Вкус черничного дождя

***

На следующий день в общаге царила гробовая тишина. Не та тишина, когда все спят, а напряженное, выжидающее молчание. Новости, как и предполагал Чонгук, разнеслись со скоростью лесного пожара. Сосед по комнате, обычно невозмутимый парень с факультета информатики, сегодня утром лишь молча кивнул ему, избегая глаз. В коридоре два однокурсника резко оборвали разговор, когда он проходил мимо. Взгляды, брошенные ему вслед, были разными: где-то любопытство, где-то осуждение, где-то едва скрываемое злорадство. Чонгук игнорировал их. У него была только одна мысль в голове, тяжелая и неумолимая, как гиря на шее: разговор с дядей. Дядя Хосок вернулся из командировки сегодня утром. Чонгук знал это, потому что тот прислал короткое сообщение: «Встречаемся в кофейне. 14:00. Будь там». Ни «привет», ни «как дела». Только время и место. Это было хуже любых криков. Чонгук провел утро, как в липком, дурном сне. Он принял душ, но ощущение грязи не смывалось. Он попытался поесть, но кусок не лез в горло. Он открыл конспекты, но буквы плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Он просто сидел на краю кровати и смотрел на часы, наблюдая, как стрелка ползет к заветной — или роковой — отметке. В 13:45 он вышел из общаги. День был серым, неприветливым, с низким небом, которое вот-вот прольется холодным дождем. Он шел медленно, как на эшафот. Каждый шаг отдавался в висках тупой болью. Он прошел мимо «The Archive», но не зашел — встреча была назначена именно на 14:00, и он не хотел появляться там раньше, продлевая муку. Ровно в два он толкнул дверь кофейни. Звонок прозвучал неестественно громко в тишине пустого зала. Дядя Хосок закрыл заведение на послеобеденный перерыв. Не для уюта, а для приватности. Это понимание сжало Чонгуку горло. Дядя стоял за стойкой, спиной к входу, протирая уже сияющий начисто эспрессо-фильтр. Он был в своем обычном виде — темные джинсы, простая футболка, но сегодня на нем не было привычной полуулыбки. Его осанка, всегда такая расслабленная, была напряжена, плечи — подняты. – Закрой дверь на ключ, – сказал он, не оборачиваясь. Голос был ровным, без интонаций. Чонгук молча повернул ключ в замке. Щелчок прозвучал как приговор. Теперь они были одни в этом храме запахов и тишины, который для Чонгука всегда был убежищем, а теперь стал залом суда. – Садись, – дядя кивнул на стул у стойки. Сам он не садился. Он закончил с фильтром, вытер руки о полотенце, сложил его в идеальный квадрат и, наконец, повернулся к племяннику. Чон Хосоку было под пятьдесят, но он выглядел моложе. У него было открытое, доброе лицо, которое сейчас, однако, было высечено из камня. Его глаза, обычно теплые и слегка насмешливые, сейчас были темными, нечитаемыми. Он долго молча смотрел на Чонгука. Тот выдержал этот взгляд минуту, потом опустил глаза, уставившись в узоры на деревянной стойке. – Рассказывай, – наконец произнес дядя. Всего одно слово, но в нем была тяжесть целого мира. Чонгук глубоко вдохнул. Вспомнил слова Тэхёна: «Скажи правду. Всю. Не оправдывайся». – Я взял твою машину в субботу вечером, – начал он, голос предательски дрогнул на первых словах. Он сглотнул, заставил себя говорить дальше, четко, глядя теперь прямо в глаза дяде. – Я поехал с друзьями. Мы были в клубе. Я… выпил. Много. Потом решил покататься. Набрал скорость на набережной. Не справился с управлением. Врезался в отбойник. Он сделал паузу, ожидая взрыва. Но дядя молчал, лишь складка между бровей стала глубже. – Машина… сильно повреждена. Левое крыло, фара, дверь. Стекло разбито. Ее отвезли на штрафстоянку. У меня изъяли права. Будет суд. Штраф. Лишение. Возможно, еще что-то. Он выдохнул. Самое страшное было сказано. Теперь он ждал реакции. Гнева. Проклятий. Возможно, даже удара. Он заслужил все. Но дядя Хосок не закричал. Он медленно облокотился о стойку, положив ладони на дерево. Его пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели. – Друзья… твои друзья, – произнес он наконец, и в его голосе впервые прорвалось что-то — не гнев, а горечь. – Они были в машине? – Да. Они… не пострадали. – Слава Богу, – прошептал дядя, закрыв глаза на мгновение. Когда он открыл их снова, в них плескалась настоящая, неподдельная боль. – Чонгук. Мой мальчик. Ты понимаешь, что могло произойти? Ты понимаешь, что ты мог их убить? Или убить кого-то на дороге? Или убить себя? Каждое слово «убить» било, как молот, прямо в солнечное сплетение. Чонгук кивнул, не в силах вымолвить ни слова. – Я не пережил бы этого, – продолжил дядя, и голос его вдруг стал тихим, хрупким. – Если бы с тобой что-то случилось. Ты для меня… Ты знаешь, кто ты для меня? Чонгук смотрел на него, и в его глазах стояли слезы, которые он отчаянно пытался сдержать. – Ты не просто племянник. Ты… как сын. Тот сын, которого у меня никогда не будет. Когда твои родители отправили тебя ко мне, я дал себе слово: беречь тебя. Не просто дать крышу и работу. А беречь. Помогать становиться человеком. А ты… – голос дяди сорвался. Он отвернулся, провел рукой по лицу. – Ты взял мою машину. Мою доверенность. И проехался по ней, как по мусору. И не просто по машине. По нашей… по моей вере в тебя. Это было хуже, чем крик. Это было признание раны. И Чонгук больше не мог сдерживаться. Слезы хлынули по его щекам горячими, беспомощными ручьями. Он не всхлипывал. Он просто плакал молча, сидя на стуле, сгорбившись, чувствуя себя самым ничтожным существом на земле. – Я знаю, – прошептал он сквозь слезы. – Я знаю, дядя. Мне так стыдно. Я не знаю, как это произошло. Я был… я был не в себе. Я пытался… забыться. Доказать что-то. Сам не знаю что. И все пошло прахом. Я испортил все. Я готов на все. На любую работу, чтобы отдать долг. На любые условия. Я… я просто прошу… не отказывайся от меня. Пожалуйста. Он опустил голову на сложенные на стойке руки. Его плечи тряслись. Он был ребенком, напуганным, потерянным ребенком, который только сейчас осознал цену своей глупости. Он услышал шаги. Потом сильная, теплая рука легла ему на затылок. Не удар. Не подзатыльник. А просто — прикосновение. Тяжелое, полное немого укора, но все же — прикосновение. – Дурак, – тихо сказал дядя. – Большой, бестолковый дурак. И в этом слове не было уже ни гнева, ни презрения. Была усталость. Была боль. Была… любовь. Та самая, безусловная, с ней можно сердиться, можно ненавидеть поступок, но не самого человека. Чонгук поднял заплаканное лицо. Дядя Хосок смотрел на него, и в его глазах тоже блестели слезы. – Конечно, я не откажусь от тебя, – сказал он хрипло. – Кто же тогда будет мне кофе варить? Кто будет вечером болтать со стариком о всякой ерунде? Он вытер глаза тыльной стороной ладони, вздохнул. – Но, Чонгук-а. Это не может просто так сойти с рук. Машину будем ремонтировать. Ты будешь работать здесь, и половина твоей зарплаты до последней воны будет идти на ремонт. Вторая половина — на штраф, когда суд будет. Ты лишишься прав. Это не обсуждается. И пока они не вернутся — ни о какой машине, речи не идет. Ясно? – Да, дядя. Ясно. Спасибо, – Чонгук кивнул, чувствуя, как камень с души сдвигается, оставляя после себя не легкость, а глубокую, выстраданную пустоту. Наказание было справедливым. Более чем. Он был готов. – И еще одно, – дядя прищурился. – Эти друзья твои… которые были с тобой в машине. Они знали, что ты пьян? Чонгук молча кивнул. – И они тебя не остановили? – Они…,- Чонгук замолчал. Хосок медленно покачал головой. В его взгляде появилось что-то жесткое, стальное. – Хорошо. Значит, с сегодняшнего дня твой круг общения пересматривается. Я не запрещаю тебе с ними видеться. Но если я еще раз услышу, что ты с ними и хотя бы бутылка пива рядом — все. Ты съезжаешь из общаги и живешь здесь, на втором этаже, у меня под боком. Ясно? – Ясно. – Договорились. – Дядя еще раз вздохнул, и напряжение, наконец, начало уходить из его плеч. – Ладно. Иди умойся. На тебя смотреть противно. Но в его тоне уже пробивалась знакомая, чуть грубоватая теплота. Прощение, пусть и частичное, пусть и с огромной трещиной, но все же начало приходить. Чонгук вышел в служебное помещение за стойкой, умыл ледяной водой воспаленное лицо. Он смотрел на свое отражение в зеркале: красные, опухшие глаза, бледная кожа, следы слез. Он выглядел разбитым. Но внутри что-то… устаканилось. Самый страшный разговор был позади. Была четкая, хоть и тяжелая, дорога вперед. Работа. Долг. Искупление. Когда он вернулся, дядя уже ставил на стойку две чашки свежесваренного эспрессо. – На, – протянул одну Чонгуку. – Выпей. Жизнь налаживается. С первого глотка. Они выпили молча, стоя друг напротив друга у стойки. Горький, крепкий вкус кофе был как нельзя кстати. Он был честным. Как и все, что произошло сегодня.

***

Прошла неделя. Чонгук погрузился в новый, аскетичный ритм жизни. Учеба — работа — общага. Никаких вечеринок. Никаких клубов. Друзья звонили первые пару дней — с вопросами, с приглашениями. Он отвечал коротко: «Занят». Потом звонки прекратились. Он чувствовал себя отрезанным ломтем, но странным образом это приносило облегчение. Не нужно было притворяться. Не нужно было носить маску. Его мир сузился до лекционных залов, кофейни и маленькой комнаты в общаге. И это было… безопасно. Но в этой новой тишине его мысли стали громче. И в них все чаще и настойчивее появлялся один образ. Темно-синий пуловер. Усталые глаза цвета меда. Бархатный голос, сказавший: «Потому что когда-то я был таким же потерянным». Чонгук не видел Тэхёна с той ночи. Он не приходил в кофейню. И Чонгук понимал почему — он стыдился. Стыдился своей слабости, своих слез, того, что этот человек видел его абсолютно беспомощным. Но вместе со стыдом росло и другое чувство — огромная, невысказанная благодарность. И желание… как-то уравнять чаши весов. Вернуть долг. Показать, что он не просто обуза, которая плачет и попадает в неприятности. В пятницу, получив свою первую, сильно урезанную зарплату (половину сразу отложил в конверт «на ремонт»), он решился. Он достал визитку. Набрал номер. Сердце бешено колотилось. – Алло, – ответил тот самый голос. На сей раз он звучал менее уставшим. – Тэхён? Это Чонгук. Короткая пауза. – Чонгук. Здравствуй. Как дела? – Нормально… то есть, не совсем. Но уже лучше. Я… я хотел вас поблагодарить. И… вернуть вам деньги. За бензин тогда, и за… ну, за беспокойство. На другом конце провода послышался тихий, короткий звук — что-то вроде сдержанного выдоха. Не смех. Скорее, недоумение. – Деньги? Зачем? – Ну… вы потратили время. Бензин. Я не могу просто так… – Чонгук, – Тэхён мягко, но твердо перебил его. – Я не таксист. И не нянька. Я приехал, потому что решил это сделать. Деньги мне не нужны. – Но я должен как-то… – Хочешь отблагодарить? – Тэхён перебил его снова, и в его голосе появилась легкая, едва уловимая искорка чего-то… живого. Не сарказма. Скорее, слабого интереса. – Научи меня готовить тот самый латте. Черничный. Тот, что вы делаете в «The Archive». У меня дома кофе есть, но… он не получается. Не тот. Чонгук замер, не понимая. – Научить? Латте? – переспросил он глупо. – Да. Если, конечно, у тебя есть время. И если дядя не против использовать кофейню после часов работы. – Да нет, я… я думаю, он не против. Просто… вы же почти не пьете его. – Иногда хочется просто… сделать что-то правильно своими руками, – сказал Тэхён, и в его тоне вновь появилась знакомая усталость, но теперь смешанная с чем-то вроде любопытства. – Ну что? Договорились?

***

Так Чонгук оказался в кофейне «The Archive» в десять вечера в субботу. Дядя Хосок, узнав, с кем и зачем встречается племянник, только хмыкнул и бросил ключи: «Только прибери потом все. И не спалите место». Кофейня в полной темноте, лишь с дежурным ночным освещением у выхода, была совершенно другим местом. Знакомые очертания столов и стульев превращались в причудливые тени. Тишина была абсолютной, лишь изредка нарушаемой далеким гулом машин за окнами. Запахи — кофе, молока, ванили — за ночь не выветрились, они висели в воздухе густыми, осязаемыми нотами. Чонгук включил несколько ламп над стойкой, создав островок мягкого, теплого света в море мрака. Он готовился — достал свежие зерна, сироп, проверил молоко в холодильнике. Он нервничал. Сильно. Это было глупо. Он сто раз делал этот латте на автомате. Но сейчас… сейчас все было иначе. Ровно в десять в дверь постучали. Чонгук вздрогнул, потом пошел открывать. На пороге стоял Тэхён. В темном тонком свитере и простых брюках. Без своего защитного пальто. Он выглядел… обычным. Усталым, но обычным. Он вошел, кивнул. – Привет, – сказал Чонгук, и голос его прозвучал хрипло от напряжения. – Привет. Спасибо, что согласился, – Тэхён огляделся. – Интересно. Никогда не видел это место пустым. Оно кажется больше. Они прошли к стойке. Чонгук ощущал его присутствие всем телом. На расстоянии вытянутой руки. В замкнутом пространстве за стойкой, где обычно он был один. – Ну что, – сказал Чонгук, стараясь говорить профессионально, как бариста-инструктор. – Начнем с основы. Эспрессо. Важно правильно помолоть зерно и утрамбовать. Он показал. Его движения были уверенными, отточенными годами. Он вставил холдер в кофемолку, нажал кнопку. Резкий, громкий звук помола разорвал тишину. Когда он закончил, наступила новая, еще более звенящая тишина. – Теперь ваша очередь. Тэхён кивнул, взял второй холдер. Его движения были медленными, осторожными, как хирурга перед операцией. Он повторил процедуру, но когда нужно было утрамбовать кофе, у него не получилось с первого раза — тампер встал криво. – Нужно ровно, под прямым углом, – сказал Чонгук, не думая. Он сделал шаг ближе, чтобы поправить его руку. Их плечи почти соприкоснулись. Чонгук почувствовал исходящее от Тэхёна тепло и тот самый, едва уловимый запах кедра. Он отпрянул, как ужаленный. – Вот так, – пробормотал он, отходя. – Понял, – Тэхён спокойно поправил положение и утрамбовал кофе. – Дальше? – Дальше — эспрессо. Ставим холдер, включаем. Должно идти ровной, медленной струйкой, как мед. Примерно 25-30 секунд. Они наблюдали, как темно-коричневая жидкость сочится в предварительно прогретые чашки. Пар поднимался тонкими струйками. Потом — молоко. Чонгук показал, как правильно вставить питчер, как найти нужный угол, чтобы пар взбивал молоко, а не просто нагревал. – Звук должен быть похож на шипение… нет, не так. На легкий свист. Вот так. Он включил пар. Резкий, агрессивный звук пара снова заполнил пространство. Молоко в питчере закружилось, наполняясь пеной. Чонгук выключил, постучал питчером о стойку, чтобы удалить крупные пузыри, и показал идеальную, бархатистую текстуру. – Теперь вы. Тэхён взял второй питчер. Его первые попытки были неудачными — пар бил слишком сильно, молоко плескалось. Но он не раздражался. Он просто пробовал снова. И снова. На третий раз у него получилось что-то отдаленно похожее. – Неплохо, – сказал Чонгук. – Для первого раза. – Спасибо, – Тэхён усмехнулся уголком губ. Это была первая за все время их знакомства настоящая, хоть и усталая, улыбка. Она преобразила его лицо, сделав его моложе, человечнее. Чонгук замер, завороженный. Они перешли к сборке. Черничный сироп на дно, потом эспрессо, потом молоко. Чонгук сделал это с легкостью фокусника. Тэхён — медленно, сосредоточенно, но в итоге в его чашке получилось почти то же самое мраморное синее чудо. – Ну, пробуйте, – сказал Чонгук, отодвигая свою чашку. Тэхён взял свою, сделал небольшой глоток. Поморщился. – Горьковато. И сиропа многовато. – А вы попробуйте мой. Тэхён взял его чашку. Он отпил. – Да, твой — лучше. Сбалансированный. В чем секрет? – В практике. И… в отношении, – смущенно сказал Чонгук. – Нужно не просто делать, а чувствовать. Слушать звук пара. Видеть цвет. Чувствовать вес питчера. Он говорил, и сам поражался своим словам. Он никогда так не думал о своей работе. Это была просто работа. А сейчас, объясняя это Тэхёну, он понимал, что за этим стоит целая философия. Маленькое мастерство. – Покажешь еще раз? – попросил Тэхён. – Последний раз. Я, кажется, начинаю понимать. Чонгук кивнул. Они снова оказались рядом у кофемолки. Чонгук насыпал зерна. Тэхён стоял так близко, что Чонгук чувствовал его дыхание у себя за спиной. Он потянулся к ручке кофемолки, и в тот же миг Тэхён сделал то же самое — чтобы посмотреть, сколько зерен насыпано. Их пальцы встретились на холодной металлической ручке. Прикосновение было мимолетным, меньше секунды. Но для Чонгука оно стало электрическим разрядом, прошедшим от кончиков пальцев до самых пяток. Оно было теплым, сухим, неожиданно нежным. Он отдернул руку, как от раскаленного железа, сердце бешено заколотившись в груди. Он отпрянул на шаг, наткнувшись на стойку. – Извините, – пробормотал он, глядя в пол, чувствуя, как горит лицо. – Ничего страшного, – тихо сказал Тэхён. Он не сделал ни шага вперед, не попытался сократить дистанцию. Он просто стоял, наблюдая за ним. Его взгляд был тяжелым, изучающим, но не давящим. Он просто… видел. Видел его панику. Видел его смущение. И давал ему пространство. Пространство, чтобы отдышаться. Чтобы понять. Это было самым пугающим. Если бы Тэхён надавил, засмеял, сделал что-то — Чонгук мог бы злиться, мог бы отгородиться. Но это спокойное принятие, это терпение… оно разоружало полностью. Оно говорило: «Я здесь. И я вижу тебя. Ты можешь бояться. Это нормально». – Я… я думаю, на сегодня хватит, – выдавил Чонгук, все еще не в силах поднять глаза. – Конечно, – согласился Тэхён. – Спасибо. Было очень познавательно. Он допил свой латте, на этот раз почти до дна. – Я ухожу. Не забудь запереть. – Да. Спасибо, что пришли. Тэхён кивнул, направился к выходу. У двери он обернулся. – Чонгук. – Да? – Не заставляй себя. Ничего. Никогда. И он вышел, оставив Чонгука одного в зыбком островке света, с гулом в ушах и огнем на щеках. Он стоял, опершись о стойку, и пытался понять, что только что произошло. Ничего. И одновременно — все. Никаких признаний. Никаких прикосновений. Только взгляд. Только пространство. И невероятная, тягучая, сладкая опасность, исходившая от этого спокойствия. Он чувствовал себя так, будто стоял на краю пропасти, и кто-то мягко, но неумолимо вел его к этому краю, не толкая, а просто показывая вид. И он боялся. Боялся упасть. Но еще больше боялся отступить и никогда не узнать, что там, внизу. Паника, охватившая его после ухода Тэхёна, была слепой и всепоглощающей. Его разум, привыкший к простым, грубым схемам — «свидание с новой девушкой», «выпить с друзьями», «получить пятерку» — не мог обработать эту сложную, многогранную реальность. Его тянуло к мужчине. Сильнее, чем когда-либо к кому-либо. Это было фактом. А факт этот вступал в жестокое противоречие со всем, что он знал о себе, о мире, о том, каким он должен быть. Ему нужно было доказать. Прежде всего — самому себе. Что это — ошибка. Наваждение. Следствие стресса и благодарности. Ему нужно было вернуться в нормальное, понятное русло. Поэтому, когда в понедельник на лекции симпатичная однокурсница с факультета дизайна — Соён — улыбнулась ему и спросила, не хочет ли он посмотреть новый арт-хаусный фильм в киноцентре, он сказал «да» почти сразу. Слишком быстро. Слишком громко. Соён была не в его привычном типе. Она была не такой яркой, как Мина. Спокойной, с умными глазами и тихим голосом. Может быть, в этом была его ошибка. Может быть, он подсознательно искал контраст с низким, бархатным тембром, который преследовал его по ночам. Он назначил свидание на среду. В дорогой ресторан с видом на реку. Тот самый, куда он давно мечтал сходить, но никогда не мог позволить. Он взял из своего скудного бюджета почти все, что оставалось после отчисления на ремонт. Это было безумием. Но он воспринимал это как ритуал. Искупительную жертву. Он должен был доказать, что может быть нормальным парнем на нормальном свидании с нормальной девушкой. В среду вечером он надел свои лучшие (и почти единственные приличные) темные джинсы и белую рубашку. Посмотрел в зеркало. Со стороны — успешный, привлекательный молодой человек. Изнутри — скопище нервов и фальши. Соён ждала его у входа в ресторан. В простом, но элегантном черном платье. Она улыбнулась, увидев его, и в ее улыбке была искренняя радость. Это задело его за живое. Он почувствовал себя последним подлецом. Ресторан был именно таким, каким он себе его представлял: приглушенный свет, белые скатерти, тихая музыка, вид на огни города, отражающиеся в черной воде. Официант провел их к столику у окна. Чонгук чувствовал себя не в своей тарелке. Он не знал, с какой стороны взять вилку для устриц (а они, боже, были в меню!). Он с трудом понимал названия блюд. – Ты какой-то напряженный, – заметила Соён, когда они сделали заказ. – Нет, просто… впервые здесь, – соврал он. На самом деле, он был напряжен, потому что каждую секунду сравнивал. Сравнивал тихую музыку ресторана с тишиной кофейни после закрытия. Сравнивал ее приятный, мелодичный голос — с низким, прожигающим душу бархатом. Сравнивал ее спокойную улыбку — с усталой, редкой улыбкой Тэхёна. И сравнение было не в ее пользу. Ее голос казался ему слишком высоким, немного пронзительным. Ее внимание — милым, но навязчивым. Она задавала вопросы о его учебе, о работе, о планах. И он отвечал, строя идеальную картину: целеустремленный студент, ответственный работник, парень с перспективами. Он играл роль. Роль того Чонгука, которым он должен был быть. И с каждой минутой эта роль давила на него все сильнее. Тем временем Соён говорила о себе. О своей любви к японской графике, о мечте стажироваться в Сеуле, о том, как она устала от поверхностных парней в универе. – Ты не похож на них, – сказала она, глядя на него через пламя свечи. – Ты кажешься… более глубоким. Настоящим. Эти слова ударили его с силой пощечины. «Настоящим». Он сидел напротив нее, весь состоя из лжи и самообмана, а она видела в нем что-то настоящее. Ирония была горше полыни. Он пытался быть идеальным парнем. Спрашивал о ее интересах, кивал, поддакивал, шутил (фальшиво, напряженно). Но его мысли были далеко. Он вспоминал, как Тэхён молча слушал его на той кухне. Не перебивая. Не оценивая. Просто давая пространство быть. И это пространство было таким бесценным, таким желанным по сравнению с этой милой, но такой тесной клеткой ожиданий и светской беседы. Когда подали десерт, Соён положила свою руку поверх его на столе. – Мне сегодня очень хорошо с тобой, Чонгук. Ее прикосновение было теплым, мягким. Но оно не вызвало в нем ничего, кроме желания отдернуть руку. Оно было чужим. Навязчивым. По сравнению с тем мимолетным, электрическим касанием у кофемолки, это было плоским, лишенным смысла. Он заставил себя улыбнуться. – Мне тоже. Ложь. Сплошная ложь. Он ненавидел каждую секунду этого свидания. Ненавидел себя за это. Ненавидел роскошный ресторан, вкусную еду, милую девушку — потому что все это было не тем. Все это было побегом от чего-то настоящего, и побег не удавался. Когда они вышли из ресторана, было поздно. Она ждала, что он проводит ее до дома. Он согласился. Они шли по ночным улицам, и разговор иссяк. На пороге ее общежития она повернулась к нему. В ее глазах было ожидание. Надежда. – Спасибо за чудесный вечер, – сказала она. – Не за что, – ответил он, и голос его прозвучал хрипло. Она поднялась на цыпочки. Он понял, что должен поцеловать ее. Это было частью ритуала. Частью доказательства. Он наклонился. Их губы встретились. Поцелуй был мягким. Нежным. Совершенно правильным. И абсолютно пустым. Он не чувствовал ничего. Ни вспышки, ни тепла, ни желания. Только губы, пахнущие вишневым бальзамом, и страшный, леденящий стыд внутри. Стыд за то, что он использует ее. Стыд за то, что он фальшивит. Стыд за то, что где-то в другом месте существует человек, одно прикосновение к которому вызвало в нем бурю, а этот поцелуй — ничего. Он отстранился первым. – Спокойной ночи, Соён. – Спокойной ночи. Она улыбнулась ему, счастливая, и скрылась за дверью. Чонгук остался стоять на пустынной улице. Он чувствовал себя грязным. Отвратительным. Он использовал невинную девушку в своих внутренних, грязных играх. Он попытался прикрыть ею свою правду. И потерпел сокрушительное поражение. Он не пошел домой. Он пошел в первый попавшийся бар — не клуб, а именно бар, темный, полупустой, с запахом старого дерева и перегара. Он сел у стойки и заказал виски. Потом еще. И еще. Он пил не для веселья. Он пил, чтобы забыть. Забыть стыд. Забыть фальшь. Забыть тот взгляд, полный терпения и понимания, который сейчас казался ему и обвинением, и спасением одновременно. Он напился быстро и тяжело. Мир поплыл вокруг. Голоса смешались в неразборчивый гул. Он заплатил, вышел на улицу. Ночь была холодной. Он побрел куда глаза глядят, по темным переулкам и пустынным набережным. Город спал. И только он один брел в этой тишине, неся в себе хаос, который не мог унять ни алкоголь, ни ложь, ни попытки быть кем-то другим. Он остановился на мосту, оперся о холодные перила. Внизу темная вода отражала редкие огни. Он смотрел на свое отражение, размытое и искаженное. Кто он? Веселый бариста? Плейбой? Безответственный пьяный водитель? Лжец, целующий девушек, чтобы спрятаться от правды? Или… или тот, кого тянет к уставшему мужчине в синем свитере? Тот, чье сердце бешено колотится от случайного прикосновения? Он не знал. Он знал только одно: его побег провалился. Его попытка вернуться в старую, простую жизнь потерпела крах. И теперь он стоял на мосту, пьяный и потерянный, а перед ним расстилалась неизвестность, страшная и манящая, как темная вода внизу. И единственным якорем в этом море хаоса по-прежнему оставалось синее пятно на чистом листе его жизни. Пятно по имени Ким Тэхён.