Горький на дне

Барракуда!

Тым тыгыдым тыгыдым тыгыдым

Тыгыдым тыгыдым тыгыдым ты-ды-ды-ым

Оу-у-оу…

Hearts — Barracuda (1977)

В современном мире послать кому-то свой член — обычное дело. Стив делает это постоянно. Практически ежедневно. Мог бы и чаще, но у него уходят почти сутки на то, чтобы отрастить гектокотиль. Говорят, некоторые осьминоги умеют отращивать сразу два! Стив завидует им ужасно. Он молод, горяч, и сперматофоры давят ему на мозги. Ранним утром, едва толща воды над головой выцветает из черной в иззелена-голубую, Стив просыпается в своей пещере, ерзает в клубке щупалец, по одному вытягивая их к заросшему кораллами потолку. Стив большой и сильный, он спит у самого входа, чтобы перед сном любоваться биолюминесцентным шоу планктона. Всполошившиеся рыбешки, обманутые его долгой неподвижностью, стайкой вылетают из сумрачных безопасных недр его жилища. Их суета поднимает облако ила и песка, и Стив недовольно морщится, поглубже зарывается в кольца щупалец. Сладкие грезы опутывают его, тянут обратно в сон. Смутное томление охватывает все тело, пленительные образы туманят разум, дразнят воображение. Стив не знает, кого видит в этих фантазиях, а без этого, на самом деле, никуда. Если не представлять себе четко свою пару, свою любовь, то гектокотиль нипочем не найдет адресата. Стив постоянно прокалывается так. Его бедные члены бороздят океанские просторы в поисках абстракции, мечты, придать которой очертания не может даже сам Стив со своим большим извилистым мозгом, что уж и говорить об автономном щупальце. Гектокотиль — штука нервная. Если нервы размотать, длины хватит на десять таких щупалец. Им можно только посочувствовать. Большинство попадает на завтрак акулам, муренам и прочим обжорам, падким на неповоротливый безмозглый протеин. У члена одна задача: найти мечту и трахнуть ее. Удирать от зубастых пастей — удел полноценных организмов. Впрочем, где зубастая пасть — там и глубокая глотка. Стиву нравится думать, что он, на самом деле, перетрахал в рот всех акул по эту сторону рифа, пусть даже его члены плохо кончили. Стив хмурится, отгоняя непрошенные мысли. Не стоит думать о всяких зубоскалах в такие моменты. Гектокотиль чувствителен к образам, хоровод которых проносится перед мысленным взором. Последнее, чего Стив хотел бы, — это чтоб глупый член, обретя автономность, поплыл навстречу ближайшей акуле и от большой любви нырнул ей прямо в пасть. Стив обнимает себя и гладит всеми конечностями. Вода нагревается вокруг, как на солнце, от примятых водорослей ложа пахнет йодисто, солоно. Возбуждение разгорается в каждой клетке тела. Член напрягается, извивается, как угорь. Инстинкт жжется в нем, щекочет, дразнит: найти узенькую щелку, вбуравиться в нее, как актиния меж камней, и кончать, кончать, разрывая сперматофору в тесноте чужого тела. Стив ворочается на постели, оттягивает удовольствие. Говорят, кончить в кого-то напрямую, гектокотилем, не отделившимся от тела, — это ни с чем несравнимое блаженство, но Стив никогда не пробовал. Это очень уж личное. Не прокатит со случайным игривым дельфином, хоть подбить их на авантюру — раз плюнуть. Все знают, что дельфины — редкостные шлюхи и суют свой член куда попало, даром что он у них один и не отрастает, хоть плачь. Стив мучительно стонет, гонит из головы образ гладенького дельфиньего хвоста. Сжимает себя щупальцами. Наверняка оставит на коже ожерелье засосов, и весь океан будет коситься на них, зная, что Стив единственный осьминог по эту сторону рифа. Ну и что! Может, Стив плавал на ту сторону, откуда они знают? Присоски вжимаются в тело, как маленькие рты. Гектокотиль бьется в судорогах, поднимая тучу песка. Рвется, как пойманная рыбка, и Стив кричит, выпуская пузырьки воздуха из человеческих легких, удовольствие пополам с болью переполняют его от распахнутого рта и до кончиков тентаклей. Плоть расходится по шву, на мгновение натягивается на нитях-ошметках, а потом гектокотиль перестает быть частью тела. Отстреливает прочь, врезается в стену, дурак безмозглый. Скала густо поросла ракушками, острые края царапают уязвимую плоть. Стив еще содрогается от своего удовольствия, страдания гектокотиля — уже не его проблема, но на зрелище морщится: так себе начало. Гектокотиль уплывает прочь, держась подальше от каменистого дна. Стив провожает его мечтательным взором. Куда приведет его путь, намеченный мутными образами чешуйчатых хвостов? В целом его не должны бы особенно волновать подобные мелочи, Стив получил свое удовольствие, но он очень ответственный осьминог. Быть может, это его человеческая часть задается такими вопросами. Осьминожья в данный момент хочет только одного: пожрать. Восполнить потраченный белок, чтобы как можно скорее отрастить новый член. Стив предусмотрительный осьминог, он делает запасы. Когда удается поймать больше крабов, чем он может съесть, они отправляются в кладовую — в дальнюю часть пещеры, где они ползают себе, в ус не дуя, радуясь сытной безопасной жизни. Стив кидает им рыбьи головы, хрящи и прочие невкусные части. Вообще-то Стив очень любит крабовое мясо, но предусмотрительность вышла ему боком. Он слишком долго откармливал будущий обед, а потом оказалось, что парочка разжиревших крабов уже назвала детей в честь своего благодетеля, и теперь сожрать их уже как-то неловко. Малыши останутся сиротами, будут плакать и звать маму с папой, их придется тоже съесть, просто чтобы не слышать этого, а в маленьких крабах мяса на один зуб, только возиться зря, — одним словом, ужасная суета. Но Стив отличный охотник, он добывает много рыбы. Хватает на всех. А если зарубится с акулой или пострадает от ядовитой морской змеи — то может долго отлеживаться в родной пещере, по необходимости выковыривая из ракушек на стенах мелких мидий. У Стива пальцы. Он может такое, что и не снилось обычным, не улучшенным осьминогам. Крабы постепенно из пельменей в морозилке превращаются в докучливых соседей, которые желают ему доброго утра и спокойной ночи. Стив не хочет думать об этом. Гораздо приятнее представлять себе, в какую тесную щелочку забьется его член. Стив потягивается, отталкивается щупальцами и взмывает ввысь, взрезая прозрачную толщу вод. Светлый штрих гектокотиля еще не успел скрыться за косяками рыбы, и Стив лениво плывет в ту же сторону, делая вид, что просто выполз поразмяться. Стив в этих водах самый крупный хищник. Даже акулы зачастую уступают ему дорогу, когда плавают поодиночке. В его присутствии мало кто решится схарчить легкую добычу, не оснащенную ни зубами, ни ядом, ни панцирем. Гектокотиль прет вперед, тщетно, но целеустремленно разыскивая бесформенную мечту Стива. Ничего не понимает в жизни. Стив улыбается печально, на плаву щекоча ладонь жгучими анемонами. Он не такой, как все. Его сделали другим. Когда-то он был крохой-осьминогом без никаких там ушей, плеч или волос, жил себе среди камней, охотился, правда, не слишком успешно, зато цвет менял — на загляденье, практически возведя это в ранг искусства. Может, за это Баки его и выбрал. Баки был самой красивой барракудой в своем косяке, а водился с осьминогом. Они тогда мелкие были оба, глупые. Знать не знали ни про прожорливых акул, ни про огромных, неповоротливых китов, плывущих высоко в небе, ни про мурен, скрывающихся в расселинах. Плавали наперегонки, дрались с другими обитателями рифа, влипали в неприятности. Это потом там, на другой стороне Разлома, началась ужасная война. И они же не могли усидеть на месте? Глупые, глупые рыбки. Стив не любит вспоминать войну. Война изменила его и отобрала у него Баки, и теперь только блеск чешуи в минуты утренней неги напоминает Стиву о том, что он потерял. Рыба Эрскин говорила, что миллионы лет назад кистеперые вышли на сушу и там стали другими, отрастив себе ноги, руки и всякое такое, научившись дышать воздухом и получать нужные элементы прямо из солнечного света. А те, которые остались в море, вынуждены жить во тьме и жрать друг друга. Эрскин придумал, как подстегнуть эволюцию, и Стив должен был быть лишь первым из многих, но вышло так, что враги оказались хитрее. Теперь он такой один на весь океан. Недочеловек. Но и не осьминог уже. Гектокотиль плывет над Разломом. Стив останавливается у края. У него здесь устричная ферма, на одном из уступов чуть ниже, потому что мало кто из обитателей рифа заплывает сюда добровольно. Но гектокотиль однозначно равнодушен к устрицам. Значит, гектокотиль чувствует здесь… кого-то. В Разломе не живет ничего хорошего. Того, что иногда случайно поднимается оттуда, сторонятся даже акулы. Огромные бородавчатые удильщики с частоколом в пасти, светящиеся креветки, светящиеся анчоусы с глазами в полголовы… Стива пробирает дрожь. Если его член нацелился на что-то подобное, будет милосерднее прибить ущербного самому. Он спускается ниже, плывя вдоль скалы. В солнечный день столб света ложится прямо на уступ, согревая теплолюбивые устрицы. На такой глубине они жестковаты, но зато никто из обитателей рифа не покушается на запасы Стива. Только чужак. Стив замирает. Хищное гибкое тело слепит блеском чешуи. Темные полосы, резкие плавники… Поначалу кажется — огромная барракуда, а потом чужак вскидывается, оборачивается через плечо — и у Стива на миг останавливаются все четыре сердца. У чужака есть плечо. До невозможного исхудалый человеческий торс. Голова в облаке длинных темных водорослей волос. Человек по пояс, как Стив, а ниже — рыбье длинное тело, тускло блестящее и узкое, как нож. Он такой же, как Стив. Не такой же, но… Тоже. Стив смотрит на него, бестолково хлопая ресницами. Барракуда медленно разворачивается, явно готовясь отражать нападение. Теперь видно, что у него что-то с рукой — та бугристая, как тело морского конька, хотя двигается как обычная. Стив не собирается нападать, но чужак явно не ждет от него ничего хорошего. Беспокойно водит длиннющим хвостом, свиваясь в петли, как мурена. Смотрит настороженно, без страха, но с полной готовностью рвать на куски. Стив пытается сообразить, как себя повести. Чужак, покусившийся на его устрицы, заслуживает трепку, но это ведь не просто какой-то залетный скат! Стив плавно шевелит тентаклями, кончиками опирается на скалу. Подтягивает тело чуть ближе к барракуде. Маневр не остается незамеченным. Чужак колючим взглядом пришпиливает каждое щупальце, потом снова вперивается Стиву в лоб. Спутанные волосы колышатся вокруг лица, мешают смотреть. Стив ловит себя на желании дотронуться до них, заправить за треугольное, как плавник, ухо. Барракуда легко считывает его интерес — Стив почти не контролирует цвет осьминожьей части, когда так взволнован. Он то краснеет, то бледнеет, то идет пятнами, и взгляд барракуды теряет остроту, становится скорее озадаченным. Стив пользуется этим, чтобы сползти еще чуточку ниже по скале. Именно этот момент выбирает гектокотиль, чтобы выплыть из-за уступа и навернуть игривый круг у самого лица барракуды. Стив не успевает даже зажмуриться: зубастая пасть распахивается и раздирает гектокотиль в клочья. Барракуда заглатывает куски молниеносно, голодно сверкая глазами. Лопаются сперматофоры, мутнеет вода, сперма оседает на лице, на волосах, и Стив ничего с собой не может поделать: ниже пояса все аж вспыхивает алым цветом возбуждения. Барракуда смотрит на него, как на дельфина, насилующего мертвую рыбину. Стоит пошевелиться, как блестящий хвост ныряет с уступа в Разлом, мелькает на глубине и пропадает. Стив смотрит вслед. Он не полезет в темноту Разлома. По крайней мере, не целиком. Ранним утром Стив просыпается в своей пещере, ласкает себя всеми тентаклями сразу и представляет с ошеломительной четкостью темные волосы, сердитые глаза, зубастый рот, острые уши, длинные пальцы и гибкое тело смертоносного хищника. Своего единственного возможного партнера. Гектокотиль найдет его в любой дыре, даже в Разломе. И пусть отросток обречен на ту же судьбу, что постигла его предшественника, — Стив испытывает болезненное удовольствие от одной мысли, что его сперма окажется на лице барракуды. Во рту. Внутри. День за днем. Каждое утро. Как Стив ни пытается следовать за гектокотилем, подловить барракуду снова у него не выходит. Наглый налетчик обносит устричную ферму регулярно, но неизменно исчезает при появлении ее хозяина. Со временем он, по крайней мере, научился некоторой вежливости и теперь не усеивает все вокруг обломками, но аккуратно складывает опустевшие раковины в груду. Должно быть, из Разлома его гонит голод, хотя кто по собственной воле вообще согласится жить во тьме, холоде и ужасе? Сменяются сезоны, мутнеет вода от штормов на поверхности. Стив тоскует. Сердится. Отчаивается. Почти яростно мастурбирует гектокотиль человеческими руками, запуская его кончик в рот для остроты ощущений. В полушаге от пика наслаждения в сладкие фантазии о барракуде врывается мерзостный голосок: — Это возмутительно! Неприемлемо! Как можно подобными делами заниматься где попало, здесь же дети! На камне прямо перед лицом сидит здоровенная крабиха и осуждающе смотрит бусинками глаз. — Но это мой дом, — отвечает Стив осторожно. — С полным ртом разговаривать невежливо! — Это. Мой. Дом, — повторяет Стив с нажимом, выплюнув член. — Мы здесь тоже живем! — Из поколения в поколение! — поддакивает снизу пожилая крабиха. — И между прочим, в последнее время поставки питания постоянно задерживаются, — добавляет упитанный лощеный краб. — Ах, вот как… — Да-да! Кто-то не выполняет свои прямые обязанности! — Тысяча извинений. Немедленно накормлю всех сирых и убогих. Стив вскрывает панцирь этого наглеца под хор крабьих воплей ужаса, методично высасывает нежное мясо из каждой фаланги, наслаждаясь вкусом. Бренные остатки — желудок, губчатые серые легкие, обломки панциря — бросает крабам, и крики возмущения моментально сменяются довольным чавканьем. Крабы — больные ублюдки. Настроения продолжать сеанс любви к себе у Стива совершенно нет. Он клубится щупальцами, выкатывается на них из-под сени оккупированной крабами пещеры. Смотрит в мутное сероватое небо. Где-то над водой бушуют муссоны, океан бурлит и волнуется. Стив отталкивается от песчаного дна, взмывает ввысь, и песок преследует его, но догнать не может. Стив плывет бесцельно, распугивая неповоротливых черепах и нервных губанов, но совершенно не удивляется, когда обнаруживает себя на краю Разлома. На глубине вода чище, и он спускается к устричной ферме. Выплывает из-за уступа — и замирает. Барракуда нервно вертится над грудой пустых раковин. Стив мог бы придумать какое-то объяснение этому, но самое очевидное уже и так лежит на поверхности: барракуда ждет его члена. В тот же ранний час каждый день. Возбуждение обжигает, как стрекательные нити медузы, гектокотиль извивается, рвется с поводка, и Стив позволяет ему, даже не наигравшись, отстреливает. Половое щупальце радостно устремляется к барракуде: когда тот прямо перед глазами, Стиву не приходится даже представлять его, строя образ в голове, как мишень для члена. Стив приникает к скале, оставаясь невидимым для барракуды. Осьминог — мастер маскировки. Гектокотиль бесстрашно плывет к зубастой пасти. Человеческий рот с острыми зубами выглядит неудобным, но барракуда, разглядев гостя, прячет страшноватое оружие. Стив замирает. Барракуда играет его членом. Посасывает, оглаживает ладонью по всей длине. Гектокотиль вьется вокруг, тычется в лицо, в рот, трется о грудные мышцы, ожерельем ложится на шею. Сперматофоры набухают, ловкие пальцы барракуды нащупывают их сквозь тонкую нежную кожицу, массируют. Стив закусывает губу. Возбуждение разъедает его, как сок в акульем желудке. Барракуда кувыркается в полумраке. Ловкие пальцы ныряют к анальному плавнику и осторожно раскрывают интимное отверстие, прежде надежно скрытое чешуей. Член Стива мгновенно находит тесную дырочку, слепо тычется головкой, и барракуда дышит тяжело, заполошно, сквозь зубы. Помогает рукой, выгибается всем человеческим и рыбьим телом, когда гектокотиль ввинчивается в сладостное нутро, как паразит под жабры. Стив жадно смотрит, как его мечта, его идеал мотает головой, глухо стонет за мгновение до того, как сперматофоры взрываются у него внутри. Вода мутнеет. Барракуда прекращает свой безумный танец страсти, расслабленно дрейфует. Ловит зубастой пастью еще подрагивающий кончик гектокотиля — с хвоста, в том месте, где он был ближе всего к Стиву, — и вытягивает член из своей скользкой от спермы дырки. Тот поддается легко. Он выполнил свою функцию, и его срок в этом мире вышел. Он почти не двигается, пока барракуда заглатывает его, как змея, целиком. Стив разглядывает его из своего сомнительного укрытия. С их прошлой встречи человеческая часть здорово откормилась на устрицах и членах, и теперь барракуда излучает собой мощь матерого хищника. Чешуя блестит, как отполированный металл. Он идеален. Но чем дольше Стив смотрит на него, тем сильнее странное чувство внутри. Темные полосы поперек хвоста, пятна, точно материки на карте… — Баки? — спрашивает он неуверенно. Барракуда разом собирается из расслабленного желе в комок мышц, щерится острыми зубами. Находит взглядом Стива, медлит лишнее мгновение — и снова ныряет в Разлом, в темноту. Баки. Этого не может быть, но Стив помнит его пятна и полосы лучше, чем собственные присоски. Баки не погиб?! Он эволюционировал так же, как и Стив, наполовину, не утратив рыбью сущность, но отрастив себе человека? Стив мечется в темноте Разлома в бесплодных поисках целый день, но барракуда — его Баки — скрывается не хуже осьминога. Совершенно обессилев, Стив плетется домой, там выбирает трех самых склочных крабов и относит их на устричную ферму в черепашьем панцире, который порой носит на спине. Придавливает каждого к месту увесистым валуном. Ночует рядом под брань и проклятия, но уснуть все равно бы не вышло, будь даже вокруг арктическая тишина. К утру нахохлившийся осьминог выглядит неважно, но свежий гектокотиль дразняще извивается, обещая прекрасный день. Он сулит неземное блаженство, игриво обматывается вокруг запястья, ласкает присосками грудь, как десятком ртов. Манит отпустить на поиски мечты, но мечта стала реальностью, и Стив твердо намерен поймать барракуду на живца. Он терпеливо ждет, не спуская член с поводка. Чтобы слиться со скалой, надо стать ею. Думать как скала. Стив подгоняет окраску под камень, даже изображает подмышкой что-то похожее на морского ежа. Успокаивает дыхание и бурный водоворот мыслей. Ждет. В утренние часы Разлом кажется еще темнее, и Баки поднимается из него, как призрак. Крабов он замечает сразу, Стива — нет. Стив в камуфляже, его не отличить от скалы, а крабы поносят его на чем свет стоит. Баки сжирает скандалистов на завтрак, вскрывая их своей мощной нечеловеческой рукой. Когда навсегда смолкают склоки и упреки, Баки тщательно осматривает обломки панцирей, убеждаясь, что не пропустил ни одного лакомого кусочка, и немедленно забывает о них. Смотрит вверх, нетерпеливо ожидая, когда над краем утеса мелькнет трепетный штрих гектокотиля. Раздраженно бьет хвостом. Стив решается. Он не хочет спугнуть барракуду. Делает видимым только член, оставаясь в камуфляже весь. Баки настороженно приближается. Трюк Стива он раскусывает сразу, но, к счастью, только его. Член Стива он лишь облизывает, не отрывая взгляда от всего остального. — Ты меня накормил, — говорит Баки хрипло, будто давно не пользовался речью и она заржавела в горле. — Чтобы я не отгрыз тебе гектокотиль? Очень самоуверенно. — Даже если не прокатит, он отрастет до завтра, — отзывается Стив миролюбиво, очень медленно проступая на скале. — Ты все это время меня кормил. — Просто признай, что мой член нравится тебе на вкус. — Нравится, — неохотно сознается Баки. — Где ты был все это время? В Разломе? Почему? Я думал, ты умер! — Слишком много вопросов, — бурчит Баки и прерывает допрос самым эффективным способом: берет в рот член Стива. — Я думал, ты меньше, — говорит он, заглотнув его до самой мантии, потом снявшись и тяжело дыша. — Можно я тебя обниму? — шепчет Стив. Баки напряжен и пуглив, как голотурия, но, к счастью, не торопится выстреливать собственные кишки из ануса. Восставшие из скалы щупальца повергают его в панику, но он заставляет себя успокоиться и не биться в объятиях Стива. Только дышит загнанно. Стив обвивает его всеми семью щупальцами и еще руками для надежности, восьмое — половое — блуждает по телу Баки, пока не находит тугое, тесно сжатое отверстие, которое Баки, помедлив, раскрывает для него пальцами. Они кричат. Откалываются от скалы, как глыба, и медленно, очень медленно падают в Разлом, сплетясь в неразрывный клубок похоти. Гектокотиль вползает в Баки, пока тот не начинает всхлипывать и метаться, сперматофоры пульсируют, и это самое невероятное ощущение, которое Стив когда-либо испытывал. Он кончает в Баки, накачивая его спермой. Из темноты Разлома они поднимаются вместе, рука об руку. Притихший, присмиревший Баки покрыт поцелуями присосок. Стив ведет его домой. Дома Баки устраивает моментальный и полный геноцид крабам. Барракуды — прожорливые твари. К счастью, Стиву всегда есть чем заткнуть эту голодную пасть. Осьминог — это звучит гордо.