Усталость.

«Я так устал сегодня.» Лежа на чужих коленях, что было скорее приятно, чем удобно, он вновь принялся рассказывать о прошедших событиях этого дня. Термины аль-Хайтам понимал лишь из редких объяснений, беспокойств Кавеха не понимал вовсе. Ежедневные жалобы на прожитые ранее часы одним и выслушивание этого потока сознания другим стало частью их совместных вечеров, в которые гнев Кавеха был направлен на всё что угодно, кроме его соседа. Было в его рассказах и хорошее, всё же он обожал свою работу и с гордостью рассказывал о новом проекте, что был наконец-то принят без очередных глупых, по его мнению, правок. Он показывал аль-Хайтаму первые наброски этапов работ, тот кивал и брал в руки, рассматривал, комментировал. И это то, за что Кавех был благодарен ему больше всего. Ему и вправду было интересно. Книги откладывались на столик около дивана, вопреки фразам об их ценности. Такие вечера были ценнее. Потом следовало ответное «А у тебя как день прошел?». А у него день не проходил, а медленно тянулся скучной для Кавеха работой. «Всё как обычно.» Каждый раз слышал он. Это перестало быть странным, аль-Хайтама всё устраивало, пока дело не доходило до комментирования Кавехом его «скучной» жизни. Иногда это приводило к ссоре, иногда они молчали, будто оба изо всех сил пытались сократить их количество, на деле же просто уставали. Не друг от друга, от клиентов, что были чем-то недовольны, от шума улиц, который заглушал музыку в наушниках, от тех часов, когда они не занимали диван и не заполняли дом рассказами о страданиях и радостях архитектора, и иногда даже комфортной тишиной, что, признавал аль-Хайтам, была куда приятнее. Не без присутствия Кавеха, замечал он. А тот был только рад помолчать, не нарушая спокойной атмосферы момента. Аль-Хайтам опускал голову и нежно целовал Кавеха в лоб, проводил рукой по его волосам, успокаивая, в некоторые моменты оно только больше раздражало, но это легко читалось на лице, как только Кавех появлялся на пороге их дома. А аль-Хайтам аккуратно вынимал из его прядей заколки, что сам же и закрепил утром на его голове, пока они не впились в ноги, на которых тот удобно устраивался, предварительно убедившись, что тот не станет отвлекаться на книги, лежащие по всему дому, уже покрытые пылью и становившиеся причиной конфликтов между соседями. Волосы распускались, красиво ложились на колени аль-Хайтама, пока тот аккуратно расчесывал запутанные за тяжелый день пряди. Периодически на них виднелись следы туши, откуда-то там взявшиеся, может, он с раздраженным вздохом, откидываясь на спинку стула, проводил запачканной рукой по волосам, портя свою прическу. Картина, которую видел аль-Хайтам, находясь в их комнате одновременно с ним, а потом вновь и вновь приводил его светлую голову в порядок. Иногда он отмывал следы туши, сидя на бортике ванны, стирая их и с лица, с губ, которых касалось перо, покрытое черным. А потом Кавех стирал их уже с губ аль-Хайтама, улыбаясь, смеясь. С края они перемещались в воду, в лицо летели брызги воды, сопровождаемые игривыми усмешками и покушениями на утопление в ответ. А иногда на поверхность воды ложились вкусно пахнувшие лепестки падисар, умиротворяюще плавая вокруг них. И засыпали они вместе. Одновременно. Обычно на разных кроватях, порой кто-то уходил на диван, не в силах выносить существование в одной комнате с человеком, который не мог контролировать своё вдохновение и режим сна. Но всё же были вечера, когда, ссылаясь на холод или придумывая что-то гениальнее или нелепее, аль-Хайтаму приходилось, по его словам, терпеть нахождение с Кавехом в одной кровати. Но он никогда не отворачивался, когда тот желал ему спокойной ночи и клал голову на грудь и не противился, когда тот лез целовать его перед сном. И никогда не молчал в ответ на сонное, сопровождаемое зевком «Я тебя люблю».