Просто оценки

Илья Яцкевич — это мальчик десятиклассник с синдромом отличника, тот кого взгляд скользит по первому ряду, цепляясь разве что за блик на стеклах очков. Он сидит за первой партой у окна, не потому что жаждет внимания, а потому что так проще раствориться, упереться взглядом в доску или в учебник, став частью интерьера класса. Он одет чисто, но с какой-то обезличенной аккуратностью: темные брюки, немаркая рубашка или водолазка, всё чуть большего размера, как бы пытаясь скрыть его худощавое, неспортивное телосложение. Кучеряво-темные волосы, которые совершенно обычны. Очки в тонкой металлической оправе его главный щит. За ними он прячет усталые, слишком взрослые для шестнадцати лет глаза. когда говорит а делает он это редко и только когда вызывают, его голос тихий, ровный, лишенный интонаций, будто он читает вслух сложный технический мануал. Он редко жестикулирует, его движения экономны и точны, как у хирурга или часовщика, он не привлекает внимание. Родители - это фон, который никогда не выключается. Илья привык: дом — это не крепость, это место, где его стройная система рушится, уступая место хаосу. Он входит не в квартиру, а в запах. Стойкий, въевшийся в стены и шторы коктейль из перегара, кислого вина, табака и немытой посуды. Родители не злые. они — призраки. мать, когда трезва (это бывает редко), — это существо с опухшим лицом и виноватыми, бегающими глазами. Она может пытаться его обнять, накормить, назвать «наш умничка», но её ласка липкая, ненадежная, и от неё хочется сбежать. Отец — это либо громкое, агрессивное бульканье и хриплый голос из-за двери, требующий «не шуметь, голова болит», либо тяжкое, похмельное молчание на кухне, когда илья крадется мимо, чтобы вскипятить чай. Их пьянство — это не скандалы, а тихий, тотальный распад. распад быта, отношений, ответственности. Илья стал взрослым в этой квартире лет в двенадцать. Он сам оплачивает коммуналку, сам следит, чтобы не отключили свет, сам выносит бутылки, чтобы соседи не видели. «Всё сам»

***

Александр Ермолаев - двоечник учившийся в одном классе с Ильей. Саша часто придирался к Илье, ну либо просил списать домашку. Часто доходило до того что Илья писал её за него. В школу Саша одевался "как на парад" по словам учителей, белая классическая рубашка, толстовка сверху, широкие джинсы и белые кроссовки. Он богатый и модный десятиклассник. Дома у Саши все было вполне даже хорошо, родители о нем заботились, особенно о его поступлении, они переживали что Саша не поступит и всеми силами пытались сделать из него хотя бы троечника. Сашины родители нанимали репетиторов, записывали Сашу на доп. занятия, но все без толку.

***

Урок физики был для Ильи священным ритуалом покоя. Монотонный, убаюкивающий голос Людмилы Сергеевны, мерное постукивание мела по доске, ровный гул люминесцентных ламп — всё это создавало защитный кокон, внутри которого существовали только ясные, прекрасные законы Ньютона. Илья, как всегда, сидел, вжавшись в плечи, его рука выводила в тетради идеальные формулы, а взгляд, скользя по конспекту, ловил каждое слово учителя. Здесь он был в безопасности. Здесь он был королём. Идиллию разорвал грохот с последней парты. Это был не просто шум — это было вторжение. Сашка Ермолаев, гроза спортзала и бездельник последней парты, явно скучал. Сначала это был лишь ритмичный стук откидной крышки парты. Потом — громкий шепот, переходящий в сдавленный хриплый смех, который он даже не пытался скрыть. Затем прозвучала какая-то дурацкая реплика, и его друг, такой же детина, фыркнул так громко, что даже тихая Людмила Сергеевна оторвалась от доски. — Ермолаев, хватит мешать! — ее голос прозвучал скорее устало, чем строго. Это была ошибка. Сашка лишь широко ухмыльнулся, как будто ждал этого. Он что-то крикнул в ответ — неразборчиво, нарочито громко, вызывающе. В классе засмеялись. Не потому что было смешно, а потому что это была разрядка, маленький бунт против скуки урока. Этот смех ударил Илью по спине, заставив его инстинктивно сгорбиться еще сильнее. Он уткнулся в учебник, чувствуя, как по спине ползут мурашки. «Пронеси, пронеси мимо, пусть это кончится», — стучало у него в висках. Но не пронесло. Людмила Сергеевна, покраснев от досады и беспомощности, сделала то, что делала всегда в таких случаях. Она применила педагогический прием из разряда «посадить к отличнику». — Ермолаев! Хватит издеваться над классом и над физикой! — её голос дрогнул. — Бери вещи и садись сюда. К Яцкевичу. Посмотрим, сможет ли дисциплинированная обстановка тебя образумить. В классе на секунду воцарилась тишина, а потом взорвалась новым, уже откровенно ехидным гулом. Для всех это была комедия. Для Ильи — катастрофа. Весь его мир, его хрупкий, выстроенный с таким трудом порядок, рухнул в одно мгновение. Кровь отхлынула от лица, оставив щеки ледяными, а затем ударила в виски горячим, стыдливым приливом. Он почувствовал, как ладони стали влажными, а страницы тетради под пальцами поплыли. «Нет. Только не ко мне. Заберите свои слова назад». Но Сашка уже шел. Не спеша, с преувеличенно важным видом осужденного, волоча по полу ранец на одной лямке. Его тень накрыла Илью еще до того, как он подошел. Пахнуло дешевым одеколоном, мятной жвачкой и энергией безграничной, агрессивной уверенности в себе. Парта, которая была его крепостью, его алтарем знаний, вдруг стала клеткой. Сашка грузно плюхнулся на соседний стул, который жалобно скрипнул. Он поставил локти на парту, заняв собой половину пространства, и ухмыльнулся Илье. — Ну что, ботан, — прошептал он так, что слышали все вокруг, — теперь ты за меня отвечаешь. Смотри у меня. Илья не посмотрел. Он застыл, уставившись в одну точку в учебнике, но буквы слились в серую, бессмысленную массу. В ушах стоял оглушительный звон. Всё его существо сжалось в крошечный, испуганный комок. Он чувствовал на себе взгляды всего класса — любопытные, насмешливые, жалостливые. Он был снова выставлен на всеобщее обозрение, но теперь не как невидимый отличник, а как объект наказания для другого. Как тюремный надзиратель для того, кто в тысячу раз сильнее его. Урок продолжался, но для Ильи он кончился. Рядом дышал чужой, враждебный мир в лице Сашки Ермолаева. Илья сидел, боясь пошевелиться, боясь сделать вдох слишком громко, понимая, что его личная тихая война только что перешла в новую, горячую фазу, и линия фронта теперь проходила прямо через его парту. Его единственная безопасная территория была оккупирована.