Кишащий змеями

Пуберт сидел один в небольшой тюремной камере, и от нечего делать выводил острыми и нестриженными ногтями царапины на стене. В этом каменном помещении, освещённом единственной маленькой лампочкой в потолке, Пуберт уже пробыл ровно месяц, что было видно по множеству тоненьких чёрточек, которые он тщательно-старательно накарябал на стене. Тусклый свет от лампочки отбрасывал длинные тени на стены камеры… На самом деле, изначально он был в совместной камере вместе со своей лживой и лицемерной роднёй, но позже их решили всех разнять, потому что не первые дни те ссорились, провоцировали драки между собой и могли биться до первой крови. Милтон, коим является отец и глава всего знаменитого в Зверополисе семейства, всегда отличался особо вспыльчивым, темпераментным и импульсивным характером, да и имел предрасположенность к рукоприкладству, особенно когда дело касалось его давно повзрослевших детей. И вот однажды...Воодушевленный каким-то своим видением или манией, он набросился на Кэтрика, своего старшего сына, и устроил с ним жестокую драку, изуродовал, сломал физически, а про психологически и говорить нечего. Шокированной Китти тоже хорошенько досталось, пока та милосердно пыталась их разнять. Начальству полиции это было, разумеется, невыгодно, нельзя допустить того, чтобы заключённые друг друга перебили, поэтому было принято решение отделить каждого члена семейства Рысевичей. Это была вынужденная мера. После разделения семья больше не имела возможности общаться друг с другом, их камеры расположены в разных концах здания, и единственной весточкой между ними стали письма, которые иногда, да, прям иногда доставлялись с помощью неопытных охранников, которые ещё не догадывались, что если об этом кто-то узнает, их могут спокойно уволить с престижной работы в одной из лучших тюрем. Каково быть одному в затхлой и неприятно пахнущей камере? Скучно, тоскливо, но, зато, в целости и безопасности. Кэтрик в своей камере не переставал проклинать и оскорблять отца, который, будто в состоянии аффекта, набросился на него с кулаками, дабы излить свою огромную и накопившуюся злость. Китти с горечью вспоминала прошлые времена, когда их семья была сплоченной и дружной, и когда они никогда не ссорились и не дрались. Да, на удивление, такие времена действительно были, но в последние годы их отношения стали уж совсем напряжёнными и токсичными. Милтон ненавидел всех и вся, ненависть разъедала его сердце. Рысевичи изжили своё. Хотя, думалось, изолирование только усугубляло их и так нестабильное эмоциональное состояние. А Пуберт? Пуберт… О, да, Пуберт… Он чувствовал себя брошенным здесь, хотя, в последнее время изрядно привык к одиночеству. По правде говоря, Пуберт даже чувствовал некоторое облегчение от того, что не должен был больше иметь дело со своими членами семьи. Они все были одинаковыми лицемерами и манипуляторами, и он устал от их частого нытья-извечных-ссор. У отца куча связей, так что, он скоро выберется отсюда благодаря своим людям и большим деньгам. Возможно за собой утянет дочь и старшего сына, а младшего оставит гнить и разлагаться тут – ведь всё это из-за него. М-м...признаться честно, насчёт отца — спорно. Ведь, вопреки всему, всё это со стороны Пуберта делалось ради него. Отравление Джуди Хоппс, попытка жестокого покушения на Ника Уайльда и предательство лучшего друга Гэри Де’Снейка — были всего-навсего жалкой попыткой угодить отцу и заслужить его одобрение. Пуберт всегда жил в тени отцовского величия, незримой, но такой ахуительно давящей. С самого детства в его сознании отпечатался образ главы Рысевичей, такого… сильного, статного, с холодным взглядом, в котором читалась непоколебимая уверенность. Отец. Родитель и любимый папочка, при этом ещё и недосягаемый идеал, мерило всех поступков, единственный судья, чьё одобрение могло превратить пустоту внутри в подобие бесконечного счастья! Всё именно так! Всякий робкий шаг Пуберта был пронизан этой всепоглощающей жаждой обратить на себя внимание. Не мимолетный кивок, не сухое «молодец, сынок», а настоящее признание и любовь! Чтобы в тех стальных глазах хоть на краткий миг вспыхнул огонь папиной гордости, чтобы в сдержанной улыбке промелькнуло нечто большее, нежели осуждение и стыд. Но Милтон оставался неприступен, ни тёплых слов, ни объятий, ни даже намёка на то, что сын для него, не просто продолжение рода, а живой человек со своими мечтами, чувствами и страхами. И потому Пуберт выбрал единственный путь, который, как ему казалось, мог пробить эту броню и доказать свою ценность. Ведь отец ценил лишь тех, кто умел добиваться своего, кто не боялся идти напролом. Такими были старшие брат и сестра, но таким не был Пуберт… А насчёт отравления Джуди Хоппс, с которой они бы вполне могли бы стать лучшими друзьями… В тот момент Пуберт совсем-совсем не думал о ней как о личности, лишь как о препятствии, которое нужно устранить любыми, абсолютно любыми способами. Он думал прям как свой гнилой папаша. Ладно уж там, но вот Гэри… Гэри единственный, кто видел его настоящим, кто смеялся над его шутками, кто верил в него безоговорочно. Но и в тот момент Пуберт подумал: «Если отец скажет, что я поступил правильно, значит, это и есть правда». Он задушил в себе голос совести, потому что иначе, о, иначе он снова останется в тени, снова будет избалованным отпрыском Милтона, а не тем, кем мечтает стать. В глубине души Пуберт догадывался, что его отец никогда не был добрым. Никогда не был ласковым. Но он был могущественным и у него связей, денег и уверенности – пруд пруди. И потому Пуберт боготворил его. Он хотел быть таким же. Хотел, чтобы его имя произносили с тем же благоговейным трепетом, с каким произносили имя отца. И в этом была его надрывная и до стыда смешная трагедия, он так отчаянно стремился к одобрению, что перестал замечать, как сам превращается в того, кого, возможно, даже не стоило боготворить. Только превратился не в отца, а в прадеда, который поступил также подло и мерзотно. Вообще-то, прадед и отец ничем не отличались друг от друга. Первый построил многовековую ложь, обманом переписал патент Агнес Де'Снейк, а второй эту же ложь развил и продолжил. Наверное, стоило бы сказать, что отец Пуберта, он же Милтон Рысевич, никогда не отличался особой доброжелательностью и теплотой в общении со своими детьми. Он вел жёсткий режим в семье, где все должны были беспрекословно подчиняться правилам. Родные для него были лишь средством для достижения своих целей. И Пуберт рос в этом жестоком окружении, с детства понимая, что единственный способ получить внимание от отца — проявить силу и добиться успеха. А матери у него не было. Наверное, она не смогла больше терпеть Милтона и попросту ушла, оставив троих детей на его душу, ведь главе Рысевичей нужны были будущие наследники. Но когда отец, вопреки всем ожиданиям, не выдал похвалы, не назвал его наилучшим сынком, не указал на его достижения как на пример другим – внутри Пуберта словно взорвалось что-то. Сердце заполошно заколотилось, в груди стало тесно от обиды. Это была обида оскорбленного мальчика, обида ребенка, чьи искренние чувства были проигнорированы в десятый, сотый, тысячный раз. Это обида человека, чьи надежды растоптаны тем, кого Пуберт любил родственной любовью. Он не мог понять, что он сделал неправильно. Пуберт старался больше всех, он делал все возможное, чтобы заслужить похвалу папы. Но почему же это всё не работало? Почему его старания не замечались? Почему никто не говорил ему, что он молодец? Был недостаточно хорош. Не дошёл до цели. Он подвёл отца, подвёл своего лучшего друга. Сломал сердце Гэри, который в один миг перевоплотился в холодного незнакомца. Боль вонзила сердце, как змея, ощетинившаяся в ожидании атаки. Между тем, в его камере царила тишина, которую прерывали шаги наружу, да звуки судорожных всхлипываний Пуберта. Да, у Пуберта началась истерика. В который раз за день. Он свернулся клубком на жесткой койке. Рыдания сотрясали его тело, и единственное, что он мог сделать в этот момент, так это плакать. Впервые за долгое время он чувствовал себя маленьким и беспомощным. Хотя, нет, Пуберт чувствовал себя таковым всегда и везде. Все его попытки доказать, что он чего-то стоит, закончились провалом. Нет отцовской похвалы. Нет никакой надежды на будущее. Нет абсолютно никаких перспектив и он самый настоящий позор Зверополиса. Это не забыть никогда. Господи, как ему было одиноко в этой проклятой камере. Как поздно он осознал, что никто в этом бренном мире не понимает его лучше, чем Гэри. Он был единственным, рядом с которым он чувствовал себя живым. С которым смеялся как полный идиот, не думая про то, как выглядит в глазах окружающих. Гэри понимал его, как никто другой. Где же он теперь? Он представил Гэри. Ему вспомнился его выразительный и чудесный взгляд, полный понимания и принятия. Вспомнились нежно обнимающие его руки, когда Пуберт расстраивался. Тепло, всегда окружавшее его рядом с Гэри. Горькие слезы текли по щекам, пропитывая неудобную подушку, а в горле стоял ком, когда он вспоминал Гэри… Гэри, который хохотал над его шутками, Гэри, с которым он делил секреты и тайны, Гэри, который верил в него больше всех. Пуберт мечтал не только об одобрении отца. Он мечтал о теплой улыбке Гэри, о его дружеских подначках, о разговорах до поздней ночи. Скучал по нему так сильно и по-настоящему, что это ощущалось болью в израненном сердце. Вот бы вернуться в прошлое, вернуть доверие Гэри, вернуть ту легкость и естественность общения с ним. Он не хотел быть здесь. Он хотел быть рядом с Гэри. Улыбающимся над его шуткой Гэри. Смеющимся Гэри. А вместо этого он один среди холодных каменных стен. Нет тепла, нет понимания, а самое худшее, что нет Гэри. Все, что ему было нужно – Гэри и его незамутненное, честное принятие. И он его потерял. Даже это потерял! Ночью ему снился сон, в котором были Гэри и он. Он видел его лицо, слышал смех, чувствовал его руки на своем плече. Снова были вместе, как раньше. Вместе смеялись над шутками, делились тайнами, мечтали о будущем. Но это был лишь сон, и утром Пуберт проснулся в своей одинокой камере, осознавая, что это было не более, чем болезненное напоминание о том, что у него больше нет единственного друга. Где же он теперь? Что творится в его голове, когда он думает о Пуберте? Скучает ли он так же сильно, как и Пуберт? Тоскует в одиночестве, как и он сам? Или за все это время всё-таки смог пережить предательство? Спал Пуберт беспокойно, часто вскидывая голову, а когда веки спустя долгие часы самобичеваний удосуживались сомкнуться, в сознании тут же возникали образы того, кто покинул его навсегда. Он видел Гэри во сне, смеющегося, довольного и полного целей, как раньше. Это ложная надежда, потому что, проснувшись под звуки шагов охранников, он снова осознавал, что нет Гэри, нет и никогда больше не будет. Пуберт никогда не говорил Гэри о своих чувствах, никогда не говорил ему, насколько для него важен. А сейчас уже поздно, слишком поздно. Больше не увидит этих золотых и по змеиному выразительных глаз. Он поднял голову, и взгляд его измученно переместился к окну. Там через решётки пробивался рассвет, окрашивая серые стены в оттенки оранжевого и красного. Он представил, как сейчас Гэри смотрит на этот же самый рассвет. Может, думает о нем в этот миг? В это хотелось верить. Очень и очень хотелось. У него вдруг мелькнула мысль написать письмо Гэри. Попытаться сказать всё, что он должен был сказать раньше и что так и осталось застрявшими в горле. Но тут он осекся. Какое право он имеет писать Гэри? Где-то вдали послышались шаги, значит, охранники делали утренний обход камер. В камеру с трепетом начала проникать утренняя прохлада. Пуберт никогда не плакал столько, сколько плакал в последнее время. Каждую ночь он просыпался от ночных кошмаров, от тоски и одиночества, от понимания, что единственного человека, кому он полностью доверял, больше нет рядом. Он никогда не думал, что потеря лучшего друга может причинять такую физическую боль, словно его сердце вырвали и растоптали. А ведь он сам в этом виноват… Его взгляд случайно упал на знакомую и привычную стену, испещрённую царапинами. Месяц. Один месяц без Гэри. Целый месяц, когда он сидел в этой треклятой одинокой камере, когда его единственный собеседник был он сам. Никто ему здесь не поможет, никто не придет и не успокоит. Он сам во всём виноват. Сам. Сам. Сам! Предал, растоптал Гэри, сделал ему очень и очень больно. Пуберт облажался. Крупно облажался. Почему? Потому что было трудно дышать, потому что каждый вдох становился всё более тяжким, воздух прилипал к лёгким, а всякий выдох становился коротким, сиплым и прерывистым. Потому что сердце продолжало гулко стучать в ушах. Потому что от усталости и изнеможения не хотелось шевелиться и встать с противной койки.

***

Гэри Де’Снейк всей своей светлой душой ненавидел тюрьмы. Не из-за решёток, он, разумеется, сам слишком долго жил за куда более прочными. Гэри ненавидел запах холодного металла, старого пота, эту сырую безнадёжность, въевшуюся в стены. И всё же он пришёл. Он не знал почему. На нём была чёрная кожаная куртка, потрёпанная временем и жизнью, темно-синие джинсы и ботинки. Синевато-голубые волосы с аккуратной стрижкой и белая, до одури чистая кожа, потрескавшиеся бесцветные губы и неестественно острый клык, выпирающий, как у змеёныша. А этот взгляд…тоже как у гадюки, ну, не иначе. Гэри устроился за стеклом. Он смотрел на сидящего за маленьким столом Пуберта, и не подал виду, что испытывает облегчение от того, что его бывший лучший друг выглядит живым и не изуродованным. Де'Снейк, опять же, ненавидел тюрьмы, но ради Пуберта он готов был войти даже в самое пекло ада. Ради Пуберта? Ради Пуберта. Должен что-то сказать, хотя бы поздороваться… Но ничего в голову не приходило. Очень соскучился по этой физиономии, вопреки тому, что последнее «времяпровождение» уж точно было не самым радостным и не самым приятным. Пуберт выглядит хорошо, учитывая, где он сейчас находится. И в тоже время выглядит не очень хорошо, тёмные круги под усталыми глазами на этом бледном, исхудавшем лице, платиновые волосы в стиле «вулфкат» взъерошены, губы плотно сжаты. Пуберт раньше всегда начинал разговор. Обычно он начинал болтать и подолгу вел соловьиные трели. Всё время что-то щебетал без умолку, а Гэри просто слушал и искренне улыбался. Заключённый хотел дотянуться до бывшего друга, сжать плечо или прикоснуться к щеке, убедиться на ощупь, что Гэри перед ним не мираж, но руки не двигались, по ощущениям - окостенели. Место для визитов представляет собой большие комнаты с рядами столов и стульев. Посетители и заключённые сидят напротив друг друга за общим столом, между ними перегородка из стекла, а само помещение находится под постоянным строгим видеонаблюдением, сотрудники тюрьмы патрулируют зал, время визитов ограничено. Гэри без понятия, почему и по какой причине он пришёл к тому, кто его предал, кто поступил с ним настолько подло. Предателей не прощают. Предателям не сочувствуют и тем более не притаскиваются к ним. Правда! Зачем он вообще сюда пришёл? Что он хочет сказать? Что он чувствует? Что желает сделать? Разозлиться? Попробовать вправить Пуберту мозги? Отличная идея, ничего не скажешь. В израненной душе заиграла глухая злость, и ему захотелось просто встать, развернуться и уйти, не сказав ни слова, оставить всё как есть, и больше не видеть предателя. Но Гэри здесь, в этой проклятой тюрьме, потому что, почему-то, очень хочет, чтобы Пуберт смотрел на него этими своими карими глазами. Он поймал себя на мысли, что скучал по их цвету, по форме, по блеску, который можно было заметить только в моменты настоящей радости. По губам. По их форме, каждый изгиб. По голосу, который когда-то так много говорил и говорил. Пуберт выглядит устало, спал мало и ел ещё меньше. Разве так должны выглядеть люди? Нет. Раньше Пуберт был чуть упитаннее, а теперь совсем худенький. А улыбка, вообще-то, все та же. Гэри что-то подозрительно часто думает о губах своего бывшего лучшего друга… и этот факт, блять, напугал его сильнее, чем все пережитые пытки. Нет, он пришёл поговорить и больше ничего, никаких глупых мыслей, никаких более желаний…но что же тогда с ним делается? Где-то на задворках сознания пронеслось нечто вроде «как бы не прикусил». Что? Губы не прикусил? Ну, ладно, Гэри… Ты странный. Пуберт не проронил и слова. Он стыдливо молчал, смотрел на него пристально, будто силился что-то сказать, но не мог. Они оба никак не могли начать разговор. Всё это было так нелепо. Ведь никогда не терпели молчания в обществе друг друга, а тут… А тут это, блять! Гэри притащился сюда не ради прощения и не ради мести, нет. Гэри, мать его, скучал. Он так сильно скучал, как никогда раньше в жизни. Почувствовал такое одиночество, что стало больно. Это одиночество сжимало сердце ледяными змеиными кольцами. А значит, ему нужно было увидеть Пуберта. Ему это было необходимо. И он видел его прямо перед собой. Гэри скучает по улыбке Пуберта. Где она, эта его вечная клыкастая улыбка, когда от смеха глаза делались такими блестящими? Неясно. А насчёт Гэри? Где заразный смех и всегда веселое настроение, несмотря ни на что? Где бесконечно завораживающие хитрые глаза и неустанный разговор? Сейчас напротив друг друга сидели те, кто раньше так много болтливым щебетанием заполняли молчание. Отныне оба выцвели. Гэри желал бы прикоснуться к Пуберту. Не для чего-то серьезного и определенного, просто по приколу, просто чтобы убедиться в реальности, просто потому что хочет, хочет касания, хочет ощутить тепло кожи под пальцами. Гэри любит тепло. Очень любит… Было бы хорошо, если Пуберт начал говорить. Что угодно, хоть о погоде за окном, хоть о том, что он ненавидит его, только бы не это невыносимое молчание, от которого трескается сердце. Или нет, лучше не о ненависти, только не о ней. Гэри очень хочет услышать, как Пуберт скажет, что скучал по нему. Или это безумие? Пуберт судорожно вздохнул. Его пальцы нервно теребили край затхлой тюремной робы.       — Гэри… Я-я...я знаю, что не имею права даже смотреть тебе в глаза. Но я должен сказать… Всё, что было — моя вина. Полностью моя. Я врал тебе. С самого начала врал. Думал, что если докажу отцу свою ценность, если подниму семью на прежний уровень, отец наконец увидит во мне сына, которого стоит полюбить! Гэри не отреагировал, но внимательно слушал, неотрывно глядя на собеседника. Стоило бы признаться, но впервые видел такого подавленного и потерянного Пуберта. Младший из семейства Рысевичей уже не казался тем, кем был раньше. Гэри вдруг подумал, что за последний месяц он сильно повзрослел.       — Я не знаю, как оправдать себя в твоих глазах. Знаю лишь, что скучал по тебе. По твоему классному для меня чувству юмора, по твоему голосу, по твоему смеху… Гэри, я очень с-скучаю! Пуберт говорил-говорил-говорил, едва не плача. Лепетал то, что чувствовал, и понятно было, что не придумывал он речь заранее. Платиновые волосы падают на глаза и Пуберт убирает их дрожащей рукой.       — Поступил с тобой гадко, — продолжал сломленный Пуберт, — причинил тебе очень много боли, я был глуп, очень глуп… А Гэри всё также не проронил ни слова.       — Н-но… Ты представляешь себе, через что я сейчас прохожу? Мои поступки, мои решения привели к тому, что мы сидим и говорим друг с другом через стекло. Понятия не имею, как смогу заслужить твое прощение, если оно вообще возможно. И, честно, меня удивляет, что ты вообще пожаловал ко мне… Гэри вдруг стало жаль его. Просто по-человечески жаль. И, как ни странно, впервые за последний месяц ему захотелось обнять бывшего друга, успокоить, сказать, что все кончится хорошо… Но что-то внутри не давало. Он давно уже не злился на Пуберта, хотя, конечно, всё ещё переваривал его предательство. И, честно говоря, Гэри самого удивляло то, что он сейчас сидит здесь, и слушает все эти слова, которые звучат до боли искренне. Жизнь странная штука, никогда не знаешь, куда тебя приведёт судьба.       — Ты чуть не убил меня, Пуберт.       — Гэри, я…       — Пуберт, ты кинул меня в снег, оставив меня и Джуди умирать! Пуберт опустил глаза, не выдержав осуждающий взгляд Гэри. Больно. Но это правда. И в конечном итоге получил то, что заслужил. Его поступок был жестоким, ужаснее всего того, что когда-либо делал кто-либо из семейства Рысевичей или кто попало другой.       — Ты думаешь, я этого хотел, Гэри?! Я не знал, что делать! Мне было страшно и мне пришлось! А потом, потом я уже ничего не контролировал, все выходило из рук вон плохо. Гэри внезапно захотелось крикнуть на него «молчи, я не хочу больше никаких оправданий!». Но где найти на это силы? Где их откопать?       — А что я чувствовал, оказавшись на холоде, весь околевший, брошенный и одинокий? Догадайся, Пуберт, тебе явно не понравится! Мы были друзьями! А всё, что ты сделал ради «отца» не оправдывает твои действия. Мы доверяли друг другу, а ты так безжалостно кинул меня!       — Я знаю, я знаю это! — с надрывом в голосе прохрипел Пуберт, и горячие слёзы навернулись на глаза. Этого Гэри ещё не видел: Пуберт плакал. И это было поразительно. Гэри помнил о его эмоциональности, но чтобы так заплакать? Нет, такого даже близко не было! Поразительная картина.       — Прости, — Пуберту стало плохо, — Гэри, о, Гэри… Ты считаешь, мне легко пережить это? Неужто ты думаешь, я могу спокойно спать по ночам, после того, что я сотворил с тобой? Гэри, прости меня, прости! Я не хотел! Ты единственный и незаменимый, который по-настоящему дорог мне, пожалуйста… Гэри отвёл взгляд, сложно было выносить тихие рыдания Пуберта. Было ужасно больно, и не только телесно. Не хотел чувствовать к нему жалости, он хотел быть злым, хотел кричать на него, чтобы тот больше не плакал. Однако, злиться он больше не может. Он ведь сам ночами мечтал, чтобы Пуберт хотя бы раз извинился, чтобы искренне высказался, и что в итоге? Пуберт сидит прямо перед ним, дрожит, кается до слез, и глаза у него такие жалкие, точно он котёнок, которого сильно обидели. Как же Гэри сможет простить Пуберта? Вся подсознательная жизнь семья Де’Снейков прошла в изгнании, также, как и все им подобные. Снейкам запрещалось даже бросать взгляд в сторону великого, пёстрого и разношёрстного Зверополиса. В то время как Рысевичи, те, кто отнял у них шанс на нормальную жизнь, — мирно сосуществовали с ними почти что бок о бок, живя в довольстве и ни на что не жалуясь! Разве можно простить того, кто предал? Разве возможно забыть о предательстве лучшего друга, того, кому открывал душу, с кем делил надежды и страхи? В разбитом сердце Гэри бушует большой спектр противоречий, с одной стороны, боль, обида и горькое чувство несправедливости, с другой отголоски былой и невинной дружбы, воспоминания о моментах, когда Пуберт был рядом, поддерживал, смеялся вместе с ним и дарил надежду на лучшее. Разве такое забывается по щелчку пальца? Как переступить через рану, которую не залечить словами? Как взглянуть в глаза тому, кто однажды выбрал не тебя, а собственные амбиции и попытку доказать что-то озверевшему тирану-отцу? Гэри понимает, прощение это вовсе не знак слабости и не оправдание поступка бессовестного предателя. Это тяжёлый внутренний выбор, путь сквозь тернии своих же эмоций к чему‑то большему. Возможно, к пониманию, что даже в самом тёмном предательстве есть человеческая история, история страха, неуверенности и желания быть принятым. Но когда же Гэри начнёт думать о себе? Когда Гэри будет ставить себя на первое место и вспомнит то, как ему было больно и страшно, когда близкий друг, зная его непереносимость холода и полную уязвимость к нему, оставил умирать в снегу? Когда же Гэри начнёт себя уважать? Улыбка друга превратилась в холодную маску, а рука, которую Гэри привык считать опорой, нанесла самый травмирующий удар. «Почему?» – этот вопрос жёг изнутри, а никакущего ответа не было. Или, вернее, ответ был до жути простым и оттого ещё более болезненным: Пуберт выбрал семью. Выбрал тех самых чудовищ и монстров, что долгими веками отвергали Де’Снейков, что лишили их дома и права на имя. Выбрал потому, что боялся остаться один, боялся не вписаться в мир, где сила и статус решают абсолютно всё. Но разве это оправдывает? О, нет… Гэри закрыл глаза. Где‑то глубоко внутри ещё тлела искренняя искра не к Пуберту‑предателю, а к тому Пуберту, который когда‑то делил с ним мечты. Может, в этом и была загвоздка? Простить – не значит забыть, не значит стереть боль или оправдать поступок. Это значит просто отпустить со спокойной душой, позволить себе идти дальше, не таща за собой груз ненависти. «Змея меняет кожу, но остаётся змеёй. А человек может измениться, если найдёт в себе силы посмотреть в лицо прошлому» Глядя на жалкую картину перед собой, Гэри впервые за последний месяц почувствовал себя виноватым. Что-то внутри сдалось, стальная пружина внутри лопнула, и Гэри, не думая, потянул худую руку к стеклу, желая прикоснуться к Пуберту. Гэри вновь выбирает не себя. Но стекло холодное и пустое, разделяющее их, символ эдакой измены, символ потери всего, что ценил Гэри. Он не может дотянуться до Пуберта, не может его коснуться, не в состоянии передать все чувства, что сейчас кипят внутри него, не может обнять его или дать хоть какой-то малейший знак внимания. Так они сидят в тишине, пока часы отсчитывают секунды. Пуберт всё ещё плачет, всхлипывая. Гэри не знает, стоит ли ему что-то говорить. Неизвестно, сколько бы они ещё так просидели, если бы Пуберт вдруг не заговорил своим охрипшим голосом.       — Гэри? В этот момент Гэри понимает, что не может простить, не может забыть, не может быть прежним, как до предательства. Но он не желает быть тем, кто станет копить злость, кто станет держать обиду за то, что уже произошло.       — Да, Пуберт? Пуберт нервно сглотнул, переводя взгляд на руки, которые крепко сжимали край тюремной робы. Это выглядело жалко, но Пуберт совершенно не знал, куда деть руки, так что просто стал нервно теребить ткань. Глубоко внутри он мечтал разбить вдребезги эту стену из стекла, вернуться назад в прошлое. Но время не отмотать назад по велению душеньки, и Пуберту ничего не оставалось, кроме как снова и снова каяться перед тем, кого он предал.       — Гэри… Я… Эм… Ты ненавидишь меня? Гэри задумался. Он должен был сказать да? Должен ответить, что да, ненавидит за всё то, что между ними было? Должен ответить, что он злится, что хочет причинить боль, что хочет взять и сломать Пуберта за его дурацкое предательство?       — Нет, рысёнок. Не ненавижу.       — Почему? — удивляется заключённый. Гэри тяжело вздыхает и выглядит так, будто хочет что-то ответить на этот вопрос. Но вместо этого отводит взгляд золотых глазок, тщательно раздумывая. На самом деле Гэри сам не понимает, почему он решил ответить именно так. Он, быть может, злился несказанно. Каждое утро, просыпаясь, он вспоминал тот день, когда его оставили умирать на холоде. И он бы помер там, если не соизволил что-то толковое предпринять.       — Знаешь, в одном старинном изречении говорится, мол, «Ненависть – это огонь, который сжигает того, кто его разжигает». Я не хочу гореть. Пуберт всхлипнул, внимательно его слушая.       — Ну и…как сказал Антуан Де Сент‑Экзюпери, «любить – это не смотреть друг на друга, а смотреть в одном направлении». Я не ненавижу тебя, я просто смотрю вперёд. И иногда, краем глаза, вижу тебя рядом. Пуберт…м-м...Представь, что люди это бескрайние звёзды. Кто‑то обжигает, а кто‑то и вовсе светит холодно. Ты как звезда, которая просто существует, я, будучи обычным человеком, не могу ненавидеть созвездие. Пуберт не был подготовлен к этому разговору, не думал, что все будет именно так: типа, Гэри не будет кричать, не будет плакать, не будет обвинять в измене. Откуда в Гэри столько понимания?       — Я хочу спросить тебя… — Гэри внимательно заглянул в глаза Пуберту, — Ответь на него честно, хорошо? Пуберт кивает, как болванчик, внимательно слушая. Заключённый, честно, не хочет, чтобы Гэри задал вопрос, отвечать на который он не готов… Но если такой и будет, то ради Гэри он найдет подходящие слова. Хоть какие, но найдет.       — Ты бы предал меня снова? — Гэри не может поверить, что он спрашивает такое, это неимоверно глупо и жестоко по отношению к ним обоим, особенно учитывая то, через что каждый из них прошел. Казалось бы, просто вопрос, а на деле… Болезненный. Пуберт нервничает. Вопрос такой, что если ответить хоть каплю не так, Гэри просто уйдет и больше никогда не вернётся. Но что же сказать? Да, конечно же, он не предаст его снова. Но, думается, Гэри этого не достаточно, он хочет услышать больше… Гораздо больше.       — Нет, я бы не предал снова, — губы Пуберта пересыхают, да и слова звучат неуверенно, — Гэри… Я бы ни за что не посмел! Даже если бы это означало взлететь вверх в глазах отца или получить всеобщее одобрение. Ничто не заставит меня вновь так поступить. И хоть сейчас, я сделал это с тобой, сделал тебе невыносимо больно… я надеюсь, что когда-нибудь… когда-нибудь мы с тобой… я-я… Гэри… Эм… Я… — и вновь Пуберт начинает паниковать, робеть и смущаться непонятно чего.       — Прекрати, рысёнок, успокойся, — Гэри хмурит брови. Даже сейчас, после всего, что произошло и учитывая его злость на него, он по инерции называет его этим несерьёзным прозвищем. Хотя, стоит признать, мягкость тона и это глупое прозвище действуют на Пуберта мгновенно. Он успокаивается, успокаивается почти сразу. Было бы глупо отрицать, что он скучал по теплым ноткам в голосе Гэри. Было бы глупо отрицать, что ему хотелось, чтобы всё снова стало как раньше. Ничто не должно быть так. Гэри хочет сказать многое: хочет, например спросить, выругать его за всё то, что произошло, ударить или обругать ещё сильнее. Но он не может. Он не может. Гэри хочет, чтобы всё стало как раньше, снова вместе ехать через пески в их небольшое укрытие, а затем, там, внутри, блаженно прикрыть глаза и рассказывать глупые истории, хочет… хочет… так сильно он этого хочет. Это невозможно. Произошло то, что произошло. Никуда не деться. Мосты сожжены, их не отстроишь снова. И сколько бы он не хотел вернуть всё назад, Гэри осознает, что это слишком далеко.       — Знаешь, что самое глупое, Пуберт? Я до сих пор скучал по тебе, вопреки всему, что ты сделал. Да-да, именно так! Глупость всей ситуации заключается в том, что Гэри скучал. Он скучал без него, чувствуя при этом всём сильную обиду, боль и недопонимание. Скучал по своему лучшему другу. Вот так вот запросто.       — Я свято говорил и верил в то, что хочу забыть тебя, что хочу никогда с тобой больше не говорить, — Гэри, как змея, шипел слова, ощущая, что они сами по себе, будто против желания, вылезают изнутри. Гэри чувствовал то, чего чувствовать точно не следовало, — Но это трудно.       — Очень трудно… — Пуберт понимает Гэри, как никто другой. Что может быть тупее? Сидят напротив друг друга, разговаривают, изредка молчат, что-то обсуждают, стараются быть спокойными, но оба понимают, что они хотят схватить друг друга, обнять так крепко, чтобы кости затрещали, уткнуться лицом куда-нибудь в грудь и… и… и никогда не отпускать. Как наивно, глупо и слащаво. Прям в их стиле.       — Я хотел всё забыть, — Гэри силится держать свой голос ровным. Отчего-то это казалось важным, важно не показать эмоций перед предателем, который, может быть, предаст ещё раз, — Очень много думал, пытался себя отвлечь, забыть, ненавидеть… Не получилось.       — У меня тоже ничего не получилось, — Пуберт помялся, и впервые посмотрел Гэри прямо в глаза, не смущаясь и не заливаясь слезами. Он больше не прятал взгляд, не чувствовал себя до одури глупо и тоскливо. Не чувствовал почему-то вину, зато чувствовал невероятное желание просто коснуться стекла, чтобы ощутить тепло ладони на другой стороне. Гэри не мог отвести свой взгляд от глаз напротив. Тонул в омуте эмоций, которые так долго пытался подавить, не позволить себе снова испытывать это тепло. Чувство сильнее него. Оно сильнее его силы воли, чувства злости и ощущения покинутого.       — Против воли ты начинаешь думать о вещах, о которых не следовало бы думать.       — Например? — Пуберт сглотнул, внимательно всматриваясь в Гэри.       — Например, о том, как сильно хочется обнять, — Гэри выдал это с таким тихим отчаянием в голосе, что у него внутри все перевернулось в один миг. Вот оно, то самое глупое, то самое отвратительное желание, — Или о том, насколько сильно я хочу прикоснуться к тебе, положить голову тебе на грудь, и просто ощущать твоё сердцебиение, видеть безалаберную улыбку на лице, слышать неудачные шутки и… Даже то, как сильно ты всегда дурачился, и как дурачился с тобой я.       — Я бы многое отдал, чтобы это было вновь возможно, Гэри…— слова лучшего друга стали той последней каплей, что сломали его, стали спусковым крючком для эмоций, что давно копились внутри в виде своеобразного кома. Внезапно в динамиках прозвучало это мерзкое «время вышло» и Гэри с прискорбным вздохом встал со стула.       — Я должен идти, — пробормотал Гэри. У него, по правде, осталось ещё столько всего несказанного.       — Побудь ещё немного, пожалуйста, — Пуберт умолял. Он не желал, совсем-совсем не желал, чтобы Гэри уходил. Ведь это их единственная возможность хотя бы поговорить. Гэри замешкался, затарахтел и всё же остановился у стекла. Сложно сопротивляться мольбам Пуберта. И дело было даже не в том, что он хотел побыть с ним ещё немного, просто совершенно не мог вынести этот жалобный тон, который доносился из-за стекла.       — Мне жаль, Пуберт, но на этом всё.       — Пожалуйста, всего пару минут… — Пуберт мягко положил руку на стекло, и Гэри почудилось, что он почувствовал это прикосновение, словно что-то тягуче-горячее пронеслось внутри него, — Молю! Постой! Гэри!       — Я простил тебя, Пуберт, но все должны получить своё наказание сполна. Твой папаша, сестрица и братец. И ты. И твое наказание это пробыть свой срок. Прощай, свидимся ещё, мой друг. В последующие секунды Пуберт наблюдал за тем, как фигура Гэри отдаляется от него.       — Гэри, подожди! Прошу тебя, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Мне ещё надо что-то тебе сказать! Гэри! — Пуберт со всей мощи бил по стеклу, дабы достучаться до лучшего друга. Но Гэри не остановился. Его высокая фигура исчезла. Навсегда ли?       — Я ведь ещё не сказал тебе… — всхлипнул Пуберт, размашисто вытирая слезы с выцветших карих глаз, — Что я очень люблю тебя, Гэри.