НЕ ПО РАДИО

Время смоет раны тёплым ливнем

Снова проявляются цвета

Я тебя не вижу в чужих лицах

И не встречу в наших городах

Скоро год и неделя

А в зеркале кожа да кости

Дым мне уже перекрасил

Кухни потолок

Будто назло мне соседи

Ночью поют твои песни

А мне б услышать твой голос

Не по радио…

Sula Fray «Не по радио»©

      Энск был просто маленьким, провинциальным городком. Местом, где время текло по своим законам — вязким и тягучим, как топь болот, наступающих на него с окраин.       Река, разделявшая Энск на две части, несла не воду, а густой, похожий на кисель, поток воспоминаний и заводских отходов. Дома, в основном пятиэтажные «хрущёвки», смотрели на мир одинаково мутными глазами-окнами. Центральная площадь с вечно ремонтируемым ДК «Мир», улица Ленина, ведущая к заводу «Прогресс» — градообразующему гиганту из красного кирпича, который, правда, уже лет двадцать как не прогрессировал, а тихо ржавел и загибался.       Здесь все знали всех, а будущее было предсказуемо, как маршрут единственного автобуса №3: школа, техникум или армия, завод, семья, пенсия. Кстати, куда делись маршруты №1 и №2 уже даже старожилы вспомнить не могли.       На первой значимой остановке этого жизненного маршрута, на футбольном поле за школой, началась история их пути. Петя, худой и неуклюжий, который просто спешил мимо, получил мячом в переносицу, а громкий и вертлявый Стас, автор удара, первым подскочил помочь. Потом были уже совместные матчи, походы в кино, «казаки-разбойники» на заброшках, первые переломы, болезни, ссоры и много чего еще.       Главное, всегда вместе, рядом, плечом к плечу.       Угадать, кто был зачинщиком всего, несложно. Стас просто фонтанировал идеями. Именно он со всем максимализмом своих шестнадцати лет, вломился в гараж к Петиному дяде, где Петя, пристрастившись к механике, вечно что-то паял и чинил, и выпалил:       — Слушай, я тут подумал, нам группа нужна. Я и петь могу, и на гитаре сбацаю, подучиться только немного. Лёха с соседнего двора обещал бас подогнать. Барабанщика нет. Но ты точно справишься!       Петя, вытирая руки об испачканную мазутом тряпку, пожал плечами:       — В смысле? Я на барабанах не умею.       — А что там уметь? — Стас оглядел хлам, бережно хранимый в гараже с единственной целью, а вдруг понадобится: старые мопеды, запчасти, банки с краской. — Точно же! Я ведь всю голову сломал, где видел его. Вот же у вас установка стоит! Дядька твой еще рассказывал.       — Это дядина. Он ее в молодости по крупицам по всей стране собирал. Лет двадцать уже пылится.       — Ну и ничего. Пыль стряхнем, почистим, подкрасим, подправим. Все заработает. Ритм — он же везде, главное слушать, — Стас уверенно хлопнул Петю по плечу. — Я видел, как ты на уроках отбиваешь карандашом дробь по парте. У тебя чувство ритма есть. Справишься! От поклонниц отбоя не будет!       Петя почесал испачканный нос и согласился. Он и не мог иначе. Не из-за мечты о сцене, не из-за поклонниц, а потому что Стас так хотел. Рядом со Стасом мир Энска становился для Пети цветным и громким, появлялась крохотная надежда на смену маршрута.       Петя сам, на ритмах виниловых пластинок группы «Кино» и пиратских кассет «Аквариума», нашедшихся там же в гараже, научился не просто бить палочками по натянутым мембранам. Его барабаны стали не просто музыкальным инструментом, они стали идеальным дополнением игры и вокала Стаса — они подхватывали его гитарный бой, усиливали его беспокойную энергию. Репетиции в гараже, воняющем бензином и старым утеплителем, стали их тайным ритуалом. Они играли, пели, сочиняли, а в перерывах грели руки у буржуйки, пили дешёвое «Жигулёвское» и мечтали.       — Вот увидишь, Петь, — говорил Стас, поправляя струну на своей гитаре. — Мы запишем обязательно альбом. Настоящий. Его будут по радио крутить. И песни наши будут звучать из каждого окна.       — Из каждого окна в Энске? — усмехался Петя, настраивая тарелку.       — Так здесь на весь город всего три радиоприёмника, кажется.       — Не в Энске! В Москве! В Питере! — глаза Стаса горели. — Мы уедем отсюда. Будем играть на больших площадках, где много-много людей, а не мусор и пустые бутылки под ногами трех калек, пришедших на празднование дня города.       — А что в этом хорошего? — искренне удивлялся Петя. — Здесь хотя бы все свои.       — Свои? Они здесь и помрут своими, — резко обрывал Стас. — Я так не могу. Я задыхаюсь.       В таких разговорах и репетициях прошло еще пара лет. Впереди был выпускной, учеба в техникуме, который с первого сентября должен был гордо переименоваться в колледж. Армия парням не светила. Петя веса не добрал, его анорексичная худоба не впечатлила медкомиссию, и в военном билете появилась отметка «ограниченно годен». А Стас… ему просто повезло с дальними родственниками.       Казалось бы, столько лет дружбы… Романтика завязалась в одну из майских ночей, после очередного удачного концерта на сцене ДК. Адреналин ещё выжигал изнутри, а на улице хлестал холодный весенний дождь.       — Руки немеют, — пробормотал Петя, разглядывая свои едва сгибающиеся пальцы, которые сначала горели от драйва игры на ударной установке и длительной игры на барабанах, а сейчас остыли от колких порывов еще стылого ветра и совсем замерзли от оттока крови и холодного ветра.       — Дай посмотреть, — Стас взял его ладони в свои. Движение было неожиданным и очень нежным. Они стояли под ржавым козырьком гаража, куда привезли инструменты после концерта, и капли дождя отбивали какой-то умиротворяющий ритм над их головами. Стас не отпускал его руки. — Спасибо, что сегодня вытащил нас. На припеве я сбился, а ты… ты просто взял и повёл всех за собой.       — Я просто за тобой повторяю, — сдавленно сказал Петя, чувствуя, как от этого прикосновения всё внутри переворачивается.       — Врёшь, — тихо прошептал Стас. И поцеловал его. Это был неловкий, нервный, липкий от пива поцелуй, пахнущий дождём, табаком и юностью.       Они никому не сказали. Это была их вселенная, их песни, спетые вполголоса в гараже, в пустом вагоне электрички, в Петиной комнате, пока родители были на даче. Петя думал, что так будет всегда. Стас знал, что нет.       Разговор о Москве случился сразу после выпускного. Спустя всего два месяца теплого тихого счастья. Они сидели на крыше того самого гаража, смотрели на огни завода.       — Я подал документы, — сказал Стас, не глядя на друга. — В Москву. На эстрадный вокал.       Петя молчал, чувствуя, как его мир начинает трещать по швам.       — Это же круто, — наконец выдавил он. — Тебе обязательно надо. У тебя талант. Ты поступишь, даже не сомневаюсь…       — Поедешь со мной? — резко повернулся Стас. — Поступишь в музучилище там. Ну, или еще куда-нибудь. Я ведь без тебя не справлюсь. Петя горько усмехнулся, глядя на свои рабочие, с коротко обрезанными ногтями пальцы.       — Стас, я на барабанах играю только потому, что ты рядом. Без тебя… я просто парень, я реально смотрю на жизнь, я поступлю на механика или в политех, потом надо какую-то нормальную работу искать. Я не музыкант. Я — твой ритм. А в Москве, наверное, свои ритмы есть. Стас уехал в августе. Петя помогал ему нести чемодан до поезда.       — Будешь писать? — спросил Петя, когда поезд уже был готов к отправлению, а Стас уже стоял в тамбуре, мешая проводнице закрыть дверь.       — Обязательно. Каждый день, — пообещал Стас, и в его глазах мелькнула такая глубокая тоска, что Петя еще долго стоял на перроне, вспоминая этот потерянный вгляд.       Сначала так и было. Сообщения летали каждые пять минут. «Поступил!», «Общага — дурка!», «Нашёл клуб, потрясающе!» Петя отвечал: «Завод запустили вторую линию», «Дожди», «Соскучился». Потом Стас написал: «Познакомился с одним челом, предлагает выступать в его группе, кажется, перспективно». А Петя: «Сдал сопромат, еле вытянул». Темы расходились в разные стороны, как те самые потерянные маршруты автобусов в Энске. Стас всё чаще говорил о студийной работе, о битах, о выступлениях, о «раскрутке». Петя всё больше молчал, потому что его мир — сессия, практика на заводе, ремонт машин — казался ему ничтожным и серым в сравнении с той звёздной пылью, которая окружала Стаса.       И в один день, после сообщения Стаса «Вылетаем на первые съёмки клипа, связи не будет неделю», Петя сел, чтобы написать «Круто! Снимите красиво», и… не смог. Палец замер над экраном. Что он мог ответить? «У нас тут асфальт на центральной положили»? Он убрал телефон. И Стас, улетевший в неизвестный, стремительный, совершенно новый мир, не вернулся в их вселенную… Молчание разрослось глухой стеной, длиною в несколько лет.

***

      Петя окончил политех, получил диплом инженера-механика. Устроился на тот самый «Прогресс» в конструкторский отдел. Работа была монотонной, но стабильной. Он снял маленькую однушку в панельной пятиэтажке на окраине. Купил неплохой телевизор. Встречался иногда — с соседом-программистом, с барменом из единственного приличного бара в городе. Но это было про удобство, про тепло на ночь. Любовь осталась там, в прошлом, запертой в брошенном гараже. Иногда, когда становилось совсем сложно, он включал ноутбук, находил клипы Стаса Ростина. Смотрел, как тот, вылощенный и уверенный, даёт интервью, поёт на концертах, снимается в каком-то сериале в эпизодической роли музыканта. Не суперзвезда, но узнаваемое лицо. Петя вслушивался в голос, искал в нём такие знакомые хрипотцу и надлом. Находил. И каждый раз сердце сжималось. У Стаса была песня… они написали ее вместе, именно с ней он стал знаменитым. Песня, которая, как и мечтал Стас, звучала из каждого утюга, преследовала Петю, практически не отпуская уже много лет. Он не понимал, как отпустить себя и Стаса, как забыть те три неполных месяца абсолютного счастья. Он слушал песню, глядя в темноту за окном на такие же тёмные окна соседнего дома. В ней была вся история их вселенной.       Когда стало известно о концерте Стаса Ростина в ДК «Мир», весь Энск ахнул. Местная газета вышла с заголовком «ЗВЕЗДА ДОМА!». Петя купил билет в первый же день. И за день до концерта порвал его. Не сможет. Будет для Стаса как все в этой толпе, далёкий и ненужный. Судьба решила иначе. Встретились случайно. Буквально наткнулись друг на друга в супермаркете у касс. Стас, в дорогой, но неброской куртке и в солнцезащитных очках, выбирал минералку. Петя стоял с корзиной, где лежали пельмени, майонез и пачка сигарет.       — Петь? — неуверенно произнёс Стас, сняв очки.       Взгляд. И мгновенная тишина для обоих, в которой потерялись гул холодильников и болтовня кассирш.       — Привет, — хрипло выдавил Петя.— Рад видеть в наших краях.       — Концерт, — кивнул Стас. — Ты… как?       — Да нормально. Работаю. Живу.       — Не женат?       — Нет. А ты?       — Некогда, — махнул рукой Стас. В его движении была усталая привычка. — Вечная беготня.       Наступила неловкая пауза.       — Слушай, может, выпьем кофе? — неожиданно предложил Стас. — Вспомним…       — В Энске особо и негде кофе выпить, кофейни нет, — грубовато перебил Петя. — Только столовая при ДК. И тот бар, помнишь, «У Геннадия»?       — Помню, — Стас слабо улыбнулся. — Пиво там все так же разбавлено?       — Как и было, — кивнул Петя. Ещё пауза. — Ладно, не буду задерживать. Удачи на концерте.       — Ты придёшь?       — Посмотрим, — солгал Петя. — Удачи, Стас.       — Рад был видеть, Петя.       И они разошлись в разные стороны по узкому проходу между стеллажами с чипсами. Как два корабля в ночи, которые разминулись, едва не столкнувшись.       Эта встреча добила Петю. Он понял, что все эти годы на сердце так и не зажила та живая, кровоточащая рана. Он вернулся домой, отключил телефон, сидел в темноте и курил одну сигарету за другой. На концерт он так и не пошёл.       Стук в дверь прозвучал глухой ночью. Петя, не думая, открыл. На пороге, сгорбившись, стоял Стас. От него пахло дорогим коньяком и дорожной пылью.       — Можно войти? — голос был сиплым, нездоровым. — Еле нашел… родители твои сказали, что ты переехал.       Петя молча отступил. Стас вошёл, оглядел убогую обстановку: старый диван, стол с ноутбуком, гитару в углу (не его, Петя купил потом, пытаясь научиться).       — У тебя… уютно, — бессмысленно сказал Стас.       — Чего надо, Стас? — спросил Петя, не двигаясь с места. — Концерт прошёл, гастроли закончились. Забыл что?       Стас обернулся. Его лицо было искажено страданием, тем самым, настоящим, с той же тоской в глазах, которая была тогда, когда дверь тамбура захлопнулась, будто и не было этих лет порознь.       — Все это время, Петь. Всю эту свою «карьеру» я таскаю с собой этот… этот чёртов ком. В горле. Не могу петь нормально, не могу дышать, не могу жить. Думал, увижу тебя — и всё, щёлкнет, пройдет, отпустит. Гештальт закроется. А стало только хуже…       — Какой ещё гештальт? — с вызовом спросил Петя, но голос дрогнул. — Что ты забыть-то хотел?       — Нас! — почти крикнул Стас. — То, что было! Я приехал сюда все это оставить здесь, понимаешь? Один раз, последний, поговорить… чтобы отпустило… Чтобы наконец стало легко…       Петя смотрел на него и видел не звезду, а того же испуганного, жадного до жизни мальчишку, который боялся застрять в их болоте.       — И что? Полегчало? — тихо спросил Петя.       Стас не ответил. Он сделал шаг вперёд и грубо, отчаянно притянул Петю к себе. Поцелуй был не похож на тот, первый. Он был горьким, злым, полным боли и десяти лет молчания. Это был не порыв чувств, а бросок отчаяния. И Петя, сдавшись, ответил ему той же монетой. Это была уже не любовь. Это была битва. Всю ночь они пытались или убить прошлое, или выжать из него последние капли жизни, не разбирая, где ласка, а где боль.       Петя проснулся от сквозняка. Дверь в прихожую была приоткрыта. Рядом — пусто. В квартире стояла мёртвая тишина. Никого. На кухонном столе лежала смятая пачка его сигарет. Ни записки, ни сообщения. Гештальт, видимо, закрылся. Со щелчком захлопнувшейся двери. Следующий день Петя прожил как зомби. Механически пытался как-то шевелиться: пить, есть, смотреть телевизор. Но он не видел и не слышал ничего. Мир стал плоским и беззвучным. Он не чувствовал себя. Не понимал, что происходит. В голове лишь повторялся монотонный ритм, как тогда, в юности, когда он только начинал учиться играть на тех старых барабанах. Только теперь этот ритм напоминал то, как вбивают последний гвоздь в крышку гроба их истории. Вечером зазвонил телефон. Лёха, их старый друг, который тогда играл на басу, а теперь занимался сантехникой.       — Петь, ты чего трубку не берёшь? Ты в курсе вообще? Стаса только что видел. На вокзале. Сидит на лавке один, гитара рядом. Вид… будто его поездом переехало. краше в гроб кладут. Я поздоровался, он сквозь меня посмотрел. Говорю: «Ростин, ты чего?» А он: «Уезжаю. Насовсем. Но не отпустило… Делать-то что теперь, Лёх?». Поезд на Москву, кажется, в 20:45. Через сорок минут. Может, проводить надо? Я спешу, остаться не могу, а так страшно за него как-то…       Петя не слышал конца фразы. Он уже срывал с вешалки куртку, запихивал ноги в ботинки на босу ногу. Выбежал на улицу. Бежал, спотыкаясь о трещины в асфальте, которые, казалось, были в этом городе с момента его основания. Он представлял, как влетает в зал ожидания, хватает Стаса, кричит на весь вокзал всё, что накопилось за эти годы. Или просто упадёт перед ним на колени и скажет: «Останься. Хоть ненадолго».       Он ворвался на перрон, запыхавшийся, с севшим голосом, как раз в тот момент, когда уже последние вагоны уплывали в сгущающиеся сумерки. Пётр побежал за ними, но быстро отстал, согнувшись от рези в боку. Поезд опять ушёл, унося с собой последний призрак надежды. Остался только горький запах солярки да пустынные рельсы, уходящие в никуда.       Обратная дорога была как в плотном тумане. Петя шёл не разбирая дороги, не различая лиц, не слыша сигналов. Переходил дорогу на красный. Чуть не попал под машину. Резкий визг тормозов, крик: «Сдохнуть захотел, придурок?! Глаза-то есть?!» Петя кивнул, беззвучно шевеля губами: «Извините». И пошел дальше.       Он не понимал, сколько прошло времени, когда он на каком-то автопилоте вернулся домой. Подъезд встретил его знакомым запахом сырости, кошачьей мочи и старой побелки, а еще каким-то тихим, но до боли знакомым звуком. Петя, опустошённый до самого дна, с трудом нащупал в кармане ключи. Поднял глаза, и в пролете щербатой от жизни лестницы встретил взгляд из прошлого.       На коврике перед его дверью скрестив ноги сидел Стас. Рядом валялся дорогой кожаный чемодан. А на коленях у него лежала гитара, та самая, на которой он играл на концертах. Он не пел. Он просто перебирал струны, извлекая тихие, разрозненные звуки. Лицо его было бледным, в тени от лампочки казалось восковой маской.       Петя опёрся о косяк, чтобы не упасть. Он не мог вымолвить ни слова.       Стас, не глядя на него, глухо начал:       — Я сел в поезд… Дошёл до своего купе. Посмотрел в окно. Увидел, как огни Энска становятся маленькими, как блёклые звёзды… И всё. Всё внутри оборвалось. Как струна. — Он дернул басовую струну, и она отозвалась глухим, скорбным звуком. — Я сидел и думал: а куда я еду? На какие концерты? Для кого петь? Там, в Москве… там всё ненастоящее. Продюсеры, контракты, эти тусовки… Там я — продукт. Бренд «Стас Ростин». А здесь… — он, наконец, поднял глаза на Петю. В них стояли слёзы, которые не стыдились бежать. — Здесь я был просто Стасом. Твоим Стасом. И без этого… без этого я — пустота. Пустая оболочка, которую по радио крутят. Я знал это всегда, но именно сейчас я понял, что все это время я пел для тебя…       Петя сполз по стене, сел рядом, на холодную ступеньку. Забрал у Стаса гитару. Он взял аккорд, и тихо, срывающимся голосом запел. Ту самую песню. Их песню… Он пел её для них двоих. Воскрешая все их воспоминания о прилетевшем мяче, о репетициях в гараже, о первой, но такой сильной любви, о годах тишины. Стас слушал, и в каждой строчке своей столько раз исполненной песни, слышал чувства, боль и отчаяние того, кого оставил в погоне за мечтой, которая сбылась, но оказалась ненужной без того самого… С кем песня рассказывала о любви. Петя допел. Последний аккорд растаял в подъездной тишине. Он осторожно поставил гитару, чтобы она не упала.       Стас продолжил:       — Я сошёл на первой же остановке. Глухой полустанок. Поймал первую же попутку сюда. Бежал к тебе, как сумасшедший, боялся, что ты уже не откроешь… или выгонишь. И буду знать, что заслужил это. Он замолчал, ожидая. Его руки, обычно такие уверенные на сцене, дрожали.       Петя долго смотрел на него.       Смотрел на этого успешного, но такого потерянного человека, у которого в глазах по-прежнему жила тоска, но на этот раз там еще была и надежда, надежда на то, что у него получится вернуться в тот маленький, но единственно настоящий мир, где он был счастлив.       — Аккорд Am, — наконец, хрипло произнёс Петя, глядя куда-то мимо Стаса, на граффити на стене. — Его ты всегда брал грязно. Палец на лад не там ставил. И в припеве… ты всегда торопился входить. Барабаны должны были тебя сдерживать. Как я … Я всегда тебя вытягивал. А у них почему-то не получалось…       Стас выдохнул, и это был звук, похожий на всхлип. Он потянулся через узкое пространство между ними и крепко, так крепко, как будто от этого зависела жизнь, сжал руку Пети. Они медленно, будто сквозь сопротивление той вязкой трясины Энских болот, сцепились пальцами, так, чтобы уже никто и никогда не смог их разделить.       Запах подъезда, холод бетона, далёкий гул города — всё это смешалось и ушло куда-то на задний план. Осталась только эта точка — их сплетённые руки, и они, сидящие на грязном полу у двери в квартиру. А еще тишина, в которой, после долгих лет разлуки, снова рождалась их музыка. Та самая, которая теперь вновь звучала не по радио.