Txon’Awve

Время здесь больше не измерялось днями и ночами. Оно текло, как вода в корнях древних деревьев — медленно, почти незаметно, но неумолимо. Пандора жила не по часам, а по дыханию: вдох — когда солнце поднимается сквозь туман, выдох — когда свет растворяется в мягком сиянии ночи. Сначала это было лишь ощущение. Едва уловимое, как лёгкое прикосновение к коже, как дрожь в воздухе перед дождём. Планета словно прислушивалась к самой себе, проверяя, готова ли она сделать следующий шаг. И когда этот шаг был сделан, мир изменился не резко, а так тихо, что перемены можно было заметить лишь сердцем. Лес стал глубже. Не выше и не шире — именно глубже. В его тишине появилось новое звучание, низкое и спокойное, похожее на далёкий ритм, который не слышишь ушами, но чувствуешь где-то под рёбрами. Листья больше не просто шевелились от ветра — они будто отвечали на невидимый зов. Вода в реках больше не просто текла — она словно знала, куда ей идти, огибая камни с мягкой, почти заботливой точностью. Свет изменился. Биолюминесценция ночных растений больше не казалась украшением тьмы. Она стала языком. Медленным, плавным, полным пауз и оттенков. Одни цветы загорались мягко, будто шептали. Другие вспыхивали ярче, словно предупреждали или звали. В этом свете не было хаоса — только порядок, который не нуждался в словах. Связь между планетой и её детьми стала ощутимой, как тепло ладоней. Не мыслью, не верой, а телом. Шаг по влажной земле отдавался лёгким эхом в груди. Прикосновение к коре дерева отзывалось спокойствием, будто кто-то древний и терпеливый положил руку на плечо. Даже дыхание становилось другим — глубже, медленнее, словно воздух сам подсказывал ритм. Говорили, что теперь планета не просто наблюдает. Она присутствует. В каждом взгляде, в каждом движении, в каждой паузе между словами. Она не приказывает и не направляет — она предлагает. Тихо. Почти незаметно. И тот, кто готов слушать, начинает понимать, что жизнь — это не путь вперёд, а круг, в котором всё возвращается, но уже другим. Ночи стали особенно долгими. Не потому, что тьма задерживалась, а потому, что в ней появилось больше смысла. Под мягким светом растений тени ложились на землю, как воспоминания, и каждый силуэт казался частью истории, которая ещё не была рассказана. В такие часы казалось, что сама планета склоняется ближе, будто хочет услышать ответы на свои собственные вопросы. И где-то в этой глубине — между светом и тенью, между вдохом и выдохом — рождалось новое понимание. Не о силе. Не о власти. А о принадлежности. О том, что быть частью этого мира — значит не владеть им, а позволить ему быть внутри себя. Пандора больше не была просто домом. Она стала памятью. Стала голосом. Стала сердцем, которое бьётся сразу во многих телах, в многих шагах, в многих жизнях. И каждый, кто жил под её небом, чувствовал это — не как мысль, а как тихую, постоянную уверенность: здесь ты не один. Здесь ты — часть чего-то бесконечного. Сначала это было почти незаметно. Не событие — ощущение. Лес всё ещё дышал, свет всё ещё мерцал, вода всё ещё находила путь между камнями. Но в этом привычном ритме появилась пауза. Короткая, едва различимая, как задержка дыхания перед словом, которое ещё не произнесли. Птицы поднимались в небо чуть медленнее. Насекомые гасили свой свет на долю мгновения раньше, чем обычно. Ветер, пробегая по верхушкам деревьев, будто терял направление — не знал, куда ему идти дальше. Никто не говорил об этом вслух. Не было нужды. Это чувствовалось в теле — лёгким напряжением под кожей, как перед грозой, которая ещё далеко, но уже решила прийти. Земля под ногами оставалась тёплой, но её тепло стало другим: не уютным, а внимательным, словно сама планета прислушивалась к чему-то за пределами своего горизонта. Свет биолюминесцентных цветов изменил оттенок. Он не стал темнее или ярче — он стал глубже. В нём появилось что-то, похожее на вопрос. Как будто ночь больше не просто укрывала мир, а всматривалась в него. В реках течение замедлилось. Вода огибала камни осторожнее, будто боялась потревожить тишину, которая начала сгущаться между звуками. Даже воздух стал плотнее, насыщеннее, и каждый вдох ощущался осознанным, почти намеренным. Говорили, что планета всегда чувствует раньше своих детей. Раньше видит. Раньше знает. И теперь она не предупреждала — она слушала. Небо по ночам стало особенно ясным. Звёзды горели холоднее, будто их свет шёл из очень далёкого места. Между ними появлялись тёмные промежутки, глубже обычного, и в этих пустотах рождалось ощущение, что за пределами видимого есть что-то ещё — что-то, что пока не имеет формы, но уже имеет намерение. Лес не замер. Он стал внимательным. Каждая ветка, каждый корень, каждый лепесток будто ждал. Не опасности — перемены. Чего-то, что не обязательно будет разрушительным, но обязательно будет другим. И в этой тишине, наполненной ожиданием, планета снова сделала вдох. Медленный, глубокий, почти торжественный. Будто готовилась заговорить. Первые аномалии не выглядели как бедствие. Они выглядели как вопрос. В высоких долинах, где корни деревьев сплетались в мосты над туманом, по утрам стал появляться свет — не солнечный и не биолюминесцентный. Он был бледным, почти прозрачным, словно не принадлежал ни дню, ни ночи. Он ложился на листву, не оставляя тени, и исчезал, если к нему приближались слишком быстро. В океанах течение начало меняться. Вода, которая веками следовала одним и тем же путям, вдруг находила новые. Тёплые потоки уходили вглубь, холодные поднимались к поверхности, и над волнами появлялся туман, густой и сияющий, будто само море пыталось спрятать свои мысли. В небе появились следы. Не формы — намёки. Иногда облака складывались в длинные, вытянутые линии, будто что-то невидимое проходило сквозь воздух, не касаясь его полностью. Птицы отказывались лететь через эти места. Их крики становились тише, а крылья — тяжелее, словно небо в этих точках теряло свою лёгкость. Леса отреагировали первыми. Древние деревья начали менять ритм. Их листья опадали не по сезонам, а по ощущениям. Иногда целые рощи замирали, словно погружались в сон среди дня. В такие часы даже самые смелые охотники чувствовали, как под кожей появляется холод — не от страха, а от чего-то более древнего, более глубокого. Кланы замечали это каждый по-своему. Те, кто жил среди гор, говорили, что камень стал «пустым». Скалам, по которым раньше можно было идти с закрытыми глазами, больше не доверяли. Под ногами появлялась дрожь — не землетрясение, а мягкая, постоянная пульсация, будто сама планета проверяла свою собственную прочность. Те, кто жил у воды, рассказывали, что реки начали отражать небо иначе. В зеркале поверхности иногда появлялись звёзды даже днём. Иногда — тени, которым не принадлежало ни одно тело. В глубине лесов старые места связи стали звучать по-новому. Когда хвосты касались корней, приходили не воспоминания, а образы будущего — неясные, размытые, как отражение в воде, которую только что потревожили. Не предупреждения и не пророчества — скорее ощущение, что время стало тоньше, и его можно почти коснуться. На’ви не паниковали. Они слушали. Советы кланов собирались под открытым небом, не под крышами и не под защитой стен. Они верили, что слова должны подниматься прямо в небо, чтобы планета могла их услышать. Там говорили мало. Больше молчали. Смотрели, как меняется свет. Как ведёт себя ветер. Как долго поёт ночная фауна перед тем, как снова наступит тишина. Некоторые видели в этом благословение. Другие — испытание. Но все чувствовали одно и то же: мир больше не просто жил. Он готовился. И где-то глубоко, под корнями древних деревьев, под слоями воды и камня, под памятью тысяч поколений, Эйва удерживала дыхание. Не из страха. Из сосредоточенности. Как будто впереди был шаг, который нельзя было сделать, не изменив всё, что существует по эту сторону тишины. Это началось с мест, где связь должна была быть самой сильной. В глубине лесов, там, где корни древних деревьев сплетались в узлы, похожие на сердца, однажды наступила тишина. Не обычная — не та, что приходит ночью, когда засыпают птицы и затихают насекомые. Это была тишина без фона. Без дыхания. Свет биолюминесцентных растений не погас. Он остался. Но перестал пульсировать. Стал ровным, неподвижным, как застывший взгляд. Те, кто подходил ближе, чувствовали, как связь ослабевает. Не исчезает — именно слабеет, словно натянутая нить, которая вот-вот станет слишком тонкой, чтобы по ней могла пройти мысль. Хвосты, касаясь корней, не приносили образов. Только пустоту. Не темноту — отсутствие чего-либо, что можно было бы назвать ощущением. В этих местах воздух был другим. Он не охлаждал и не согревал. Он просто был — тяжёлый, плотный, словно его приходилось не вдыхать, а проталкивать внутрь себя. Звери начали их обходить. Даже самые смелые и любопытные. Следы на земле обрывались у границы этих зон, как будто сама тропа решала, что дальше идти не стоит. Ветки над ними не склонялись от ветра. Листья не шуршали. Звуки теряли форму, едва попадая внутрь — становились глухими, плоскими, будто не могли найти, от чего им отразиться. Кланы узнавали об этом не из рассказов — из снов. Сны стали одинаковыми. Разные лица, разные места, но одно чувство: попытка дотянуться до чего-то знакомого — и не найти отклика. Как зов, который уходит в пространство и не возвращается эхом. Небо в такие ночи было особенно ясным. Звёзды казались ближе. А между ними — пустота глубже, чем прежде. Вода в реках иногда останавливалась на мгновение. Не полностью — просто замедлялась так, что поверхность становилась идеально гладкой, как зеркало, в котором отражалось не только небо, но и то, чего в небе не было. Цау́ли’ут говорили, что так выглядит место, где мир забывает себя.

Не разрушение.

Не смерть.

Забвение.

Эйва не исчезала. Её присутствие ощущалось — как тёплая тень за спиной. Но когда пытались обернуться, там ничего не было. Только чувство, что она смотрит — и не может дотянуться. И тогда стало ясно: это не вторжение. И не катастрофа. Это пустота, которая учится быть. И если она научится — мир уже никогда не станет прежним. Оно не было заметно издалека. Ни дыма. Ни света. Ни следа, который можно было бы назвать знаком. Лишь участок леса, где тропы начинали путаться. Шаги, которые должны были вести вперёд, вдруг возвращали назад. Камни, которые всегда лежали на одном месте, словно смещались на ширину ладони. Не резко — мягко, как если бы сама земля меняла позу, пока на неё не смотрят. Воздух там был гуще. Не тяжёлый — внимательный. Каждый вдох ощущался, как вопрос, на который тело не знало ответа. Звуки входили в это пространство и становились другими. Крик летающих тварей терял высоту. Шорох листвы — глубину. Даже собственное дыхание казалось чужим, будто оно принадлежало не тебе, а месту, в котором ты стоишь. Свет здесь вёл себя странно. Он не падал. Он останавливался. Луч, пробившийся сквозь крону, зависал в воздухе, словно не решаясь коснуться земли. Биолюминесцентные растения светились, но их сияние не растекалось — оно собиралось вокруг них, как будто ночь не хотела его отпускать. В центре этого участка земля была гладкой. Слишком гладкой. Корни не поднимались на поверхность. Камни не пробивались сквозь почву. Вода после дождя не оставляла следов — будто поверхность не принимала её. Всё, что должно было быть частью леса, здесь останавливалось на границе. Кланы пришли не сразу. Сначала — следы, которые обрывались. Потом — сны, в которых одно и то же место возникало снова и снова, с разными путями, но с одним и тем же ощущением: здесь что-то начинается, и никто не знает — что именно. Когда они собрались под открытым небом, они не искали слов. Они смотрели на горизонт. На то, как медленно движется свет. На то, как долго поёт ночь, прежде чем замолчать. Решение пришло не как приказ. Как согласие. Они не назвали это опасностью. Они назвали это пустым ростком. Потому что оно не разрушало. Оно занимало место. С каждым днём граница этого участка сдвигалась. На толщину пальца. На шаг. На дыхание. Лес отступал неохотно, как будто уступал не силе, а необходимости. И Эйва… Она ощущалась рядом сильнее, чем где-либо ещё. Как присутствие за спиной. Как тепло, которое не касается кожи. Как взгляд, который не имеет глаз. Связь здесь не обрывалась — она становилась натянутой, тонкой, почти прозрачной, словно между планетой и её детьми вставали слои тишины, через которые всё ещё можно было дотянуться — но уже с усилием. Тогда стало ясно: если это место вырастет, оно не уничтожит мир. Оно перепишет его. Не шумно. Не ярко. А так, что однажды лес проснётся — и не узнает себя. Сначала это был едва уловимый знак. Не звук. Не свет. Не движение. Просто ощущение, которое скользило по коже и глубже — по костям, как лёгкий холод, появляющийся перед грозой, хотя небо всё ещё было чистым. Лес заметил первым. Ветки над участком, где появился пустой росток, начали дрожать не от ветра, а от чего-то тонкого, невидимого. Листья слегка меняли цвет, как если бы отражали чуждую память. Трава под ногами прикасалась к шагу иначе — мягко, но с лёгкой отдачей, словно земля не была уверена, хочет ли отпускать. Твари молчали дольше обычного. Крики, которые обычно рождались с первыми лучами солнца, тонули в воздухе, исчезали, не находя пути. Даже мелкие животные, чьи тропы проходили через этот участок, внезапно останавливались на месте и не шевелились, пока не уходили прочь. И тогда, среди этого почти невидимого напряжения, появился след присутствия. Не тело. Не форма. Не тень. Просто ощущение: что-то живое, что-то чуждое, что-то не Пандора. Оно не двигалось и не шевелилось. Оно ожидало. Луч солнца, падающий сквозь крону, вдруг прервался на мгновение, как будто невидимая рука его остановила. Вода в ручье замерла на секунду, а потом продолжила движение, но с легкой дрожью на поверхности. Кланы, собравшиеся вокруг, не могли объяснить, что происходит. Цау́ли’ут говорили только одно: Слушайте. И каждый слышал по-своему. Кто-то чувствовал лёгкий страх, который нельзя назвать страхом. Кто-то — холод, проходящий по спине. Кто-то — лёгкую вибрацию, словно сама земля пыталась намекнуть, что скоро придётся выбирать. Пустота, выросшая здесь, уже не была просто частью леса. Она была вещью из другого мира, чуждым дыханием, тихим, но ощутимым. Эйва присутствовала рядом, и её шёпот стал тоньше, строже. Она не вмешивалась. Она наблюдала, словно знала, что любое вмешательство сейчас разрушит больше, чем сохранит. И лес понял. Не через шум. Не через свет. Через паузу между звуками. Что пришёл кто-то, кто не принадлежит Пандоре. И если это присутствие останется, оно будет растущей пустотой, которая сможет изменить дыхание планеты. Кланы собирались медленно. Не все сразу, не в шуме — а через долгие часы наблюдения, через шёпоты ветра и дыхание леса. Цакре́л, вышел первым. Он был старше большинства, его движения точны и тихи, как если бы каждая мышца знала лес лучше, чем разум. Он не произносил слов — только слушал. Хвост слегка покачивался, подсказывая, куда вести взгляд. Фи́тул, молодой, но внимательный. Он чувствовал ритм леса иначе: в каждом шорохе, в каждом изменении света. Когда они подходили к краю пустоты, он останавливался, чуть наклоняя голову, будто прислушиваясь к мысли самой планеты. И ещё один — Ме́йок. Он не охотник, не воин, но его присутствие было необходимо: он фиксировал детали, наблюдал за изменениями течения воды, за дрожью листьев, за изменением света. Каждое движение руки, каждое прикосновение хвоста к земле становилось частью карты, которую только он понимал. Они шли осторожно. Тишина вокруг была не естественной — она была чуждой. Каждый шаг отзывался в теле, как будто лес предупреждал: осторожно. Когда луч солнца остановился, словно невидимая рука его заморозила, Цакре́л замер первым. Его дыхание стало медленным, почти осознанным. Фи́тул замер рядом, стараясь не дышать слишком сильно, чтобы не потревожить воздух. Ме́йок просто смотрел — и понимал: это уже не обычная аномалия. Кланы начали шептаться между собой, используя язык жестов. Они делились ощущениями, проверяли свои связи с Эйвой через прикосновения к корням и тропам. Но пустота почти не давала отклика. Каждый, кто пытался проникнуть внутрь её границы, чувствовал, как дыхание леса становится тоньше, как будто сама Пандора предупреждала: Не трогайте это. Первые отчёты возвращались к совету клана. Слова были короткими. Без эмоций. Но каждый понимал: что-то пришло. И это не исчезнет, если оставить его без внимания. И даже среди безымянных, среди тех, чьи имена мало кто запомнит, тревога была ощутима. Цау́ли’ут, Цакре́лт, Фи́тулт — все чувствовали это. Как ветер, который слишком долго не уходит, как свет, который замер, не желая падать на землю. И в этой медленной тишине, в этом внимании, планета, как всегда, наблюдала. Она не вмешивалась. Она ждала. Разведка подошла к границе пустоты. Неважно, что перед глазами всё выглядело привычно. Тонкая вибрация под ногами, лёгкая дрожь в воздухе, остановка света — всё это предупреждало: что-то меняется. Цакре́л стоял первым, хвост слегка покачивался, глаза янтарного цвета сверкали в полумраке. Он наклонился к корням деревьев, прикоснулся к земле — и почувствовал, как лес словно отталкивает его прикосновение. Хвост и пальцы дрожали, и внутри вспыхнуло чувство: Не трогай. Рядом Фи́тул осторожно продвигался вперёд, вслушиваясь в тишину. Каждый шорох листвы, каждый взмах крыльев ночных И́кранэ казались неправильными, слишком медленными или слишком резкими. Он ощущал пустоту как давление на грудь — лёгкое, почти незаметное, но постоянное. Ме́йок держал расстояние, фиксируя детали. Вода в ручье вдруг замерла, поток остановился на мгновение, и свет биолюминесцентных растений стал ровным, неподвижным. Он прикоснулся к корню дерева, пытаясь «прочитать» лес, но не получил отклика — пустота уже мешала связи. И тогда начали происходить первые изменения. Животные. Малые и большие, привычные и дикие. Маленькие Гекра́нт перестали шевелиться, прячась под листьями, как будто ощущали что-то чуждое. Цмука́н замерли в воздухе, махая крыльями медленнее обычного, издавая тихие, резонансные звуки, которых раньше не слышали. Даже крупные существа, привыкшие лесу, отступали на границу участка, не вступая внутрь. Лес тоже начал меняться. Листья меняли оттенки быстрее, чем обычно, корни слегка поднимались и падали обратно, как дыхание, но чуждое. Ветки деревьев наклонялись не от ветра, а словно от невидимой силы, мягко, почти осторожно, создавая ощущение присутствия чего-то, чего нельзя потрогать. Пустота «растёт» не шумно. Она проникает постепенно. Сначала одна тропа — затем участок вокруг. Сначала один корень — затем целая роща. Цакре́л ощутил это в теле: каждая мышца, каждый нерв словно натянулся, пытаясь понять, где он сам, а где лес. Ветер, который обычно шёл между деревьями, теперь казался замедленным, как если бы пустота тянула время за собой. Фи́тул чувствовал дыхание животных, их тревогу и замедленные движения, как внутренний ритм леса, который вдруг стал другим. Он не мог объяснить, что происходит, но каждый шаг вызывал лёгкий панический отклик, как если бы лес говорил: Не входи. Ме́йок фиксировал свет, звук, движения — словно создавал карту того, как пустота расползается. Он чувствовал лёгкую боль в груди, когда к нему доходило: если она продолжит расти, связь с Эйвой будет прервана в этом месте. Кланы начали действовать осторожно.

Не напасть.

Не разрушать.

Наблюдать.

Изучать.

Слушать.

Они ставили метки на границе участка, чтобы видеть, как меняется лес. Ставили ловушки не для охоты, а для теста — как реагируют животные. Кто-то из безымянных исследователей прикоснулся к корням и ощутил холодный отклик, как если бы пустота говорила: Ты чужой здесь. И лес отвечал. Ветер уносил запахи в сторону, листья дрожали, но не касались друг друга, вода замедляла течение. Всё казалось живым, но не своим. Эйва наблюдала. Её шёпот стал тоньше и строже. Она не вмешивалась. Она позволяла пустоте расти, чтобы На’ви поняли, с чем имеют дело. Первые тревожные ощущения — давление на тело, дрожь в воздухе, замершее дыхание животных — перерастали в ощущение присутствия, которое невозможно игнорировать. И кланы поняли: пустота не остановится сама. Она ждала, пока её услышат. Как пустота начала расширять свои владения прошло двести лет. Сначала это казалось мгновением — но каждое мгновение, растворяясь, оставляло след. Пустота, что когда-то пробудила лес, медленно, почти незаметно, переписала планету. Не разрушая её. Но делая другой. Леса стали глубже и сложнее. Корни старых деревьев тянулись вниз и в стороны, сплетаясь в узоры, которые невозможно было пройти без намерения. Стволы покрылись новым рисунком — как линии энергии, текущей через землю. Листья изменили оттенки: зелёный больше не был одним цветом, а мягко переходил в янтарь и голубой, светился изнутри, отражая дыхание планеты. Тишина стала частью жизни. Не постоянной — но ощутимой. Каждый звук, каждый шорох, каждое движение воды или ветра несло смысл, который На’ви могли различить только сердцем. Пустота, которая начинала с малого, распространилась. Не как буря, не как разрушение. А как ткань, вплетённая в мир. Реки изменили течение. Течение перестало быть предсказуемым. Вода иногда двигалась вспять, иногда растворялась в земле на несколько шагов, чтобы потом снова появиться в том месте, где её не ждали. Сэ́нумт пели в ритме новых водных потоков, а рыбьи косяки двигались не по течению, а по внутренней интуиции, казалось, согласованной с дыханием самой Пандоры. Моря и океаны тоже изменились. Глубины стали прозрачнее, хотя свет проникал туда иначе, мягче, растягивая тени. Волны двигались медленнее, иногда застывали на мгновение, а потом с новой силой обрушивались на берег. Появились новые течения, которые соединяли моря и озёра, иногда создавая островки, появлявшиеся почти из ниоткуда, словно сама вода хотела показать, что мир больше не подчиняется старым законам. Берега перестали быть привычными. Песок смешался с живыми минералами, светился ночью, и можно было идти, не оставляя следа — или оставляя след, который исчезал в течение дня. Жизнь адаптировалась. Не к старому миру. А к новому. Животные, крупные и мелкие, стали более чуткими к пустоте и её проявлениям. Даже летающие, что когда-то избегали леса, теперь кружили над ним, иногда опускаясь на границу пустоты, чтобы прислушаться, прежде чем уйти. И небесные существа… те, что ушли после великой битвы, больше не оставались. Их техника заржавела и растворилась, смешавшись с лесами и реками. Планета снова дышала сама. Эйва поднялась на новый уровень. Связь между ней и На’ви стала глубже, ощутимее. Не просто как взгляд или мысль. А как пульс в теле, который можно почувствовать, прикоснувшись к корням дерева, коснувшись воды или лёжа на мягкой земле под светом биолюминесцентных растений. Теперь На’ви нашли новый дом, который был одновременно древним и новым. Леса, реки, горы, океаны — всё стало частью дыхания планеты, а планета — частью их самих. Но пустота не исчезла. Она вплетена в мир так глубоко, что стало ясно: каждое дерево, каждый поток воды, каждая волна и каждая тень на песке — хранит память того, как планета училась быть заново. За это время На’ви научились жить с пустотой и её проявлениями. Они шли по лесам, слушали шёпот деревьев и воды, понимали, где можно пройти, а где лучше остановиться. Животные снова доверяли их присутствию, но осторожно, как и сами На’ви. Реки, озёра, моря и океаны перестали удивлять — они стали частью дыхания мира, частью жизни каждого клана. Эйва наблюдала, мягко поддерживая баланс. Планета снова казалась знакомой, хотя каждый шаг напоминал: здесь всё изменилось навсегда. И На’ви чувствовали себя дома. Там, где когда-то были пустота и тревога, теперь был ритм жизни — осторожный, внимательный, но устойчивый. Но однажды ночью… Небо, привычное тёмное, густое от звёзд, вдруг вспыхнуло ярким светом. Не один, не два — а множество огней, движущихся слишком ровно, слишком чуждо, чтобы быть частью леса или неба Пандоры. Свет падал на долины, на леса, на моря, отражаясь в воде, разгоняя тени, которые На’ви знали как свои. Тревога проснулась мгновенно. Все кланы На’ви замерли. Хвосты дрожали. Сердца учащенно билось. Это было не предостережение пустоты. Это было сигналом возвращения тех, кто ушёл шесть столетий назад.

Люди.

Снова.

Не чтобы учиться. Не чтобы жить вместе. Чтобы покорять. И Пандора, такая спокойная и дышащая, впервые за долгие века, затрепетала от страха и ожидания. На’ви посмотрели друг на друга, на лес, на воду, на небо. И знали: их мир снова стоит на пороге битвы.