Коробочка с красной ленточкой

В окутанной полумраком общей комнате чувствовался пряный аромат рождественской выпечки, хвои и отголосок прошедшего новогоднего веселья, что эхом отдавался от старых шатких стен – лишь старые лампы и цветные гирлянды приглушённым светом освещали маленькую белоснежную фигуру, что притаилась под зелёными ветками большой ёлки, почти не шевелилась, и лежала там, как кучка снега. Малыш Ниа болтал ногами, тихо насвистывая праздничную мелодию и что-то перебирая в руках; на удивление редкого свидетеля, что изволил зайти в зал в столь поздний час в гостиную, когда все хорошие детишки разлеглись по кроваткам в ожидании своих подарков, в это самое мгновение тонкие пальцы не были заняты шахматными фигурами – маленький будущий детектив, которого в буднее время занимали игрушки и головоломки различной сложности, сейчас был сосредоточен на кое-чём приоритетном и наиболее предпочтительном... — Бу! Ну, испугался? Ниа поднимает свои распахнутые глаза на источник шума скорее в замешательстве, нежели в испуге – его потревожили в поздний час, и да, он вполне мог предвидеть что-то настолько предсказуемое... уж больно занимательная задачка перед ним стояла перед ним сейчас, из-за чего тот попросту не обратил внимания на всё вокруг. Или не хотел обращать. Но это уже совсем другая история. Ведь в Доме Вамми, как никак, все дети были со своими особенностями и странностями – кто-то, как Ниа, мог складывать карточные домики с особой усидчивостью, кому-то нравились всевозможные шоколадные угощения, а кто-то... любил убежать в виртуальный мир на часов двадцать. Мэтт собственной персоной, неожиданный гость, подкравшийся из тени и которого здесь никто не приветствовал с распростертыми объятиями. А кто еще мог быть? Было очевидно, что спать он не будет еще очень долго, но даже так полуночная встреча явно не входила в планы – предпочёл уютный плед и приглушённый свет экрана своей приставки, нежели прогулку по коридорам затихшего и опустевшего приюта в абсолютном одиночестве, даже не в компании лучшего друга. И говоря о лучшем друге... — Не сказал бы, — Ниа пожимает плечами, не меняя позиции, но его палец более не теребит красную ленточку, тут же оказываясь в белоснежной пряди. Его некогда сосредоточенный взгляд теперь обращён к Мэтту, чёрные глаза-пуговицы осматривают его с ног до головы, — Просто... не ожидал. Как тебя сюда вообще занесло? — А... да я просто заскучал немного, — он почесал затылок и неловко улыбнулся, явно не желая акцентировать много внимания на причине своей скуки. За непослушание у него изъяли приставку на целую неделю, что, конечно же, сам Мэтт считал несправедливым – кто же знал, что квадрокоптер выйдет из под контроля, полетит в окно и разобьёт его вдребезги? — Вот и решил прогуляться. А ты, я смотрю, время зря не теряешь... Ниа обнимал всем телом укутанную в желтую подарочную бумагу коробку, прижимая ее к груди широкими рукавами, словно пряча её от особенно любопытных взглядов, как что-то очень драгоценное – даже внешний вид должен оставаться красивым, презентабельным, идеальным... получатель точно кто-то особенный. Неподалёку, за его ручкой, как хищная змейка притаилась красная ленточка, которой он еще не перевязал свой сюрприз. На лице Мэтта играет любопытная ухмылочка прежде чем он сядет на корточки и потянется к коробке, желая взглянуть на содержимое... он же не со зла, ему просто интересно. — Оу, неужели у Ниа появилась подружка? — подразнивает он, встречаясь запястьем с щекой Ниа, который изо всех сил защищал своё детище... собственно, внезапная смена курса и траектория нисколько не испортила положение, и теперь Мэтт тискал его бледную, мягкую щёчку, наслаждаясь этим, — О-хо-хо, рассказывай, кто же растопил лёд в твоём сердце. Никому не расскажу, обещаю, клянусь... — Не трогай. Это... для Мелло. На Рождество. И в комнате повисла гробовая тишина, холодная, сопровождаемая недоумевающими взглядами излишне назойливой персоны, что тут же попятилась назад. То, с каким, казалось бы, безразличием и всяким отсутствием интереса, с едкой ледяной проницательностью говорил Ниа, причем настолько откровенные вещи, которые любой другой ребенок озвучивал иначе, в совершенно ином эмоциональном диапозоне... всегда вводило в шок, и это мягко сказано. Было очевидно, что тот беспокоился из-за вторжения в личное пространство и множество неудобных вопросов со стороны не самого близкого человека, и, по правде говоря, подобное поведение раздражало в какой-то степени, но... это не та вещь, которую Ниа сказал бы в такой ситуации. — Подожди... чё? Ты, типа, сейчас серьёзно? — Мэтт отстраняется и переспрашивает, не веря ушам. Словно тот говорил это, лишь бы от него, наконец, отвязались, — Разве вы с Мелло не ладите? — Это он со мной не ладит, — контраргументирует Ниа, в качестве подтверждения открывая крышку и показывая Мэтту содержимое. Если бы он не очень беспокоился о сохранности подарка, то, вероятно, настырный товарищ еще раньше сложил дважды два. Импортный шоколад в позолоченой упаковке сиял, как путеводная звезда, среди остальных подарков вроде книг и мелочей, которые в теории могли бы понравиться Мелло. Глаза Мэтта расширились в еще большем удивлении – откуда этому гению вообще знать, что именно эта марка шоколада у Мелло любимая? — В конце концов, наши сопернические взаимоотношения не мешают мне его уважать, и, соотвественно, сделать ему сюрприз. — Но он же убьёт тебя, если узнает... — ещё один вопрос, который Ниа парирует с невероятной лёгкостью... словно ждал. — Не узнает. Только если ты не решишь проговориться, — а ведь зная ветреный характер Мэтта, такой исход более чем вероятен. В голове Ниа давным давно томился план о том, как лучше приподнести этот сюрприз, прекрасно понимая, что его соперник никогда бы не поверил в чушь про Санта Клауса и другой подобный бред, которым тешились лишь те, кто вписывался в его пресловутое опредедение "наивных идиотов", уступавших его гению во всех отношениях. От Мэтта, как от единственного свидетеля, сейчас ничего не требуется кроме небольшого содействия... он никогда бы не позволил своему лучшему другу расстроиться из-за какого-то, казалось бы, "неважного" праздника, и желание осчастливить его могло бы перебороть всякое неумение держать язык за зубами, ведь так? В конце концов, все люди в этой комнате понимают, от кого Мелло больше всего на белом свете хотел бы получить подарок на Рождество... этот факт не нуждается в озвучивании, было достаточно повисшей между ними безмолвной констатации. Когда расстояние между ними увеличивается, Ниа собирается вернуться к тому, что хотел сделать до вторжения – аккуратно обвернуть коробку лентой, а так же завязать бантик на крышке. Он теперь не обращает внимания на Мэтта, который тихими шагами стремится покинуть помещение как можно скорее и притвориться, что его здесь не было, что не причастен и никакого отношения к этой незапланированной встрече не имеет... но что-то заставляет его остаться, оглянуться в сторону засверкавших красным огнём лампочки на ёлке. Шепчет сердце – разговор еще не окончен, он не сказал самое важное, о чём вспомнил, как оно часто бывает, в самый последний момент. — Я знаю как точно осчастливить Мелло! — он ринулся в обратном направлении и чуть не поскользнулся на лакированых досках; уж благо его полёт состоялся не прямо в ель. Ниа, снова потревоженный, сверлит взглядом возбуждённую фигуру, намекая ему, что стоило бы унять пыл, — Мелло, он... С губ Мэтта исходит вздох. Подуспокоился. — Помнишь недавний экзамен по математике? Прикинь, щас без шуток... — тут же ухмыляется во все тридцать два, загораясь от чувства гордости за лучшего друга; всё-таки он никогда не терял веры в Мелло! — Мелло сто баллов набрал! Я не шучу! Пока старик отчитывал меня я думал, со скуки умру в этом кабинете, даже почти не слушал его... а тут такое... случайно подсмотрел результаты. Его бланк прям на самом видном месте лежал, представляешь? Клянусь, для него это будет самым лучшим подарком на Рождество! — Хм... вот как. Значит, ты ему не говорил, — подытожил Ниа, а уголки его губ чуть приподнялись... его же гордость затаилась за белоснежными вуалями, — Эти данные можно хорошо задействовать в моём плане, раз уж ты согласен на сотрудниче,тво. Так что ты предлагаешь делать с этим в итоге? — Есть у меня одна идейка...

***

И на следующий день двое сошлись на том, что будут лелеять это хрупкое счастье вместе, втайне от мира всего – даже от самого близкого; поклялись на мизинцах сохранить секрет коробочки с красной ленточкой, припрятанной под еловыми ветками. Мэтт, как случайный свидетель, может открыл для себя что-то новое – пускай ему в какой-то степени неловко обманывать Мелло, он готов оставить за завесой самую главную часть этой истории, лишь бы лицезреть чужое счастье из дверной щели... и правда, та редкая улыбка на румяном лице, познавшем ужас поражения, что вскоре сменится на оборонительную гордыню, привычную постояльцем, была самым настоящим сокровищем. На листе бумаги красным цветом вырисовывалась цифра сто – вот же он, долгожданный триумф. Ниа видел боковым зрением, как дёргается кончик губ в этой неразборчивой эмоции, как ладони чуть сильнее сжимают бланк; тихая бравада и мимолётное, сильное воодушевление. Вкус победы. Воистину... это L заметил его. Оценил по достоинству. Это был первый раз, когда Мелло поверил, что действительно чего-то стоит. И пускай вскоре всё вернется на круги своя – Мелло не забудет похвастаться перед каждым мальчишкой, кто не верил в него, а таких было достаточно; его колкая, как кончик ножа самоуверенность и резкость вернётся, словно он не стоял там в очаровании и облегчении, перед елью; остальные зеваки поверят в легенду, ровно как и сам Мелло... но правда останется за Ниа. И за случайным свидетелем, с которым они успели раствориться в дымке тихого коридора... пора идти. Воспоминание, что они разделили вдвоём, станет маленькой победой юного гения, что смог подойти ближе, чем когда-либо – неожиданно для Мелло, если он когда-нибудь узнает этот секрет, скрывающийся за красной ленточкой... неожиданно для самого себя.

***

...Мелло никогда не узнает. Мэтт сохранил тайну, – унёс в могилу в самом буквальном смысле этих слов. — Бу! Не испугался? Серые стены штабквартиры, что как крепость, безмолвно и стойко служила своему хозяину убежищем, вдруг наполнилась звуком живым, звонким, звуком помимо цифрового гула компьютеров – радушными возгласами; или чем-то похожим, судя по той нечастой радости на их лицах, о которой он лишь предполагал по таким же редким встречам. Жалко, что все становятся свободны лишь в праздники – прискорбно даже, ведь спустя годы еще ни разу новый L не испытал ничего, кроме отречения и влажной скорби проливного дождя; он отключил своё сердце давным давно, оно служило лишним грузом... но будь в этом камушке хоть что-то пылкое, будь отголосок прошлой жизни, за которую можно было бороться, он всё равно не смог бы порадоваться по-настоящему. Всё-таки мёртвые хорошо хранят секреты. Много утекло воды за последнее десятилетие. Союз против Киры расформировался годы назад за ненадобностью. Зло повержено, справедливость торжествует, жизнь идёт своим чередом, а Нейт Ривер покорно несёт на себе бремя старого мира, исполняя единственное предназначение, словно так всё и должно было быть, ведь взять этот крест больше некому – может, возникает в голове мысль о том, редкая, мимолётная, как роса на листьях клёна, стоило ли это того... имеет ли это значение, когда когда не осталось никого с тех забытых времён, времён, когда в последний раз он видел белый иней на ветке ели, когда колыхалась трава; когда будущее не было таким определённым и ясным; но он отгоняет ее, мысль эту, как и слезу, такую же редкую, что еще даже не коснулась белой скулы — пока мозг занят делом одним, вторым, третьтим, этой тянущейся липкой ответственностью защищать общество времени на ностальгию не остаётся. Ни к чему это – обращаться лицом к прошлому, когда в настоящем есть обязанность. Приятно, что его не оставили здесь одного – может виной всему обыкновенная жалость, а может дело в общей памяти, что связывала их самым тугим узлом... но даже так Ниа был неимоверно рад их видеть, пускай уж за тьмой стеклянных глаз этого не видно. Когда он отбрасывал эти формальности, когда в их присутсвии тишина становилась менее давящей, а воздух наполнялся чем-то, кроме удушающей стерильности в голове Ниа крутилось только одно слово – семья. Сильное слово... новый L не знает что это, никогда не узнает, и не очень-то он уверен, стоит ли их так называть, но, очень может быть, только так он объяснит то редкое спокойствие, которое испытывал в их присутсвии. Конечно, Лиднер здесь. И Джованни. И командир Рестер. Они пришли, чтобы «отпраздновать Рождество» – они избегали того, чтобы называть вещи своими именами, даже если все гости прекрасно понимали, что за сем празднованием подразумевается. Казалось, новый L не выбирался из штаба месяцами, забыв и подобие запаха дождя, и хруст снега, белый иней и каплю росы, даже то, какого цвета было небо – какого цвета голубой; не было места в голове всем этим неважным вещам, что делали его на несколько долей процента человечным. Он бы и остался здесь сегодня, завтра, на целую вечность, если не обещание самому себе... Только сегодня он может позволить себе чувство утраты – более не найдёт дня, чтобы почтить память ушедших. Нэйт Ривер ни за что бы не забыл, ни за что не оставил бы его там одного. — С Рождеством, — кротко, сухо произносит новый L, оглядывая присутствующих сквозь белые ресницы, выглядывая наконец из кокона длинных волос; улыбка чуть трогает уставшее лицо – была ли в этом истинная радость, искра новогоднего торжества, если Нэйт Ривер с тех незапамятных времён невзлюбил Рождество? Он сидит в кресле, поджав ноги, и прежде, чем повернуться к рабочему столу, на котором величественно раскинулась игрушечная железная дорога, делает последнее движение костлявыми пальцами – затягивает красный блестящий бант на маленькой подарочной коробочке, — В этот день Мелло заслуживает получить самый лучший подарок. Надеюсь, он оценит... Красная лента на цветах остролиста, и красная лента, украшавшая коробку с подарками – а в коробке тот шоколад, что Мелло когда-то любил, и книги, о которых когда-то мечтал, – Ниа уверен, он не ошибся с подарком. Даже если подводит память, даже если минувшее окутано дымом. Он никогда не ошибался, когда дело касалось Мелло; может, потому что ни за что не позволил бы себе. Он видел Мелло в оттенках красного, видел таковым его мимолётное воспоминание, давным давно утратившее очертания – алые пятна на сером полотне жизни. Он видел сквозь оболочку кожи пожар, который мог сжечь этот мир до тла, видел безудержное кипение крови; знал, что тот гнев, ни с чем не сравнимый и самый настоящий мог содрогнуть его скромную обитель, и знал, что за ним прятался Михаэль — но теперь, когда некому больше гореть, когда некому больше кричать и некому разрушать, когда некому разрушить эти серые стены; теперь, когда Мелло больше нет... В горле встаёт ком – он чувствует, как горечь того забытого имени вертится на языке, полусладкая; это ни с чем не сравнимое чувство как осознание, что некому более здесь шелестеть фольгой. И если у нового L не было ни времени, ни нужды скучать... Тихий всхлип с дрожью сорвался с тонких губ – томный вздох абсолютной безнадёжности. Волна той печали, что он нес в сердце за несколькими замками, вдруг смыла с собой всякое внешнее спокойствие; она стекала редкой слезинкой по впавшей скуле. От нового L здесь от него не осталось ни следа – там, у железной дороги, закрывая руками болезненные трещены, моргая влажными глазами, сидел именно Нэйт Ривер. Тот, кто бесконечно скорбил по Мелло. Вся правда лежала на ладони, в атласном блеске красной ленточки и в шершавой подарочной бумаге, в которую была обвёрнута коробочка. Там, в сиянии редкой слезинки, в отражении перламутра он в последний раз увидит ухмылку – ту, что нарисовал сам. Когда в тишине, на которую семья выделит ему время, не говоря ни слова, вскоре послышится оно – редкое рыдание капающей оттепели, знаменующее ещё одну минуту траура; даже если минуты слишком мало, чтобы вдоволь оплакать жертву... — Машина уже готова? — и ему хватает этой минуты, чтобы тут же избавиться от ростка той одиночной эмоции, словно это и не было очевидно; словно никто в этой комнате и не горевал в той же степени, как делал это Нэйт Ривер. Туманность чёрной радужки казалась почти пустой, лишённой, и лишь редкий блеск последней слезы выдавал в нём человечность, — Он растроится, если мы не придём вовремя. Будет пролита не одна слеза, Ниа знал это точно — каждый раз, посещая кладбище вместе с союзниками он одаривал Михаэля самым сладким шоколадом, читал ему самые интересные книги и оставлял после себя веточки остролиста, перевязанные красной ленточкой, в какой-то жалкой попытке позволить ему прочувствовать дух рождества. В коробочке лежало их минувшее, которому не суждено было случиться, слишком беззаботное для тех, кем им суждено было стать; тот самый дух неважного праздника, который когда-то витал в полумрачных комнатах – а ленточка, крепким узлом завязаная в бант, была последней связью минувшего с настоящим и будущим, лишённым всякого оттенка красного.