… чего, пожалуй, может и не произойти. Во всяком случае, не сейчас. Скорее, это была рядовая проверка возможностей — его невероятно слабо ограниченных, казалось, возможностей.       Знаний не хватало для того, чтобы сказать наверняка, как это работает, ему и не было интересно, как это работает, пока он вёл эфиры при жизни — он всю эту самую жизнь вне эфиров посвятил тому, что вразрез шло любому из физических законов, которые успели открыть. И даже почти не проиграл.       Сейчас Аластор понимал работу радиоволн на уровне более глубоком, чем сознательный — и это делало его поле влияния обширней, а реакцию быстрее. Изолировать восприятие от постоянного гула голосов, воющих на частотах, сходившихся у него в голове плотным пучком помех и разговоров, удалось не сразу — но он учился быстро. Он схватывал на лету, и схватывал крепко, не вырвать из когтей.       Всевышний, владеющий мирами, держащий нити проклятия каждой из грешных душ — Аластор не знал, кто конкретно обрёк его на это, но кто-то точно решил посмеяться над ним и его желанием продолжить веселье после смерти. Продолжить вещание. Улыбка не означает веселье, но, с тех пор, как веселье каждому своё, а за всеми не уследишь, придётся работать на усреднение правил. Жаль, что на нём тоже — до чего же паскудно чувствовать крах мифа о собственной исключительности. Для него это болезненно до зубовного скрежета — теперь навсегда схваченного сардонической улыбкой маски античного театра.       Впрочем, если он всё-таки оказался здесь, бог, безусловно, существует, потому что такие как он должны гореть в аду — он и горел, каждый раз, когда закрывал глаза, ощущая размалывающую череп головную боль, всё никак не умеющий избавиться от пули. Он и горел, каждый раз проваливаясь в тени, ощущая, как руки голодных проклятых тварей тянутся к нему из призрачных болот по обе стороны тропинки. Нужно сшивать себя заново, и он весь исчерчен швами зелёного свечения — прикосновения бездны рвут плоть. Может быть, однажды тысячи извивающихся и царапающих рук всё же сумеют его схватить так, что он не вырвется — и твари из тьмы доедят его без остатка. Но как он может отказаться от того, чтобы пользоваться своей силой — от того, чтобы смеяться каждый раз, вырываясь из подпространства тьмы в горящее лиловым и рубиновым чрево ада, когда тени призрачных топей остаются ни с чем, снова не получив ни кусочка от него?       Впрочем, если Всевышний существует, а Ал заслужил всего самого худшего, не понятно, почему Вокс сидит сейчас рядом с ним. Для того, кто обречён на вечные бескомпромиссные страдания, Аластор чувствует себя слишком хорошо рядом с прижизненно выжженным собственной завистью эгоистичным убийцей. Это либо подстава, либо никакой не ад, не в полной его мере.       Когда затихает последняя нота, Вокс выходит из оцепенения и моргает так, словно бы в самом деле услышал что-то лишнее, но Аластор не обманывается — он хорошо знает, что Воксу не нужна особенная причина, чтобы его взгляд, направленный на Ала, приобретал помимо воли носителя выражение какой-нибудь достаточно яркой и, казалось бы, неуместной эмоции.       — Это тебе на подумать, — смеётся Аластор, — у меня сыграть его должным образом ни разу не получилось. Что, конечно, странно, ведь относительно того уровня бытия, в рамках которого он был сочинён, я давно уже вышел за пределы, и трансцендентность у меня уже другая, а этюд даже так не подчинился, но не будем придираться — кто знает, может, взгляд композитора был шире мира что живых, что мёртвых. А, может, это я недостаточно хорош, однако такой вариант уже, согласись, довольно сомнителен.       Вокс несмело улыбается, похоже, бескомпромиссно увлечённый его болтовнёй, и спрашивать, понравился ли ему этюд, конечно, бесполезно — по выражению лица видно, что ему приятно произошедшее, другой вопрос, что именно из произошедшего приятно ему наибольшим образом, музыка или всё же невесомые касания чужого радиоволнового поля.       — А теперь к нашему занятию, — говорит Аластор, побуждая его отвернуться от себя и обратить внимание на мануал, — нотного ряда ты можешь и не знать, однако и я тебе партитуры предлагать не намерен. Не жалко, ну, у меня её попросту нет. Обратное было бы преступлением, с моими-то возможностями обращаться к эфирам прямо внутри черепа когда пожелаю, правильно говорю, хм?       Когда он в тумане болота, связь с частотами затирается, почти исчезает, тени рвут нити связи с доставшейся ему адской реальностью, тащат в бездну. Его тянет туда, не спать, не спать, не спать — бездна под ногами скалит пасть и хохочет. Он хохочет ей в ответ. Спотыкается, проклятая рассеянность, теряет равновесие, выскальзывает из лязгающих совсем рядом зубов в последний момент, продолжает негромко и зло посмеиваться, быстрым шагом хромая подальше от моря рук. Они разорвут его душу в клочья, если сумеют схватить. Они уже рвут, он постоянно чувствует эту боль — и, конечно, улыбается ей во всю челюсть. Он ненавидит боль.       — Следи за руками, друг мой, — Аластор улыбается, когда Вокс с настороженным непониманием вскидывает глаза.       Аластор не хочет превращать это в совсем уж двусмысленное нечто, а потому оставляет личное пространство Вокса в покое, отходит вбок и встаёт рядом, напоследок ненавязчиво коснувшись его плеч, жестом побуждая расслабить их, отпустить напрягшиеся мышцы.       — Не атакуй инструмент, дорогой мой, это всего лишь чьи-то выбеленные кости и то тёмное дерево из рощи в ближайшей к нам излучине Стикса, — мягко смеётся он, — он, возможно, даже не кусается, хотя ручаться не стану, не следил за процессом создания. Но сердце у него не билось, пока я касался его струн, вот это точно говорю.       Лицо Вокса почему-то идёт лёгкой краской белого шума, и он, потупив взгляд, начинает особенно сосредоточенно устраивать руки на клавишах, кажется, сообразив вспомнить, как это делал сам Аластор. Тот умилённо хихикает: Вокс хорошо запомнил постановку, пусть и остаётся к чему придраться.       — Плавнее, — велит он, протягивая руку к его пальцам, скользит к внутренней стороне ладони, — тебе нужен округлый свод в кисти. Да, вот так. Вообще не напрягай руку, пока не начал играть, не торопи события, проблемы ещё не начались.       Вокс загипнотизированно кивает, следуя указаниям с покорностью, которой ещё поискать.       — Инструмент боится тебя больше, чем ты его, — смеётся Аластор, будучи абсолютно не в состоянии отказать себе в том, чтобы продолжить прибаутки, — просто не смотри ему в глаза, иначе он начнёт защищаться, а лучшая защита представлена нападением, помни, он чувствует твой страх.       Просто преподаватель из него бестолковый: он умеет, но не знает, как, и учить кого-то, конечно, дохлая затея, а потому он компенсирует невнятность урока тем, что умеет более чем хорошо: он говорит.       — Закрепишь в мировом эфире то, что начал я, — продолжил Радиодемон, — я знаю, твоей когнитивной программы достаточно для того, чтобы поставить соответствие между частотами и тем, что ведёт к их извлечению, здесь твои анализаторы выигрывают, это точно, у меня такие же, я знаю. Всё, что тебе понадобится — немного связи с инструментом.       Суть в том, что они оба способны сгенерировать любую последовательность частот на собственных же волнах, и это очень упрощало дело, когда речь шла о музыке — но таинственное глубокое очарование последней всё равно оставалось в неловком перебирании клавиш.       — Помнишь, что играл я? Попробуй сориентироваться. Давай, будет просто, когда поймёшь, где какой звук и куда идти, ну-ка. Выше-ниже, тут ничего сложного. Посмотрим, как хорошо ты слушал моё скромное выступление, дорогой единственный на этот вечер и самый преданный на время ещё подольше такового зритель.       Экран Вокса идёт откровенно смущённой рябью, однако он кивает и отважно берёт первый немедленно ощутимо диссонирующий аккорд.       — Я слышал, ты играл ещё что-то, — Вокс, явно в смятении, явно на грани того чтоб отдёрнуть руки прочь от клавиш, словно те в самом деле возжелали его укусить, заговаривает раньше, чем Аластор успевает отпустить комментарий, как будто бы в такой ситуации возможно полноценно перевести тему, — про улыбку как часть гардероба. Что за выбор?       — А, привычка, Винсент, привычка. Визитная карточка, сам понимаешь, это же я, — он смеётся, шелестя зернистыми сухими помехами и голосами давно умерших людей, увлечённо и несдержанно хохочущих над чьей-то удачной шуткой, но его тень в углу болезненно ёжит силуэт на узорчатой деревянной обшивке стен и ломает собственный зубастый рот в гримасе страха и неприязни. Аластор о том прекрасно знает, однако радоваться, что здесь почти темно, лишнее — Вокс всё равно смотрит на него одного, он ничего рядом не заметит.       Аластор не любил эту композицию. Она появилась уже после его смерти, буквально спустя год или два, в Ад принесённая кем-то из сохранивших сентиментальность мертвецов, и Рози то и дело просила его исполнить, едва не рыдая от смеха каждый раз — ей это казалось убийственной шуткой, и Ал, конечно, посмеивался в ответ, почти не скрывая раздражения — и не переставая улыбаться. Рози лично не была в ответе за его посмертную кару, никто толком не знал, кто, собственно, вообще мог быть — но она радовалась порой так, словно придумала этот остроумный смысловой пируэт сама.       Аластор предпочитает не думать о том, где и как вообще Вокс умудрился это услышать — результаты размышлений, скорее всего, будут не самыми желанными. Если он додумался что-то подслушать… Ну, будем надеяться, что это маловероятно. Может, Аластор и правда позволил себе забыться и по дурной привычке мельком перебрать пару аккордов из упомянутой песни, которую узнал Вокс.       Аластор немедленно переключается, предлагает тому сыграть снова и зайти дальше, а затем легко смеётся, встречая неудачу, пусть неблагозвучие уже меньшее, чем в первый раз.       — Ну-ну. Не стесняйся своей ошибки, друг мой, — Аластор заламывает брови сочувствующим домиком, когда Вокс оборачивается на его смех с опасливым смятением, — Рим не за день строился, научишься ещё. Терпение — основа успеха.       — Не ты тут бизнесмен, чтобы про успех мне рассказывать, — пробурчал Вокс, явно расслабляясь.       — Я вообще думаю, что границы музыки как мы к ней привыкли определены лишь степенью диссонантности. Скверная игра порой может быть лишь градацией хаотичности материала, а значит, решение оценивать её негативно себя не оправдывает, — делится Аластор, на что Вокс недоверчиво выгибает бровь.       — Какая глупость. Ты просто указал на существование конвенциональности как явления, это не поменяет того факта, что неблагозвучное для уха ценителя композиций остаётся неблагозвучным, восприятие не обязательно детерминировано осмыслением, Ал, — возражает он. Вокс сочетает в себе исключительное доверие к его авторитету и страстное желание отстаивать перед ним то, что ему кажется истинным, подкидываясь на последнее, как только появляется возможность.       — Всего лишь небольшое «а что, если…», мой хороший, не будь ты таким категоричным, — Аластор искренне смеётся и не спорит, ему нравится внезапный дискуссионный огонёк. Он любит делать так, когда выдаётся возможность — а Вокс любит поддаваться.       — Извини, — бурчит Вокс, отворачиваясь к клавиатуре, и по нему совершенно ясно, что он смущён своему внезапному, как он, наверное, думает, порыву вступить в дебаты. Аластор издаёт довольный смешок.       — Только если покажешь, что усвоил из моего ленивого урока. Давай, ублажи моё восприятие и педагогическую гордость.       Вокс фыркает в ответ на очевидное поддразнивание, но ёрничать не принимается.       Что и говорить, он плох, и это вина его учителя. Хорошо, что толком никто не слушает это безобразие — а потому весь вечер у фортепиано принадлежит лишь им двоим.       Случается опомниться лишь когда где-то в глубине дома часы бьют ведьмовской час.       — Ладно, мы заигрались, — Аластор протягивает Воксу руку в неумеренно джентльменском жесте, — не будем злоупотреблять гостеприимством хозяйки, тем более, я пока не решил толком, что с ней сделаю. Программа эфиров на конец недели ещё не утверждена, так что она может понадобиться мне. Продолжим при случае как-нибудь в следующий раз, я знаю хороший бар, где тебе, мой друг, никто ничего не попытается сломать за неумелую игру, потому что владелец — мой хороший знакомый, а под чутким руководством, которое я тебе обеспечу, и при условии твоей хорошей успеваемости игра быстро станет как минимум приемлемой, уж поверь. Поднимайся.       Он легко посмеивается, тепло глядя на Вокса. Тот заворожённо подчиняется. Следующего раза, впрочем, не наступает.