Грязная правда Эдварда Каспбрака

Воняя гнилью, влагой и чем-то неуловимо металлическим, подземный лабиринт Оно сжимался вокруг них.  Воздух, тяжелый и липкий, едва проникал в легкие Эдди Каспбрака, заставляя его цепляться за каждый вдох.  Ингалятор, его вечный спутник и символ его хрупкости, был потерян где-то позади, бесполезный в этой кромешной битве.  Его место в дрожащих руках занял обломок ржавой арматуры — примитивное, но смертоносное оружие, заточенное не на станке, а в горниле отчаяния. Грохот битвы стих, оставив после себя лишь низкий гул, эхом отдававшийся от древних стен.  Ричи стоял чуть позади, его дыхание было таким же прерывистым и хриплым, как у самого Эдди. Их взгляды встретились — на долю секунды в глазах Ричи мелькнула смесь паники, решимости и чего-то еще, что Эдди не успел расшифровать. Но сейчас было не до этого. Оно, это древнее зло, нависло над ними, его бесчисленные глаза мерцали в полумраке, а челюсти, усеянные сотнями иглоподобных зубов, изрыгали зловоние.  Эдди, сжав зубы до боли, сделал шаг вперед. Не было времени на страх, на мысли о матери, о микробах, о грядущей катастрофе. Была только цель — проткнуть. Остановить. Он рванул. Арматура, направляемая внезапным приливом адреналина, вонзилась в податливую, отвратительно мягкую плоть существа. Не было того звонкого удара металла о кость, которого можно было бы ожидать. Вместо этого был противный хлюпающий звук, и волна липкой, обжигающей крови хлынула на Эдди.  Он почувствовал момент чистого, дикого торжества. Он сделал это.  Он, Эдди Каспбрак, астматик, чертов Эдди Каспбрак, победил. Но триумф был мгновенным. Слишком быстрым. Огромная, когтистая лапа выросла из хаоса, словно отросток самой тьмы. Она пронеслась сквозь пространство, сметая все на своем пути. Эдди не успел даже вскрикнуть. Удар был глухим, чудовищным, он отбросил его тело назад, словно тряпичную куклу. Он врезался в каменный выступ, сдавленный и пронзенный. Звук ломающихся ребер был ужасен, он перекрыл даже панический крик Ричи, который сорвался с губ Тозиера. Острая боль пронзила Эдди насквозь, выбивая воздух из легких. Он был пришпилен к камню, как бабочка, проколотая булавкой в коллекции какого-нибудь безумного энтомолога.  Кровь — густая, горячая, слишком яркая для этого тусклого, обреченного места — мгновенно начала расплываться по его одежде, окрашивая её в зловещий багрянец. Ричи был уже рядом. Его руки дрожали, пытаясь найти опору, его очки сползли на кончик носа, и в глазах, обычно полных насмешки, теперь плескался первобытный, неконтролируемый ужас. — Эдс! Эдс, господи, нет… — голос Ричи сорвался, превратившись в хрип. Он пытался зажать рану, но пальцы скользили по мокрой от крови ткани. — Дыши, слышишь? Просто дыши! Ты, мелкий засранец, у нас еще куча дел! Мы… мы же еще не закончили! Эдди смотрел на него. Лицо Ричи расплывалось, превращаясь в нечеткое, дрожащее пятно.  Боль была такой невыносимой, что она перестала ощущаться как боль, трансформировавшись в ледяной холод, разливающийся по венам.  Он видел слезы, блестящие на щеках Ричи, и чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Ему хотелось сказать так много: про те годы, что они провели врозь, про то, как он скучал по этому идиоту, про то, что вся его  взрослая жизнь была лишь пустой имитацией. Но вместо этого его губы дернулись в слабой, окровавленной ухмылке. Он собрал последние, хриплые остатки воздуха в легких. — Ричи… — прошептал он, и звук этот был едва различим. — Да, Эдс? Да, я здесь! Что? Скажи! — Ричи прильнул к нему, пытаясь уловить каждое слово. — Я… я твою мамку трахнул, — выдавил из себя Эдди. Ричи замер. Всхлип застрял у него в горле. Глаза расширились от шока и боли. Эдди сделал последний, судорожный, клокочущий вдох, и его взгляд остекленел, устремившись в пустоту над головой Тозиера. Его тело обмякло, и лишь рука Ричи удерживала его от падения в черную воду. Темнота.

___

Тьма не была абсолютной.  Она не была ни раем, ни адом, ни тем более избавлением. Это было нечто похожее на зажёванную киноплёнку, которая с бешеной скоростью крутилась назад, сжигая кадры. Мелькнул силуэт плачущей Майры в их гостиной.  Вспыхнул и погас свет фар дорогого автомобиля, на котором Эдди пытался уехать от собственного страха.  Исчезли серые офисные будни, страховые полисы и бесконечные списки дел.  Годы жизни в Нью-Йорке рассыпались пылью, оставляя после себя только один звук — навязчивый, сухой кашель. Смерть в канализации Дерри стала точкой, в которой схлопнулась вся ложь. И из этой пустоты начало прорастать что-то иное. Что-то настоящее. Лето 1989-го. Дерри.  Комната Эдди на втором этаже дома, где окна всегда закрыты, чтобы не дай бог не залетела пыльца, способная вызвать приступ.  Здесь пахнет эвкалиптом, мазями и маминым беспокойством. Слышно, как внизу на кухне Соня Каспбрак гремит посудой, готовя обед. На письменном столе, под лампой с абажуром, лежит тетрадь. Её обложка твёрдая, тёмно-синяя, а страницы пугающе, белые и чистые. Рядом аккуратно положенная ручка. Это не просто тетрадь. Это «Журнал здоровья Эдварда Каспбрака».  Так написала мама на первой странице своим каллиграфическим почерком. Но рука Эдди — тонкая, с покусанными ногтями тянется к дневнику не для того, чтобы записывать дозировки гидрокортизона. 14 июля, 1989 год. Мама говорит, что мир снаружи это чашка Петри.  Она говорит, что каждое моё прикосновение к перилам, каждый глоток воды из фонтанчика в школе это риск.  Она купила мне этот чёртов журнал и сказала: «Эддичка, если ты почувствуешь хотя бы малейшее покалывание в горле или если на коже появится странное пятнышко, сразу пиши сюда. Мы должны быть на шаг впереди любой заразы». Она хочет, чтобы я боялся. И я боюсь. Но, кажется, совсем не того, чего хочет она. Я сижу в своей комнате, и у меня потеют ладони, но не от температуры. Просто я сегодня снова видел Ричи… Он такой Мы были у карьера. Билл, Майк, Стен, Бен, Беверли... мы все были там.  Они прыгали в воду, а я стоял наверху и чувствовал, как у меня перехватывает дыхание.  Но это был не приступ. Это было из-за того, как Ричи смотрел на меня, когда снимал свою футболку… Он такой... громкий. И такой грязный. У него на локтях всегда какие-то ссадины, от него пахнет дешёвой газировкой и солью. Мама бы запретила мне даже стоять с ним рядом в одном почтовом отделении. Она называет его «этот невоспитанный мальчишка Тозиер». Но когда он подходит близко и толкает меня в плечо, выкрикивая очередную тупую шутку про мою маму, я чувствую себя странно. Я не понимаю как это объяснить даже себе, черт. Мне хочется толкнуть его в ответ. Мне хочется схватить его за воротник его дурацкой рубашки и... ну я не знаю.  У меня в голове постоянно крутятся картинки, от которых мне становится стыдно. Мама говорит, что плохие мысли притягивают болезни.  Если это правда, то я уже труп. Сегодня, когда Ричи вылез из воды, весь мокрый, с прилипшими к лицу волосами, и начал кричать что-то про горячих мамочек, я не смотрел на его рот.  Я смотрел на его ключицы. И я подумал о том, каково это — провести по ним пальцем. Просто рукой.  Почувствовать его тепло, его всего.  Я ненавижу это.  Я ненавижу себя за то, что я такой ненормальный.  Я должен записывать здесь симптомы астмы, а вместо этого я пишу про то, как у Ричи Тозиера смешно двигаются очки на переносице, когда он смеётся. Мама думает, что я её маленький, чистенький Эдди. Но внутри меня уже целая свалка.  И самое страшное, что мне там нравится больше, чем в моей накрахмаленной постели. Ричи снова назвал меня Эдсом.  Я сказал ему, чтобы он заткнулся, и он заржал.  Этот звук самый худший симптом из всех. От него у меня сердце бьётся так быстро, что никакой ингалятор не поможет. Я буду писать здесь правду. Всю правду.  Даже ту, от которой маму бы стошнило. Потому что, если я оставлю это в себе, я просто задохнусь. 22 июля 1989 год Мама заставила меня пересчитать все таблетки в моей дорожной аптечке. Три раза.  Она говорит, что порядок это залог здоровья, но мне кажется, что она просто хочет занять мои руки, чтобы я не натворил чего-нибудь...  Если бы она знала, что произошло сегодня в аптеке Кина, она бы сожгла мою одежду прямо на мне. Мы зашли туда за пластырями. Ричи, как обычно, крутился рядом, раздражая мистера Кина и сбивая товар с полок. Он нашел какую-то дурацкую открытку с целующейся парой и начал изображать звуки засосов прямо мне в ухо. Я кричал на него. Я называл его кретином и говорил, что у него во рту больше бактерий, чем на ободке унитаза в общественном туалете. А он только смеялся. А потом он вдруг притих, подошел вплотную, так близко, что я почувствовал запах его мятной жвачки и прошептал: «Знаешь, Эдс, если ты так боишься бактерий, тебе стоит почаще целоваться. Говорят, это укрепляет иммунитет. Хочешь, проверим?» У меня подкосились ноги. Я стоял там, сжимая в руке пачку бинтов, и чувствовал, как краска заливает лицо.  Я должен был оттолкнуть его. Должен был сказать, что это отвратительно. Но вместо этого я просто смотрел на его губы. Они были сухими, чуть обветренными, и на нижней была крошечная царапинка. Я представил, как касаюсь этой царапинки своим языком. Представил, как обмениваюсь с ним миллионами этих чертовых бактерий, о которых мама талдычит каждый день. И главное, что мне не было страшно. Мне было жарко. Я сорвался с места и выбежал из аптеки, крикнув, что он придурок.  Но всю дорогу домой я чувствовал, как во рту пересохло. Мама спросила, почему у меня такой частый пульс. Я соврал, что это из-за пыльцы. Господи, я становлюсь профессиональным лжецом.  Мои мысли такие липкие, такие неправильные.  Я хочу Ричи Тозиера.  Я хочу, чтобы он перестал шутить и просто сделал то, о чем сказал. Даже если после этого я заболею чем-то смертельным, это того стоит. 4 августа 1989 год Сегодня Генри Бауэрс со своей шайкой подкараулили нас у кинотеатра.  Они начали толкаться, и Генри выхватил мой ингалятор. Он смеялся, подбрасывая его в воздух, а я... я просто застыл. Я чувствовал, как в груди начинает давить. Это был настоящий страх. Страх задохнуться. И тут вмешался Ричи. Он просто шагнул вперед и со всей силы толкнул Бауэрса в грудь. «Отдай ему ингалятор, ты, кусок дерьма, пока я не засунул свои очки тебе в задницу!» — проорал он. Ричи никогда не умел драться, и в итоге он получил по лицу. Бауэрс разбил ему губу и свалил с ног, но Ричи успел выхватить ингалятор и швырнуть его мне. Когда всё закончилось и неудачники разошлись, мы остались вдвоем на скамейке в парке.  Ричи прижимал платок к разбитой губе и шипел от боли.  Я достал из сумки перекись водорода и ватные диски (мама бы гордилась моей предусмотрительностью). Мои руки дрожали, когда я прикоснулся к его лицу. Ричи замер. Он перестал кривляться. В свете фонаря его глаза за линзами очков казались огромными и какими-то... ранеными. — Больно? — спросил я шепотом. — Только когда дышу, Эдс, — усмехнулся он, но в этот раз без своей обычной издевки. Я очищал его рану, и мне хотелось прижаться лбом к его лбу.  Мне хотелось сказать ему, что он мой герой, но это звучало так глупо и по-девчачьи.  Я смотрел, как капля крови скатывается по его подбородку, и мне до боли в пальцах хотелось её стереть, не ватой, а губами. Боже, я больной. Я одержим. Мама говорит, что одержимость это признак психического расстройства. Наверное, она права. Я болен Ричи Тозиером, и никакие антибиотики в мире не вылечат эту инфекцию под моей кожей. 18 августа 1989 год Вчера мама устроила грандиозную стирку.  Она кипятила мои простыни так долго, что в доме стоял удушливый запах хлорки и пара. Она говорит, что это единственный способ убить пылевых клещей. А я стоял в дверях и думал о том, что она пытается вытравить из этой кровати не клещей, а меня самого. Мои сны. Мои мысли. Она думает, что если простыни будут белоснежными, то и под ними всё будет таким же чистым. Ни черта подобного. Мне тринадцать, и моё тело — это предатель.  Каждое утро я просыпаюсь и чувствую себя так, будто я совершил преступление. Мама заставляет меня пить витамины для укрепления духа, но никакие таблетки не могут остановить то, что происходит в штанах.  Желание коснуться себя, которое кажется мне грязнее любой сточной канавы в Дерри.

___

Я стоял под ледяной водой и смотрел на свои руки. Я ненавижу то, каким хрупким я выгляжу.  Я ненавижу эти тонкие запястья. Я хочу быть сильным. Я хочу уметь бить в морду, как Билл, или быть таким же бесстрашным, как Беверли.  Она, кстати, сегодня курила прямо при нас.  Мама бы сказала, что её легкие превращаются в черный изюм. А я смотрел на дым и думал о том, что Беверли такая настоящая. А я как пластиковая кукла в пакете. Я хочу порвать этот пакет. 25 августа 1989 год Сегодня мы снова были в Неболт-стрит.  Точнее, стояли рядом. Бен нашел какую-то информацию в библиотеке, и все выглядели такими сосредоточенными. А я... я просто хотел, чтобы это всё закончилось.  Не потому, что я боюсь клоуна (хотя я боюсь его до усрачки), а потому, что каждый раз, когда мы сталкиваемся с чем-то по-настоящему опасным, я чувствую, как мой мир рушится. Мама годами вдалбливала мне, что самая большая угроза это немытые овощи или сквозняк. А тут нечто, что может оторвать тебе руку и не поморщиться???  И самое странное? На фоне этого Клоуна мамины запреты начинают казаться мне издевательством. Если я могу умереть от когтей монстра в любой момент, какого черта я должен переживать из-за срока годности молока? Ричи сегодня постоянно лез ко мне.  Подшучивал над моей сумкой с медикаментами, спрашивал, не взял ли я с собой запасные катетеры для всех нас.  Он идиот. Я не знаю, зачем это записываю. Если мама найдет, я умру. Но просто… когда он шутит, страх отступает. Это как... как будто его тупые шутки это единственный работающий антисептик во всем Дерри. После собрания мы остались на пару минут одни.  Он достал из кармана помятую шоколадку, наполовину растаявшую, и протянул мне. — На, Эдс. Сахар в крови поднимешь, а то бледный как поганка. Я знал, что эта шоколадка лежала в его грязном кармане вместе с мелочью и, возможно, дохлым жуком. Я видел отпечаток его большого пальца на фольге. Раньше бы меня вывернуло. Я взял её. И съел. Прямо там, не вымыв руки. Ричи смотрел на меня так, будто я только что прыгнул с парашютом. — Ого, Каспбрак. Ты ли это? Или тебя подменили пришельцы? — Заткнись, Ричи, — ответил я, и внутри меня что-то щелкнуло. Это было чертовски вкусно. И я не умер. Ни через минуту, ни через час. Я пишу это сейчас, сидя на своей кровати, и чувствую вкус шоколада на губах.  И я думаю о том, что если я когда-нибудь наберусь смелости, я сделаю что-то по-настоящему безумное. Я не знаю что. Но это точно не понравится моей матери. И, честно говоря, мысли об этом это самое приятное, что случалось со мной за всё лето.

___

12 июня 1993 год Мне семнадцать, и я официально стал лучшим актером в Дерри. Оскар мне, черт возьми. Мама до сих пор не нашла этот дневник, да и честно, мне похуй если она его найдет. Она до сих пор верит, что я тот же тихий мальчик, который послушно раскладывает таблетки по ячейкам. Она не знает, что я научился открывать замок на окне абсолютно бесшумно. Она не знает, что под моей кроватью, в самом дальнем углу за коробками со старыми ингаляторами, лежит пачка сигарет. Я не курю их. Но мне нравится запах. Он напоминает мне Ричи.  Ричи купил раздолбанный Мустанг.  От него несет бензином, старым поролоном и самим Ричи. Мама говорит, что эта машина передвижная инфекционная лаборатория, лол. Сегодня мы сидели в этой колымаге у обрыва.  Было жарко, окна открыты, радио хрипело что-то из Нирваны. Ричи курил, выставив локоть в окно, и рассказывал о том, как он свалит в Калифорнию сразу после выпуска. — Поедешь со мной, Эдс? — спросил он, не глядя на меня. — Поженимся с тобой, будем жить в фургоне, жрать тако и никогда, слышишь, никогда не стирать занавески.  Я рассмеялся, но внутри всё сжалось. Я представил это так ясно: фургон, песок, жара, Ричи.  Я посмотрел на его профиль. У него изменилась челюсть, стала резче. И он больше не тот тощий пацан. Когда он потянулся за зажигалкой, его футболка задралась, и я увидел полоску кожи над ремнем джинсов. В дневнике мамы я должен был бы записать: «Участилось сердцебиение, возможна тахикардия». В моем дневнике я пишу:  Я хотел сорвать с него эту чертову футболку и трахнуть!!! Я хочу его так сильно, что это физически больно. И это не чистое чувство.  Это грязное, потное, отчаянное желание.  Я представляю, как его пальцы, испачканные в машинном масле, касаются моей шеи. Я представляю, как он затыкает мне рот поцелуем, чтобы я перестал ворчать о безопасности. Я обычный парень. У меня есть эрекция, у меня есть фантазии, от которых мамаша свалилась бы с инсультом. Но я продолжаю улыбаться ей за завтраком и пить её чертов витаминный коктейль. Я живу двойной жизнью. И одна из них та, что в этой тетради — медленно меня убивает. 4 июля 1993 год Сегодняшний День Независимости — это шутка.  Единственное, от чего я хочу быть независимым, это от собственной кожи, потому что в ней слишком тесно. В Дерри +35.  Влажность такая, что воздух можно пить.  Мама запретила мне выходить из дома до вечера, пугая тепловым ударом и солнечным грибком (она реально это выдумала?), но я сбежал.  Просто вылез через окно, пока она дремала под вентилятором. Какая же она все-таки дура.  Мы с Ричи уехали на карьер, но не туда, где все прыгают с обрыва, а на старую отмель, заросшую камышом. Там не было ни души. Только стрекозы и этот невыносимый, липкий зной. Ричи снял рубашку. Он валялся прямо на траве, подложив руки под голову. Я сидел рядом, в своей дурацкой светлой футболке, и чувствовал себя идиотом. Я схожу с ума походу. — Эдс, расслабься, — лениво бросил он, прищурившись из-за солнца. — Твоя мамуля не увидит тебя через спутник. Сними ты этот скафандр, сваришься. Я стащил футболку. Моя кожа, бледная и почти прозрачная по сравнению с его, сразу покрылась испариной. Я лег на спину, глядя в ослепительно-белое небо, и почувствовал, как трава колет лопатки.  Он лежал так близко, что я чувствовал жар, исходящий от его тела. От него каким то  дезодорантом и чем-то еще, его собственным запахом, который я узнал бы из тысячи.  Мой мозг, обученный классифицировать симптомы, выдал: «Объект рядом. Пульс 110. Дыхание сбивчивое». Бред. Я повернул голову. Ричи смотрел на меня. Не смеялся, не кривлялся. Он тогда снял очки и о боже, он такой красивый без них. Плюс он смотрел на меня так… В этом взгляде не было ничего чистого.  — У тебя на плече какая-то дрянь, — прошептал он. Он протянул руку и коснулся моей кожи. Его пальцы были шершавыми, горячими. Он не просто смахнул воображаемое насекомое — его ладонь задержалась на моем плече чуть дольше, чем нужно для простого жеста. Он медленно провел большим пальцем по моей ключице. У меня внутри всё просто взорвалось. Это было похоже на короткое замыкание.  В голове пронеслась картинка: я хватаю его за руку, притягиваю к себе, и мы просто катаемся по этой пыльной, грязной траве, целуемся и плевать на всё. Я хотел, чтобы он коснулся меня везде. Чтобы он оставил свои отпечатки на моей коже, как клеймо. Я обычный парень. И в этот момент я хотел Ричи так сильно, что мне стало физически плохо. — Эдс? — голос у него был сорванный. Я дернулся и сел, обхватив колени руками. Страх оказался сильнее желания. Страх, что он поймет. Что он увидит, какой я на самом деле грязный внутри. — Нам пора, — буркнул я, натягивая футболку на влажное тело. Ричи еще долго лежал неподвижно, глядя в небо. Потом он просто хмыкнул, надел свои очки и снова стал тем самым Ричи.  Но я то знаю. Я видел ту искру. О господи. Но кстати, в бога я не верю. Атеистам вообще можно такое говорить, типа «господи» или «боже»? Короче, я ненавижу свою трусость. Я ненавижу эти стены. Я хочу, чтобы 4 июля было моим днем независимости от Сони Каспбрак, но пока что нихуя! 28 августа 1993 год Завтра я уезжаю.  Мама упаковала мои чемоданы так, будто я отправляюсь в зону отчуждения. В каждом кармане — санитайзер. В каждой сумке — памятка, что делать при аллергии. Ребята заезжали попрощаться, но после оставили нас наедине с Ричи.  Мы стояли у его машины, и это было самое дерьмовое прощание в истории человечества. Мы оба вели себя как идиоты. — Не сдохни там от микробов, Каспбрак, — сказал он, пиная колесо своей машины. — А ты не разбейся на своей колымаге, Тозиер, — ответил я. Мы смотрели друг на друга слишком долго.  У меня в горле стоял ком. Я хотел сказать: «Я останусь и никуда не поеду» Или «Езжай со мной». Или хотя бы «Я буду писать тебе каждый день». Но я ничего не смог выдавить из себя!  Он вдруг шагнул вперед и быстро, почти грубо, обнял меня. От него пахло сигаретами и дорогой.  Я уткнулся носом в его плечо и на мгновение забыл, как дышать. Мне хотелось рыдать. — Увидимся, Эдс, — прошептал он мне в макушку. И уехал. Мне было так больно, я такой дурак, теперь точно ничего не получится. Конкретно сейчас я чувствую странное опустошения. И что теперь делать блять?  Я стою в своей комнате. Здесь слишком чисто. Слишком тихо. Я смотрю на этот дневник. В нем вся моя настоящая жизнь. Мои грязные мысли, мои страхи, моя любовь, которой нет места в реальности. Мама зовет меня ужинать. Она приготовила куриный бульон. Ненавижу этот ебучий бульон. 10 октября 2012 год Я не открывал этот дневник пятнадцать лет.  Я нашёл его сегодня утром, когда перекладывал коробки в кладовке нашей новой квартиры в Верхнем Ист-Сайде.  Он лежал на самом дне, обёрнутый в три слоя полиэтилена, старая привычка, которую я так и не изжил. Я открыл его и... Боже. Запах старой бумаги ударил в нос, и на секунду мне показалось, что я снова тот тощий парень с ингалятором, задыхающийся от жары в Дерри. Сейчас я взрослый мужчина. Успешный страховой агент. У меня есть медицинская страховка с лучшим покрытием, годовой абонемент в закрытый спортзал и жена. Майра. Мама бы её обожала.  Иногда, когда Майра заходит в комнату и начинает поправлять мой воротник или спрашивает, не забыл ли я принять омега-3, у меня по спине пробегает холодок.  Это как дежавю, от которого невозможно проснуться.  Майра — это чистота возведённая в абсолют.  Она пахнет лавандовым кондиционером и кремом для рук. Она безопасная. Она мой персональный санитайзер от реальности. Я женился на ней, потому что она была понятной. Потому что с ней мне не нужно было чувствовать ту обжигающую, грязную правду, которую я когда-то выплескивал на эти страницы. С Майрой мой пульс всегда в норме. Но сегодня я прочитал свои записи про Ричи.  Про то лето. Про то, как я хотел его коснуться. Я закрыл дневник и посмотрел на свои руки. Они чистые. Идеально чистые. Но под кожей я чувствую зуд. Тот самый, из 89-го года.  Я живу в Нью-Йорке, городе, где миллионы людей, миллионы возможностей... а я чувствую себя так, будто я всё ещё заперт в той детской комнате, где окна закрыты наглухо. Ричи Тозиер.  Я даже не знаю, где он. Слышал, он стал комиком. Наверное, всё так же несет херню и носит дурацкие очки. Я стёр его номер, я забыл его голос... или я так себе вру. Я смотрю на Майру, спящую на соседней половине кровати, и мне хочется кричать.  Моя жизнь — это плацебо.  Я принимаю её каждый день, три раза в день, после еды, и жду, когда мне станет лучше. Но мне не становится. Я спрятал дневник обратно. Подальше. Под пачки новых рецептов. Потому что если я продолжу читать, я могу совершить что-то непоправимое.  Например, вспомнить, каково это, дышать по-настоящему. 14 января 2015 год Сегодня был корпоратив. Много людей, много фальшивых улыбок, много алкоголя, который я почти не пью. Я зашел в уборную, чтобы вымыть руки (в третий раз за вечер), и замер перед зеркалом.  На меня смотрел мужчина в дорогом костюме, с аккуратной стрижкой. Идеальный Эдвард Каспбрак. Но в отражении, за моим плечом, мне на секунду померещился Ричи. Тот, 17-летний.  Он стоял, прислонившись к кафельной стене, курил свою вонючую сигарету и ухмылялся: «Ну что, Эдс? Хороший костюмчик. Мамуля выбирала?» Я обернулся — никого. Только запах дорогого мыла и шум воды. Я схожу с ума.  Моя одержимость не исчезла, она просто мутировала. Она стала скрытой инфекцией, которую не берет ни один антибиотик.  Я думаю о нем, когда занимаюсь сексом с Майрой. Я представляю его руки вместо её рук. Это отвратительно. Это предательство. Но я не могу остановиться. Мои мысли стали взрослее. Теперь это не просто мечты о поцелуе.  Это фантазии о том, как мы трахаемся в каком-нибудь грязном мотеле, где на простынях пятна, а в воздухе стоит запах табака. Где нет правил. Где я могу быть грубым, могу быть настоящим, могу содрать с себя эту маску правильного мальчика вместе с кожей. Я ненавижу свою чистоту. Я ненавижу этот Нью-Йоркский лоск. Иногда я открываю ютуб и ищу его выступления.  Я смотрю, как он кривляется на сцене, и чувствую, как в груди начинает давить. Он не изменился. Он всё такой же громкий. И он всё так же далеко от меня. Майра зашла в ванную и спросила, почему я так долго. Я ответил, что просто засмотрелся на пятно на галстуке. Она тут же начала его оттирать. Я стоял и терпел её прикосновения, а в голове звучал голос Ричи. «Дыши, Эдс. Просто дыши». Я не дышу, Ричи. Я просто имитирую жизнь. 29 мая 2016 год Я пишу в этом дневнике раз в год, смешно. Мне снова приснился Дерри. Но это был не тот Дерри, который в реальности. Это был город из моих записей. Мы были на карьере. Ричи был голым. Он стоял в воде и звал меня. Я подошел к кромке, и вода была черной, как смола. Я знал, что там зараза. Я знал, что там смерть. — Прыгай, Каспбрак! — кричал он, и его смех разносился эхом над пустошью. — Стань наконец грязным! Я прыгнул. И когда я коснулся воды, она оказалась теплой, как кровь. Я чувствовал его руки на своем теле, я чувствовал, как он тянет меня на дно, и это было самое лучшее ощущение в моей жизни. Никакого страха. Никакой астмы. Только он. Я проснулся в холодном поту. Рядом сопела Майра. В комнате работал увлажнитель воздуха с ионизатором. Я сел на кровати и заплакал. Тихо, чтобы она не услышала.  Я плакал по парню, который так и не осмелился спрыгнуть. Который выбрал безопасность вместо жизни. Завтра я пойду на работу. Я буду продавать страховки от несчастных случаев. Но кто застрахует меня от этой пустоты внутри? 15 июля 2016 год Звонок раздался в три часа ночи.  Майра даже не пошевелилась, она выпила своё снотворное, ровно в 22:30, как и каждый вечер. А я лежал и смотрел в потолок, вслушиваясь в гудение ионизатора, когда экран телефона на тумбочке взорвался светом. Майк Хэнлон. Имя на экране выглядело как призрак. Оно вызвало мгновенную тошноту, настоящую, физическую. Все те барьеры, которые я строил годами, все эти слои стерильности и рациональности дали трещину. — Привет, Майк, — прошептал я. — Пора возвращаться, Эдди. Оно вернулось. Короткая фраза, а я уже чувствую запах канализации.  Я чувствую, как в легких закипает старая, забытая астма. Но самое страшное было не это. Самое страшное, это мысль, которая вспыхнула в голове сразу после страха смерти: «Он тоже там будет». Ричи. Я собрал вещи за десять минут.  Майра проснулась, начала причитать, предлагать вызвать врача, говорить, что я не в состоянии ехать один в этот захолустный городишко. Она пыталась застегнуть мою куртку. Я оттолкнул её руки. Не грубо, но твердо. — Мне нужно ехать, Майра. Она смотрела на меня так, будто у меня выросла вторая голова.  Чистенький, предсказуемый Эдди Каспбрак впервые в жизни не спросил разрешения. Я еду в Дерри.  Я еду навстречу монстру, который хочет меня сожрать, и человеку, который уже давно это сделал. 16 июля 2016 год Я сижу в туалете китайского ресторана. Я закрылся в кабинке, потому что мне нужно пять минут, чтобы просто не упасть в обморок. Я только что видел его. Он сидит там, за круглым столом, рядом с Биллом и Беверли. Ричи Тозиер. Взрослый. Почти сорок лет. На нем дурацкая рубашка, он всё так же поправляет очки, и он... он выглядит как воплощение всего, от чего я бежал. Когда я вошел, наши взгляды встретились.  На секунду в ресторане стало очень тихо, хотя там играла музыка. В его глазах промелькнуло что-то. Узнавание, шок и та самая насмешка, которая всегда была его защитой? — Каспбрак! — выкрикнул он. — Ты всё еще пользуешься детской присыпкой или перешел на профессиональный тальк? Все засмеялись. А я... я чуть не задохнулся. Не от болезни. От того, как сильно мне захотелось подойти и ударить его. Или обнять. Или и то, и другое сразу. Он выглядит помятым. У него мешки под глазами, и он пахнет кофе и перелетом.  Он все тот же хаос. И он это полная противоположность моей упорядоченной жизни с Майрой.  И, о боже, как же я этого хотел. За столом он не затыкался ни на минуту. Он отпускал шутки ниже пояса, он издевался над Майком, он вел себя как последний придурок. И каждый раз, когда он случайно (или нет?) касался моей руки, когда тянулся за печеньем с предсказанием, по моей коже проходил электрический разряд. Я смотрел на его пальцы. Взрослые, мужские пальцы. Я представлял, как эти руки касаются меня. Не так, как в 17 лет на отмели, робко и страшно. А по-настоящему. Грубо. Одержимо. Я обычный человек. Я подросток, запертый в теле сорокалетнего мужчины. У меня в голове сейчас такие образы, что если бы Майк Хэнлон мог читать мысли, он бы выгнал меня из Дерри прямо сейчас.  Я хочу затащить Ричи в какой-нибудь темный угол этого проклятого города и вытрясти из него всё то напряжение, которое копилось во мне 27 лет. Мы здесь, чтобы убить Клоуна. Но я чувствую, что это Клоун — лишь повод.  Я здесь ради него. Я всегда был здесь ради него. Я выхожу из кабинки. Я вытираю руки салфеткой, выбрасываю её в урну и смотрю на себя в зеркало. Моё лицо горит. — Соберись, Каспбрак, — шепчу я себе. — Ты приехал сюда умирать, а не влюбляться заново. Но я знаю, что это ложь. Это одно и то же. Запись в блокноте (вырванный листок из отеля) Почти полночь. Мы все разошлись по номерам. Завтра нам идти на Нейболт-стрит. К дому, который я ненавижу больше всего на свете. Ричи зашел ко мне десять минут назад. Сказал, что ему нужны «колеса от нервов», хотя я знаю, что у него своих навалом. Мы стояли в тесном коридоре отеля «Дерри Инн». — Ты изменился, Эдс, — сказал он, прислонившись к косяку. На нем не было его сценической маски. Просто усталость. — Стал... серьезным. Скучным. Женатым. — А ты остался ребенком, Ричи, — ответил я, хотя сердце колотилось в горло. — Громким и невыносимым. Он подошел ближе. В коридоре пахло пылью и старыми коврами. — Но ты всё равно приехал, — прошептал он. — Ради чего? — Ради нас, — сказал я. Он хотел что-то ответить, я видел, как его губы дрогнули. Но он просто хлопнул меня по плечу. — Не умри там завтра, ладно? А то кто будет слушать мои шутки про твою мамку? Он ушел, а я остался стоять. Я не боюсь Пеннивайза.  Я боюсь того, что завтра всё закончится, а я так и не скажу ему правду. Я не хочу умирать таким. Я хочу, чтобы в конце было только это — его голос, его запах и эта безумная, грязная, прекрасная одержимость, которая была единственным реальным чувством в моей жизни. Я прячу этот листок в карман.  Если я не вернусь, пусть Ричи его найдет. Или пусть он сгорит вместе со мной в той яме. Завтра всё решится.

___

Темнота в логове Оно не просто отсутствие света. Это осязаемая субстанция, липкая и тяжёлая, как мазут. Она забивается в поры, липнет к волосам, проникает в лёгкие вместе с каждым свистящим вдохом. Эдди Каспбрак стоит в самом центре этого кошмара. Его дорогая куртка из Нью-Йорка испачкана грязью, лицо осунулось, но в руках — ржавый кусок прошлого. Арматура. Он слышит, как Ричи кричит его имя. В этом крике столько отчаяния, что оно перекрывает гул логова.  Эдди знает, что он должен сделать. Он видел это в своих снах, он писал об этом в дневнике, который сейчас лежит в его сумке наверху, брошенный, как старая кожа. «Я не трус. Я не хрупкий. Я — это я». Он делает выпад. Сталь входит в монстра, и на секунду Эдди чувствует экстаз — такой же острый, как тот поцелуй, который он так и не решился украсть у Ричи.  Он чувствует себя живым. По-настоящему грязным, окровавленным и свободным. А потом мир переворачивается. Удар. Хруст. Холод. Он висит на каменном выступе, и его собственная кровь кажется ему странно чужой. Она не стерильная. Она тёплая и пахнет железом. Он смотрит вниз и видит Ричи. Ричи, который не шутит. Ричи, чьё лицо искажено такой мукой, какую не сможет сыграть ни один актёр в мире.  Его руки, эти длинные пальцы, о которых Эдди писал ночами, теперь судорожно пытаются удержать его жизнь, уходящую сквозь пальцы. Мысли Эдди. (За секунду до) Вот оно. Мой финал. Мой День Независимости. Ричи... Если бы ты знал. Если бы ты только мог заглянуть в ту синюю тетрадь под моей кроватью или в те записи, что я прятал от Майры. Там нет графиков здоровья. Там только ты. Я смотрю на тебя и хочу сказать, что все эти 27 лет я был мертв.  Что Нью-Йорк, страховки, витамины и белые простыни это была затянувшаяся кома.  Я проснулся только здесь, в этой вонючей яме, потому что здесь ты снова назвал меня Эдсом. Я вижу, как ты плачешь. Не надо, Ричи. Пожалуйста. Я хочу, чтобы ты помнил меня не как бабочку, пришпиленную к камню. Я хочу, чтобы ты помнил, что я был обычным парнем. У которого были грязные мысли. Который любил тебя до безумия, до тахикардии, до самого последнего вздоха. Ты боишься этой крови? Не бойся. Это всего лишь биологическая жидкость. Но в ней — вся моя правда. В ней нет ни капли той лжи, которой меня кормила мать. Я хочу обнять тебя. Я хочу почувствовать запах твоих сигарет. Хочу поцеловать тебя. Я хочу, чтобы ты знал, что ты — единственный микроб, от которого я никогда не хотел избавляться. Но если я скажу это сейчас... если я признаюсь в любви здесь, в этой луже дерьма и смерти, ты никогда не сможешь жить дальше.  Ты задохнёшься от этой тяжести так же, как я задыхался в Дерри. Мне нужно избавить тебя от этого. Я должен оставить тебе лазейку.  Твой смех — это твой единственный щит.  Я выкую тебе последний кусок брони.

___

Эдди чувствует, как жизнь вытекает из него, оставляя лишь звенящую пустоту.  Он видит лицо Ричи совсем близко. Оно мокрое от слёз. Ричи что-то лепечет, его голос дрожит, он умоляет его не уходить. Эдди собирает остатки сил. В последний раз он смотрит на губы Ричи — те самые, о которых он мечтал в подростковом возрасте на отмели под палящим солнцем. Он улыбается. Это самая честная улыбка в его жизни. — Ричи... — шепчет он, и кровь пузырится в углах его рта. — Да, Эдс? Что? Я слушаю, я здесь! Эдди делает вдох, который раздирает его лёгкие, и выплёвывает свою последнюю, великую, защитную ложь.  Ложь, которая спасёт Ричи Тозиера. — Я... я твою мамку трахнул. В глазах Ричи вспыхивает шок. Непонимание. И на долю секунды, тот самый знакомый блеск, сквозь который пробивается истерический смешок. Эдди закрывает глаза. Он чувствует, как тьма забирает его, но теперь она не пугает.  Она пахнет дождём, летом 89-го… Он умирает абсолютно счастливым. Потому что в этом грязном, вонючем логове, на пороге смерти, он наконец-то стал самим собой. И темнота поглощает всё. Ричи Тозиер. 17 апрель 2017 Дерри перестал сниться Ричи всего неделю назад, но реальность была немногим лучше. Жизнь в Лос-Анджелесе казалась выцветшей фотографией, которую забыли под прямыми солнечными лучами. Ричи вернулся к выступлениям, он снова шутил, снова скалился в микрофон, и люди смеялись. Они не видели, что за стеклами его очков — выжженная пустыня. Он обещал себе не трогать вещи Эдди. Но сумка Каспбрака, которую Майк вынес из того проклятого дома, стояла в углу его спальни как неразорвавшаяся бомба. Сегодня Ричи сдался. Он сел на пол, чувствуя, как мелко дрожат пальцы. Сумка пахла антисептиком — этот запах теперь был для Ричи самым дорогим и самым невыносимым в мире. Он вытряхнул содержимое на ковер: запасные ингаляторы, салфетки, бесконечные баночки с таблетками… и тетрадь. Темно-синяя, в твердом переплете. «Журнал здоровья». Ричи усмехнулся, вытирая глаза рукавом. — Даже в ад взял с собой список лекарств, да, Эдс? Ты неисправим. Он открыл первую страницу. Ожидал увидеть графики температуры. Ожидал записи о пульсе. Но взгляд зацепился за корявое: «Мама говорит, что мир снаружи — это чашка Петри… Но я буду писать здесь правду». Ричи замер. Он читал час. Может, два. Время перестало существовать. Он читал про лето 89-го, про отмель, про разбитую губу. Он читал про то, как Эдди смотрел на него, когда он снимал футболку у карьера. Каждое слово впивалось в Ричи раскаленной иглой. «Я хочу Ричи Тозиера. Я хочу, чтобы он перестал шутить и просто сделал то, о чем сказал…» Ричи завыл, глухо, вцепившись пальцами в волосы. Он вспомнил ту шутку в аптеке про поцелуи. Он вспомнил, как Эдди убежал. Он-то думал, что просто достал его своими приколами, а Эдди в это время… Эдди в это время сгорал заживо. Он листал дальше. 1993 год. «Я хотел сорвать с него эту чертову футболку и трахнуть!!!» Ричи задохнулся. Его маленький, чистенький, правильный Эдс. Его Эдс, который оказался смелее, честнее и грязнее его самого. Который любил так сильно, что эта любовь не помещалась в его узкую грудную клетку. Последним был вырванный листок из отеля. Который лежал скомканным возле дневника. «Я не хочу умирать таким. Я хочу, чтобы в конце было только это — его голос, его запах…» Ричи закрыл тетрадь и прижал её к груди, раскачиваясь из стороны в сторону. Теперь он понял всё. Каждое слово в той чертовой яме. Последняя шутка Эдди не была шуткой. Она была актом милосердия. Эдди знал, что Ричи не выдержит правды. Эдди знал, что если он признается в любви, Ричи никогда не сможет уйти от его трупа. Он дал ему эту «мамку», чтобы Ричи мог зацепиться за смех, чтобы он мог дышать. — Ты чертов герой, Каспбрак, — прохрипел Ричи в пустоту комнаты. — Ты самый грязный, самый лживый и самый лучший герой в мире. Он встал, подошел к зеркалу и посмотрел на свое отражение. На нем была старая рубашка, на рукаве которой всё еще виднелось бурое пятно — кровь Эдди, которую он так и не смог до конца отстирать. Ричи взял маркер и подошел к стеклу. Его рука не дрожала. Он медленно вывел на зеркале две буквы, которые Эдди Каспбрак так и не решился произнести вслух, но которыми пропитана была каждая страница его тайной жизни. «R + E» Ричи прикоснулся губами к холодному стеклу, прямо там, где буквы пересекались. — Я тоже, Эдс, — прошептал он, и его слезы наконец-то смыли последнюю стерильность с его лица. — Я тоже бы тебя трахнул. Прямо там, в этом гребаном Мустанге. В Лос-Анджелесе начинался закат. Воздух был пыльным и горячим. Ричи Тозиер открыл окно настежь, впуская в комнату весь шум, всю грязь и всю жизнь огромного города. Он просто продолжил дышать — за двоих.