Вкус черничного дождя

Шарф цвета индиго пролежал на стойке три дня. Чонгук первое утро подходил к нему, поправлял, смахивал невидимую пыль. Он ощущал странную собственность над этим предметом, как будто синий человек оставил ему не забытую вещь, а ключ – но от какой двери, было непонятно. Ткань была тактильным искушением. Он ловил себя на том, что пальцы сами тянутся к ней, чтобы проверить, не исчезла ли эта невероятная мягкость. Она не исчезала. Она была постоянной, как шум города за окном. На вторые сутки Чонгук в сердцах сунул шарф под стойку, в ящик с салфетками. Нечего мозг выносить. У него были дела: проект по типографике, который висел дамокловым мечом, вечеринка у сокурсника в пятницу, свидание в субботу с девушкой с факультета журналистики – Миной, кажется. Или Миён? Он уже путал. У неё были длинные ноги и привычка смеяться, запрокидывая голову, – красиво, но как-то нарочито. Но даже из ящика шарф напоминал о себе. Каждый раз, открывая его за салфетками, Чонгук видел свернутый шелковистый прямоугольник, и в нос бил тот самый запах – дождя и кедра. Он начинал ассоциироваться не столько с человеком, сколько с тем состоянием покоя, тишины, что царила в кофейне в синие сумерки. Состоянием, которого ему не хватало во всем остальном. Синий человек не появлялся. Чонгук ловил себя на том, что к семи вечера его взгляд машинально скользит к двери. Он даже начал злиться на себя. «Чего ждешь, идиот? Он просто чудак, которому нравится жечь деньги на недопитый кофе». Но когда в обычное время дверь открывал кто-то другой – студент с ноутбуком, пара влюбленных, – в груди слабо и глухо щелкало разочарование. На четвертый день, ближе к закрытию, он пришел. Был не час пик, в кофейне тихо перешептывались двое у окна, а у стойки девушка с ноутбуком пила капучино. Чонгук как раз мыл питчеры, и вода с гулом билась о сталь. Он поднял глаза и увидел его. Тот стоял в дверном проеме, не снимая пальто. Капли дождя стекали по темной ткани, оставляя темные следы. Он выглядел еще более уставшим, чем обычно. Под глазами легли тени, губы были плотно сжаты. Он не стал идти к своему столику, а направился прямо к стойке. Шаги его были почти бесшумными по деревянному полу. – Я, кажется, забыл здесь шарф, – сказал он. Голос звучал глуше обычного, без той бархатистой глубины. – Да, – Чонгук вытер руки о фартук, сердце нелепо ёкнуло. Он нагнулся, достал шарф из ящика. – Вот, держите. Он протянул ткань через стойку. Мужчина взял шарф, машинально сжал его в руке, и Чонгуку показалось, что в его плечах дрогнуло какое-то напряжение. – Спасибо. Это… памятная вещь. – Не за что. Всегда рады помочь постоянному клиенту, – сорвался автоматический, заученный ответ. Чонгук внутренне поморщился. Мужчина слабо кивнул, разворачиваясь, чтобы уйти. И тут Чонгук, сам не понимая почему, спросил: – Вам кофе? Черничный? Тот остановился, обернулся. Взгляд его встретился с Чонгуком, и впервые Чонгук увидел в этих медовых глазах не усталость, а что-то вроде легкого, едва уловимого недоумения. – Сегодня, пожалуй, нет. Слишком много кофеина за день. Спасибо. Он сделал еще шаг, потом снова остановился, рука полезла во внутренний карман пальто. Он достал не кошелек, а тонкий, матовый кожаный кардхолдер. Вынул одну карточку, положил ее на стойку рядом с кассой. – На всякий случай, – сказал он просто. – Если будут проблемы. Я врач. Спасибо вам ещё раз, за шарф. И, не дожидаясь ответа, повернулся и вышел, оставив Чонгука с карточкой и гулкой тишиной, нарушаемой только шипением кофемашины в режиме ожидания. Чонгук медленно взял визитку. Она была тяжелой, плотной, из дорогой бумаги. Текст был вытеснен сдержанным серебром. Ким Тэхён Врач-реаниматолог, ведущий специалист. Клиника «Сонмёнг», отделение интенсивной терапии. Ниже – номер телефона, адрес клиники. Ничего лишнего. Все как у него самого – функционально, безупречно, без намека на теплоту. «Врач-реаниматолог», – мысленно повторил Чонгук. Он представил себе эти руки – длинные, с четкими костяшками пальцев – не держащими чашку с латте, а сжимающими ларингоскоп или надавливающими на грудную клетку. Врач. Человек, который борется за чужие жизни, пока сам выглядит так, будто его собственная едва теплится. Ирония судьбы? Или закономерность? Он сунул визитку в карман джинсов. Она жгла его через ткань. «Если будут проблемы». Какие проблемы? Что он, выглядит как проблемный подросток? Хотя… Возможно, так и есть. Мысль задела его самолюбие. Он вынул карточку, хотел выбросить, но в последний момент засунул ее в чехол телефона, между кредиткой и студенческим билетом. На всякий случай. Как талисман. Или как напоминание о том, что где-то существует иная реальность, где люди носят визитки с серебряными буквами и спасают жизни, а не тусят на вечеринках до утра.

***

Пятница ворвалась в его жизнь грохотом из колонок, пробивающимся сквозь стены дешевой двушки в спальном районе. Квартира принадлежала парню с их факультета, Джейку, который зарабатывал на крипте и теперь считал своим долгом устраивать тусовки каждую неделю. «Место для своих!» – объявил он, и «свои» означало шумную, пеструю толпу студентов, моделек, начинающих музыкантов и просто искателей халявного алкоголя. Чонгук приехал с друзьями – Минсо, Чаном и Джисоном. Они влились в толпу, как капли ртути в общую массу. Воздух был густым и липким от смеси запахов: дешевый табак, парфюм из масс-маркета, пиво, пот, сладковатый дым кальяна. Музыка – какой-то агрессивный электро-поп – била по барабанным перепонкам, вытесняя саму возможность мыслить. – Чонгук! Бро! – Минсо, уже навеселе, обхватил его за шею. – Смотри, кто пришла! Твоя поклонница с журфака! Чонгук посмотрел в указанном направлении. У окна, прислонившись к подоконнику, стояла та самая девушка, Мина. В коротком платье с пайетками, которые ловили отблески диско-шара. Она поймала его взгляд и улыбнулась – ярко, вызывающе. – Давай, тигр, не зевай! – хлопнул его по спине Чан. – Мы тут за тобой понаблюдаем. Чонгук заставил себя улыбнуться в ответ – широко, беззаботно, той самой улыбкой, которую все ждали от него. Улыбкой души компании. Плейбоя. Парня, у которого нет проблем. Он отправился сквозь толпу к ней. – Привет, – он повысил голос, чтобы перекрыть музыку. – Привет! Я думала, ты не придешь! – крикнула она в ответ, делая шаг навстречу. От неё пахло сладкими духами и коктейлем «Мохито». – Я же обещал, – соврал Чонгук. Он не обещал. Он сказал «возможно». Но в его мире «возможно» всегда означало «да». Они заговорили. Вернее, она говорила – о лекторе, который придирается, о подруге, которая увела парня, о новом сериале. Чонгук кивал, вставлял шутки, смеялся в нужных местах. Он флиртовал легко, почти на автомате: легкое касание ее руки, заинтересованный взгляд, наклон головы, когда она что-то рассказывала. Это был танец, шаги которого он выучил до совершенства. За его спиной друзья одобрительно подмигивали и чокались бутылками. Но внутри него все было иначе. Его мысли – вернее, та их часть, что не была оглушена басами, – упорно возвращалась к тихой кофейне. К стуку дождя. К бархатному, усталому голосу: «Если будут проблемы. Я врач». Контраст был настолько резким, что вызывал легкую тошноту. Здесь – крик, давка, фальшивый блеск. Там – тишина, порядок, запах настоящего дерева и кофе. Здесь он был Чонгуком, который должен развлекать и нравиться. Там… там он был просто баристой. И, кажется, тем, с кем тот синий человек – Тэхён – говорил без своей привычной, ледяной оболочки. Хотя нет, оболочка была. Но в кофейне она казалась естественной, частью ландшафта. А здесь, среди этого карнавала, мысль о Тэхёне выглядела абсурдно, как смокинг на пляже. – Ты какой-то рассеянный, – капризно надула губы Мина, прерывая поток своих воспоминаний о поездке на море. – Прости, – Чонгук встряхнулся, заставляя себя сфокусироваться на ее лице. Оно было милым. С безупречным макияжем, блестками на веках. Но в глазах читалась пустота, зеркальная его собственной. – Просто громко. Хочешь, выйдем на балкон? Там можно поговорить. Она согласилась с хитрой улыбкой. На балконе было прохладнее и чуть тише, хотя музыка все равно пробивалась сквозь стеклянную дверь. Они прислонились к перилам. Внизу горели огни города, мокрый асфальт блестел, как черное зеркало. – Ты загадочный какой-то, – сказала она, придвигаясь ближе. Ее плечо коснулось его. – Все девушки говорят, что с тобой весело, но… непонятно. Что у тебя в голове? «В голове у меня сейчас уставшее лицо врача-реаниматолога и визитка в чехле телефона», – хотелось ответить ему. Но он сказал: – Да много чего. Диплом, работа. Обычная ерунда. – Не похоже на ерунду, – она положила руку ему на предплечье. Ее прикосновение было теплым, навязчивым. – Может, расскажешь? Я хороший слушатель. Он посмотрел на нее. И в этот момент с абсолютной, леденящей ясностью понял, что не хочет ничего ей рассказывать. Не хочет делиться ни одной настоящей мыслью. Потому что она не поймет. Она ждет версию Чонгука для массового потребления: смешного, слегка дерзкого, несложного. – Знаешь, – он наклонился, сделав вид, что хочет прошептать ей на ухо, а самому себе давая последний шанс. Может, что-то дрогнет? Может, это прикосновение вызовет хоть что-то, кроме привычной, унылой игры? – Я сейчас больше хочу тебя поцеловать, чем рассказывать. Она засмеялась, довольная. – Ну наконец-то! Их губы встретились. Поцелуй был искусным с его стороны. Правильным. Со нужным нажимом, с легким наклоном головы. Она ответила с энтузиазмом. И Чонгук, с закрытыми глазами, ловил себя на анализе: «Вкус клубничного бальзама для губ. Слишком сладко. Руки пытаются притянуть меня ближе.». И где-то на задворках сознания всплывало другое: низкий голос, произносящий слово «черничный». Не сладкий. Терпкий. С горчинкой. Он отстранился первым, сделав вид, что кто-то зовет его изнутри. – Пойдем, выпьем? – предложил он, снова надевая маску весельчака. – Давай! – она сияла, взяв его за руку. Они вернулись в адский грохот. Друзья встретили их одобрительными возгласами. Чонгука накрыла волна похлопываний по спине, подмигиваний, поднесенных стаканов. Он выпил текилу, которую сунул ему Минсо, залпом, не закусывая. Ожог в горле был почти приятен – он заглушал что-то другое. Потом еще одну. И еще. К полуночи он был пьян. Именно той тяжелой, мутной пьяностью, когда тело становится ватным, а мозг, напротив, проясняется до жестокой четкости. Он сидел на дешевом кожаном диване, обняв за плечи Мину, которая что-то щебетала ему на ухо, но слушал разговор своих друзей. – … вот этот тип, в кофейне у Чонгука, – говорил Чан, размахивая бутылкой пива. – Ну ты знаешь, этот синий зануда. Я его вчера видел! Выходил из какой-то дорогой клиники в центре. В костюме, бля, как с иголочки. И выражение лица, будто все вокруг говно. – О, я его тоже видел! – подхватил Минсо. – Всегда один. Наверное, педик. Или социопат. Богатые они все такие – с приветом. Сердце Чонгука бешено заколотилось. Горячая волна гнева и стыда поднялась к горлу. Он хотел крикнуть: «Он не такой! Он врач, он спасает людей, вы ничего не понимаете!» Но язык не поворачивался. Вместо этого его губы сами растянулись в кривую улыбку. – Ага, – выдавил он, и голос прозвучал хрипло. – Фриковатый тип. Уверен он как пальто его, голубой. Друзья загоготали. Смех был громким, резким, как треск разбиваемого стекла. Чонгук смеялся вместе с ними, и каждый звук этого смеха обжигал его изнутри, как та текила. Он чувствовал, как что-то в нем ломается, крошится. Он предавал. Предавал тишину, предавал тот редкий момент честности, который был у них в кофейне. Предавал самого себя, потому что где-то в глубине он уже знал – насмешки друзей над «синим занудой» и «педиком» били точно в него. В его нарастающий, безумный интерес. В то странное спокойствие, которое накрывало его, когда он наблюдал за Тэхёном. – Ладно, хватит о скучном, – Чан махнул рукой. – Чонгук, а ты с этой малышкой сегодня чего планируешь? – он кивнул на Мину так, как будто она часть интерьера. Все взгляды устремились на него. Ожидающие, подстрекающие. Чонгук посмотрел на девушку. Она смотрела на него снизу вверх, с наигранным ожиданием. Он почувствовал прилив омерзения. К ней. К друзьям. К самому себе. – Планы есть, – сказал он, и его тон был таким неприкрыто похабным, что даже друзья заулюлюкали. Он встал, потянул Мину за руку. – Пойдем, покажу тебе вид с балкона на шестнадцатом этаже. Он увел ее, оставив за спиной одобрительные крики. Но на балкон они не пошли. Чонгук, едва они оказались в относительно тихом коридоре, ведущем в спальни, прижал её к стене, он хотел забыться, выкинуть надоедливые мысли об этом синем человеке. Он целовал её страстно, как в последний раз, кусал губы, руки блуждали по её телу. Уже в спальне, раздевшись он чувствовал лишь отвращение, к ней, но особенно к себе, к своим мыслям, он чувствовал что предаёт что то важное, что то, чего не должно было быть в его мире . Секс был жарким, грубым, она громко стонала, царапала его спину ноготками с изящным маникюром, выкрикивала его имя, которое из её уст звучало фальшиво и по абсурдному неправильно. Но в голове все равно возникал образ этого тихого, уставшего человека, синего человека, нет, Тэхена. Позже, лежа в кровати, когда Мина прижималась к нему сбоку и выводила узоры пальчиком на его груди, он опять думал о нем, о его руках, голосе, ему нужен был свежий воздух. - Мне пора, - бросил он, пока быстро одевал свою одежду, чувство отвращения к себе никуда не ушло, как и мысли о синем человеке. Он слышал, как она что-то крикнула ему вслед, но слова потонули в музыке. Он прошел через гостиную, не глядя на друзей, схватил свою куртку с груды других на стуле и вышел на лестничную клетку. Хлопнув дверью, он прислонился к холодной бетонной стене. Тишина после грохота была оглушительной. В ушах звенело. Он достал телефон, его пальцы дрожали. Он листал контакты, не видя имен. Достал из чехла ту самую визитку. Серебряные буквы блестели в тусклом свете лампочки на лестнице. Ким Тэхён. Врач-реаниматолог. Он не собирался звонить. Это было бы безумием. Что он скажет? «Вы знаете, я только что трахал девушку и смеялся над вами с друзьями, а теперь мне плохо, вы не выходите у меня из головы»? Нет. Он просто смотрел на эти буквы, как на якорь. На что-то настоящее, вброшенное в его фальшивый, яркий мир, как тот самый шарф цвета индиго. Этот человек не вписывался. Он был как ярко-синее, почти ультрамариновое пятно на чистом, но таком пустом белом листе. Пятно, которое нельзя было игнорировать. Оно нарушало всю композицию. Оно требовало внимания. И Чонгук не понимал, ненавидит он это пятно или хочет разглядеть его, смешать с собой, чтобы получить новый, неизвестный оттенок. Он спустился по лестнице, вышел на улицу. Ночь была холодной и влажной. Он закурил, вдыхая дым, который казался сейчас менее ядовитым, чем воздух на той вечеринке. Он смотрел на огни города и думал, что где-то там, в своей безупречной, тихой квартире, или, может быть, в свете операционной, находится человек, который тоже, наверное, устал. Но от другого. И почему-то эта мысль не пугала, а успокаивала. Он был испуган. Испуган тем, что это синее пятно начинало менять его собственную картину мира. И он не знал, хочет ли он дать ему это сделать.