перелом

Ваня совсем искренне не понимает, как можно любить и ценить такого человека, как Константин Анатольевич. Может дело в том, что он вообще любить поздно научился, а может в том, что у него всю жизнь не было отцовской фигуры – только Генка да Проповедник в парке, ну и КА само собой, но если первые два к нему хотя бы хорошо относились, то последний даже сына родного драл как пса дворового. Наверное, Боря правда был псом, потому что вопреки всем кнутам, за которыми пряники следовали только по праздникам, отца он любил, уважал и боялся. После переезда страх и уважение исчезли, но щемящее чувство под ребрами осталось. Остались отцовские привычки, которые с хрустом приходилось ломать так же, как самого себя, чтобы отпустить и просто жить. Не думать, что за неправильно сказанным словом последует оплеуха, что за лишнюю съеденную конфету он отхватит по губам, а за запах сигарет его заставят выкурить целую пачку и проблеваться, стоя на коленях возле фаянсового унитаза. Всё это осталось в Коктебеле и стенах родительского дома. И никто из тамошних людей никогда не узнает, что Борю Хенкина ремнем лупили так, что ссадины не заживали месяцами, что Боря Хенкин гомосек и уехал со своими парнем, практически зэком, в культруню столицу, что Боря Хенкин боялся своего отца больше всех, но сам же этот страх и задушил, оставив после себя детские рисунки, фотографии у матери в тумбочке и комнату, из которой в спешке уезжал, закидывая вещи, которых и так было немного, в старую дорожную сумку. Он не хотел возвращаться, его там не ждали и видеть не хотели. Имя произносить боялись, словно он являлся лордом Вол-де-Мортом в самом своём противном и безносом обличии. Оксана, когда в гости приезжала, всё время говорила отцу, что к подружке едет, чтобы лишний раз нервы себе в первую очередь не трепать. А в Петербурге её ждали Ваня с Борей, добрый-добрый ретривер по кличке Рэй и кот Чумазик в своей светлой квартире, заставленной фотографиями, мелочовкой и с иконостасом в спальне. Боря верил в Бога. В его жизни он стал чем-то незыблемо важным. Плакать и открывать душу он позволял себе только перед Ним и Ваней. В двадцать три Хенкин чуть не ушел в монастырь, но Кислов отговорил под предлогом того, что он ему тут ещё нужен и пусть не берёт на душу ещё один грех, потому что Ваня без него сойдет с ума и обратно вернётся туда, откуда они вместе едва выбрались. Боря согласился, но в церковь ходить всё-таки начал. В обычные дни выбирал часовни, которые обычно обходят туристические маршруты, в большие праздники наведовался и в Исаакиевский собор, и в Казанский. Ваня не возникал, сам в Бога не верил, но если Боре так было легче, то он спорить не мог, к тому же, Хенкин наконец-то перестал просыпаться ночью от кошмаров. Не известно, значило ли это, что он наконец вымолил прощение или просто внушил себе, что Бог услышал его молитвы и оставил в покое, но пусть будет так, как есть. Кислову не тяжело сходить с ним на пасху свечку поставить и куличи освятить, а в другие дни его никто никуда и не тащит.