«в честь офелии — некогда живой»

      «Нет более важного наследия, чем честность», — Вегас рассмеялся Питу в лицо, когда прочёл эту фразу, навсегда сохранённую под бархатной кожей. На самом деле, он рассмеялся в лицо самому себе.       Вегас — единственный Омега-мужчина из семьи Тирапаньякун, которому не посчастливилось родиться во Второстепенной семье, где деспотия Гана не знала границ. Ган душил Вегаса до хруста костей и бил до крови, которая багровым созвездием украшала ковёр в его кабинете; он считал старшего сына позором семьи, заставляя того всю жизнь пить блокаторы запаха и течек, отравляя каждую клеточку измученного тела.       И это работало. Все вокруг — особенно Главная семья — считали, что Вегас — Бета. Властная, жестокая и безжалостная.       Карточный домик рухнул с появлением Пита.       Другие Альфы для Вегаса всегда были расходным материалом, которым он умело пользовался, затаскивая их в постель или медленно убивая в подвале дома. Будучи словно выше их, Вегас на секунду забывал, кем он является на самом деле. Но Пит… Пит впервые пробудил в нём что-то первобытное.             Касаясь не набухшего узла Альфы, задыхаясь от запаха из его пахучих желез, Вегас гортанно зарычал, а потом заскулил, мгновенно возбуждаясь. Он царапал зубами мокрую от пота кожу, словно прикасался к Солнцу, сумевшее сойти с неба, которое обжигало изнутри. Вегаса трясло; когда он бил Пита электрическим током, то думал, что всепоглощающее ощущение внизу живота — это чувство возмездия, лживой справедливости перед Главной семьёй.       Впервые появившийся цветочный запах из его, казалось, неспособных ни на что желез на шее подорвали почву всему, что Вегас когда-либо знал.       Когда они оказались в конспиративном доме, Вегас с удивлением обнюхивал свои рубашки в конце дня, прижимаясь к ним лицом в немом изумлении перед новым запахом. Своим новым запахом. А потом он в тайне мастурбировал на собственные вещи, с благоговением слизывая теплую сперму с дрожащих пальцев.       Дни перевалили за неделю. Едва уловимые цветочные ноты Вегаса смешались с кричащим Альфа-запахом Пита: корица и перец, выжигающие слизистую носа. Однажды, меняя пропитанные кровью повязки, Вегас слишком близко оказался с Питом лицом к лицу; достаточно для нестабильного гормонального фона Вегаса, чтобы источать запах, свойственный только Омегам. И Пит, глухо застонав, наполнил свои лёгкие сладким ароматом жасмина. Вегас убежал в ужасе. Пит просто не мог уснуть до самого утра, не зная, от чего его лихорадит больше — открывшейся тайны или воспалённой кожи.       Когда умер ёж, все стало одновременно и просто, и сложно. Питу было невыносимо видеть Вегаса таким раздавленным; инстинкты, спрятанные глубоко внутри, кричали ему, чтобы тот защитил свою Омегу, испил чужие слезы и поцеловал покусанные губы.       Так он и сделал, пожирая Вегаса живьём, исследуя его рот языком, а мягкие волосы тонкими пальцами. Вегас — Омега, но то, как он властно прижал Альфу к стене и вылизал его анус изнутри и снаружи, подкосило Питу чёртовы ноги.       Запах жасмина изменился…       Нависая над связанным Питом сверху, Вегас знал, что может завладеть им полностью, трахнуть его до звёзд перед глазами, но… Внезапный спазм где-то внутри и жар под кожей заставили Омегу задрожать.       …приторный и резкий.       — Ты в порядке, Вегас? — спросил Пит, запоздало понимая — это течка. Первая, судя по растерянности Вегаса, настоящая омежья течка.       — Пожалуйста, Альфа, — заскулил мужчина, заведя свою руку за спину, где между ягодиц нащупал вязкую смазку, — пожалуйста…       — Я дам тебе всё, что ты захочешь.       Пит не врал. Откровенно, он никогда не мог врать Вегасу, словно какая-то невиданная сила заставляла его язык говорить те вещи, о которых, возможно, следовало и молчать.       — Омега, посмотри на меня.       Смотря в чёрные глаза Вегаса, Пит утонул, позволяя утащить себя на дно.       Вегас, покрытый потом и тяжело дышащий, посмотрел на член Альфы. Ещё минуту назад в его голове было множество мыслей, а теперь не осталось ни одной; он желал, до нехватки воздуха желал, чтобы узел был внутри него, растянул мягкие стенки, а потом наполнил до краев, изливаясь в него снова и снова, чтобы нутром чувствовать горячую сперму внутри себя.       Забравшись верхом на Пита, Вегас склонился над его лицом, целуя нежно, любя, чтобы в следующую секунду направить в себя толстый член, насаживаясь на него сразу до основания.       У Пита закружилась голова, а после сознание покинуло его тело, когда Вегас начал ритмично двигаться, напрягая ноги, между которых истекал возбуждённый до красна пенис.       Вверх-вниз, вверх-вниз.       Не сдерживая себя, в порыве угодить Альфе под ним, Вегас запрокинул голову, издавая звуки чистого удовольствия. Тело, мокрое и рельефное, открылось перед Питом во всей красе и он задвигал тазом в такт Вегасу, который вскрикивал каждый раз от шлепка кожи о кожу.       Первым кончил Пит, бессвязно бормоча, и его узел разбух так сильно, что Вегас чувствовал его сквозь брюшные мышцы, положив ладонь себе на живот.       — Да, Альфа, это так приятно.       Соскользнув задницей вниз, Вегас кончил следом, падая туловищем в лужу спермы, оставленной на Пите. Ему было плевать. Он наконец-то почувствовал себя собой.       Когда Пит, полоснув его наручником по лицу, ушел, это стало началом конца Света, в котором выжили все, кроме Вегаса. Но когда они с Питом, держась за руки, пускали слезы на рубашки друг друга, как выяснилось, умер не только Вегас. Они знали, что воскрешение невозможно; мира, созданного в убежище, больше не существует — он раскололся, как при Большом Взрыве, на множество мелких осколков, которые режут Вегаса каждую ночь до бессонницы.       Одно дождливое утро ничем не отличалось от предыдущих. Уже больше месяца Вегас не может ощутить в себе человека, поглядывая на остриё бритвы. Физическая смерть казалась ему лучшим исходом, который он мог себе позволить…       Бритва ударилась об дно раковины, когда Вегас выронил её, чтобы склониться над унитазом с внезапным позывом опустошить желудок. Желчь обожгла горло. Слабость из-за недостатка сна заставила его взвыть от беспомощности.       Больница, не относящиеся ни к Главной, ни к Второстепенной семьям, стала минутной передышкой после недели недомогания, утренней рвоты и гнева — побоев — отца за сонливость на совещаниях. Больше не в силах это терпеть, Вегас оказался перед терапевтом, которая на жалобы пациента лишь улыбнулась и покачала головой, выписывая направление в кабинет этажом выше.       — What fuck is it? — прошептал Вегас, стоя перед кабинетом акушера-гинеколога.       «Маточная беременность 4-5 недель, прогрессирует…» — читал Вегас заключение УЗИ у себя в кабинете снова и снова, наизусть выучив положение плода и его размеры. Их с Питом плода любви, которая живёт в сгустке клеток внутри Вегаса. Положив руку на свой плоский живот, Вегас провел по нему кончиками пальцев, задержав их над лобком, где билось маленькое сердечко его ребёнка; где был узел Альфы; где был Пит.       Пообещав самому себе, что он любой ценой сохранит жизнь своему малышу, Вегас начал действовать. На следующий день акушерка прописала Вегасу безвредные для беременных блокаторы запаха и таблетки от утреней тошноты, с которыми ему стало гораздо лучше. Сон пришел в норму, как и самочувствие. Он стал лучше питаться и выходить на свежий воздух; правда, в основном, чтобы тайно следить за Питом возле дома Главной семьи. Дни шли своим чередом, даже слишком хорошие, чтобы быть правдивыми.       Так и оказалось. В один день изменилось всё и гниль снаружи мыльного пузыря Вегаса просочилась внутрь.       Вернувшись домой после очередного тайного визита к врачу, Вегаса встретила звонкая пощёчина отца и слова, выбивающие всю почву из-под ног.       — Напрыгался?! Шлюха! — кричал Ган и красные пятна на его лице были похожи на взрывающиеся звёзды. — Думал, я ничего не узнаю? Ты всегда был ни на что не годным! Кому ты подставил свой зад, а?! — удар пришелся на вторую щеку, по которой уже текли слёзы. — У тебя было одно задание — одно, сукин сын! Но ты провалил даже его, чёртова Омега.       Схватив Вегаса за нижнюю челюсть, Ган сжал её, направляя взгляд сына на себя.       — Сейчас ты поедешь со мной и сделаешь то, что я тебе скажу. Твоё отродье не должно родиться, ты понял меня?       Он понял это ещё во время первого удара. Второй поставил точку.       Они ехали в тишине. Телохранитель вёл машину, как мясник, ведущий животное на убой.       Последний раз положив руку на живот, Вегас попрощался с жизнью, которая прожила так мало, но уже пережила так много. Семинедельный эмбрион, которому Вегас уже дал имя и рассказывал перед сном сказки, оказался в окровавленном контейнере «биологически опасных отходов». Вегас повернул голову к предметному столу, где толстая игла представлялась ему воткнутой в собственную сонную артерию.       Вернулись бессонные ночи и головные боли. Вегас рыдал до изнеможения; колючая проволока вокруг шеи затягивалась всё больше и больше, до приступов удушья и разбитых об стены костяшек пальцев. Все результаты УЗИ, анализов, протоколы исследований врача он решил сжечь, а после закопал пепел, читая мантры, словно на настоящих похоронах.       Новость Гана о перевороте не была шокирующей. Точнее, Вегасу было абсолютно всё равно на происходящее вокруг. Было, потому что, увидев Пита, что-то начало обретать смысл.       — Если я сегодня умру, возможно от твоей руки?       — Что ты такое говоришь?!       — Я люблю тебя, Пит.       Поцелуй, полный страданий и боли, был средне укусу голодной собаки, которая обгладывала Вегаса постепенно, пока не осталось ничего, кроме трупа Гана в библиотеке Корна и чувства вины, которое пронзило глубже пуль, подарившие временную смерть.       Пит кричал так громко, словно только что рождённый младенец, лишённый уютного места в плаценте.       Их ребёнок смог бы закричать также?       После медикаментозной комы первое, что увидел Вегас — Пит, его счастливые глаза и улыбку, полную надежд. Он, как ангел, спустившийся на грешную Землю, обещает быть рядом и Вегас верит, заключая его в цепкий захват из кольца рук.       Они пытаются жить сообща, смотрят на будущее, как на возможность стать лучше, но Вегас, вопреки желаниям, все равно просыпается посреди ночи из-за кошмаров и проигрывает в голове звук хруста, когда его эндометрий безжалостно соскабливали под пристальным наблюдением Гана.       — Пит? — зовёт Вегас. Тихо, призрачно, словно его самого вот-вот зальют формалином.       — Да, Вегас, что такое? — Пит подвигается на больничной койке ближе, опираясь на локоть.       — Я хочу признаться… — слова, проглоченные со слезами, застряли в гландах рыбьими костями.       Пит никуда не торопится; он выжидает, позволяя Вегасу использовать всё время, что у них есть.       — Я был беременным, — наконец говорит Вегас, ломаясь пополам, как сгнившая крышка гроба. — У нас был ребёнок.       Лицо Пита мрачнеет. Пальцы подрагивают на плече Вегаса, отбивая ритм похоронного марша. Они безмолвно сплетаются конечностями в поисках тепла, чтобы отогреть похолодевшие внутренности.       — Отец заставил меня, я должен был…       — Нет, Вегас, нет, — перебивает его Пит, смотря стеклянными глазами сквозь лицо возлюбленного. — Ты не виноват. Ты пытался уберечь его, как настоящий отец.       Отец. Вегас бы искупил грехи Гана, став хорошим родителем, которого не боятся, который не заставляет своих детей делать аборт ради сохранения статуса. Вегас стал бы лучше ради бесполого человека, чьё сердце перестало биться в чреве, где сейчас господствует пустота.       — Я прощаю тебя, Вегас, — ладонь Пита ложится на живот мужчины, исцеляя своей тяжестью.       Там, в пустоте, Вегас чувствует, как поле ароматного жасмина расцветает под лучами Солнца, вышедшего из-за туч.       Новое начало теперь осязаемо. Прошлое навеки похоронено рядом с пеплом не начавшийся жизни.